Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 14
Огонь, вода и список подозреваемых

20–21 августа (1–2 сентября) 1872 года.

Воскресенье переходит в понедельник

1

– Думаю, вы и сами уже поняли, что исчезновение госпожи Полугарской – продуманный спектакль, – сказал Иван, повернувшись к Агриппине Федотовой. – И постановщик хотел создать видимость, будто кто-то посторонний получил доступ ко всем усадебным ключам. Или, возможно, к какому-либо конкретному ключу. Я только не могу постичь, с какой целью была осуществлена эта постановка.

«И почему её завершающий этап совпал с моментом, когда в Медвежий Ручей приехала Зина», – прибавил он мысленно.

Минуту назад они с Агриппиной Ивановной разрешили Афанасию Петровичу Воздвиженскому отправляться домой. Тот припустил прочь такой резвой рысью, словно вновь пытался догнать почтового голубя. Так что теперь лишь они двое оставались возле зиявшего в ограде просвета.

– Чтобы это постичь, тебе, Иван Митрофанович, надобно попасть в усадьбу, – заметила Агриппина. – Очень жаль, что Прасковья так сглупила! Нам её помощь сейчас ох как пригодилась бы!

Зинина бабушка прищурила свои чёрные, темнее подступающего вечера, глаза и оглядывала теперь усадебную ограду – явно прикидывала что-то.

– А вы не думали о том, – спросил Иван, – что с заходом солнца вся эта катавасия может прекратиться сама собой? Если тут лютует солнечный огонь-Сварожич, то срок его полномочий должен бы истечь после заката.

Агриппина только головой покачала.

– Но вы в это не верите, – констатировал Иван.

– Не верю, – признала Зинина бабушка. – Те силы, которые тут пробудились, вряд ли просто возьмут, да и снова уснут.

– Хорошо, но вы ведь говорили: каждый вечер в Медвежьем Ручье уже много лет проливается дождь. Так, может, если он будет и сегодня, то стены огненной ловушки в нём просто растворятся? Даже если эта ловушка никуда не денется, когда солнце зайдёт.

– Если дождь будет и сегодня… – повторила за ним Агриппина, потом сказала: – Сомневаюсь я, что он пойдёт сам собой. Но есть способы ему поспособствовать. Возвращаемся к воротам!

2

Зина до сумерек сидела в столовой возле одного из окон, выходивших во двор. Это окно – как и другие в доме – было закрыто на все шпингалеты. Что, впрочем, не помогало: жара уже пропитала всю усадьбу насквозь. Сочилась изо всех стен. И даже подоконник, на который дочка священника опиралась локтями, был горячим, как заверения лжеца.

Но девушка от окна не отходила – ждала возвращения Николая Павловича. А ещё ждала дождя, который должен был пойти после заката. И, разумеется, ждала, не произойдёт ли чудо: не появится ли возле дома Ванечка?

Рядом с ней сидел в полудрёме на подоконнике Эрик Рыжий. Тоже ждал. Но ни того, ни другого, ни третьего они не дождались.

Узреть им предстояло иное.

Когда часы на лестнице пробили девять раз – хрипло, ржавым басом, – в конце двора воздух пошёл вдруг змеистой зыбью. В той стороне находился ледник, куда поместили тело Левшина-старшего. И стояли вразброс хозяйственные постройки, где сейчас, вероятно, никого из прислуги не было. Так что никто, кроме самой Зины и Эрика, не увидел, как от земли примерно на высоту человеческого роста начали подниматься яркие, будто осенние цветы, сполохи света. То есть это поначалу девушка решила, будто видит свет. Но быстро осознала свою ошибку: из-под земли змеиными языками начал сочиться огонь.

Зина охнула и отпрянула от окна – уже представляя себе, как пламя побежит вприпрыжку по сухой траве и в мгновение ока доберётся до стен дома. В ушах у девушки снова зазвучали слова утреннего пророка-невидимки: «Вы все изжаритесь заживо!» А Эрик Рыжий, который до этого лежал, подвернув под себя лапы, резко вскочил, выгнул спину дугой и даже не мяукнул – издал низкое протяжное гудение. Шерсть его поднялась дыбом, и кот иллюзорно увеличился в размере раза в полтора. Явно приготовился устрашать неведомых недругов.

Однако никаких огневушек-поскакушек во дворе не появилось. Этот огонь, как ни странно, ничего не поджигал, по крайней мере – пока. Сухая трава, которой он касался, просто-напросто чернела – не загоралась, а белёные стены ледника всего лишь покрывались сажей.

– Любаша! – крикнула было Зина. – Нужно предупредить…

Но закончить фразу она не успела. Во-первых, языки пламени сами собой втянулись обратно в землю, не причинив сколько-нибудь существенного вреда. А во‐вторых, девушке послышалось, что на небольшом отдалении, где-то на краю усадьбы, возник влажный шелест: шум дождя. И она затаила дыхание, ловя эти звуки.

3

Агриппина Федотова держала в руках вылепленного ею глиняного человечка. Выглядел он так, что ухмылялись и городовые, полулежавшие на траве возле усадебных ворот, и Алексей, который сидел, устало ссутулившись, на облучке тройки. Да и сам Иван Алтынов едва подавил смешок, когда получасом ранее Зинина бабушка изваяла этакую фигуру из глины, за которой пришлось ехать к гончару в Троицкое. Купеческий сын при виде действий Агриппины поначалу решил: та вознамерилась создать подобие голема. Однако он не угадал.

Впрочем, не угадал он и насчёт другого. Огненная завеса, окружавшая Медвежий Ручей, после захода солнца никуда не исчезла – всего лишь перешла в другую ипостась. Теперь она являла собой слой огня, который горел, ничего вокруг не сжигая. И потому не было ни малейшей надежды, что он погаснет, когда иссякнет то, что его питает. Пожалуй, ширина новой огненной завесы составляла не более двух-трёх вершков; однако поднималась она так высоко, что верхушки вековых лип, росших рядом, просвечивали сквозь лучезарную чадру. Иван, быть может, счёл бы эту картину красивой – если бы от жара, источаемого огненной стеной, у него не начали слезиться глаза.

Ошибся он в своих расчётах и когда надеялся на ночной дождь в усадьбе. Никакие осадки на землю не пролились – как и предполагала Агриппина. Однако теперь она явно собиралась исправить положение.

Глиняная фигура, которую Зинина бабушка положила на небольшой травяной пригорок, размером была примерно с новорождённого младенца. Однако изображала она вовсе не ребёнка: являла собой уменьшенную копию взрослого половозрелого мужчины. Хотя, конечно, не вполне пропорциональную: с фаллосом таких размеров, что он вздымался вверх на добрых пол-аршина. Как видно, такое оснащение мнимого голема составляло неотъемлемую часть Агриппининого обряда.

Рядом с глиняным человечком, явно страдавшим приапизмом, Зинина баушка поставила деревянную шайку, до краев наполненную водой. Позаимствовала её на постоялом дворе в Троицком, где они сняли для себя комнаты. И теперь, бережно взяв псевдоголема двумя руками, она его в эту шайку погрузила – опустила на самое дно. А потом, несказанно удивив Ивана, начала голосом плакальщицы приговаривать:

– Ой, Герман, Герман! Умер Герман от засухи ради дождя! [17]17
  Подобный обряд вызывания дождя действительно существовал.


[Закрыть]

Купеческий сын с трудом удержался, чтобы не спросить, почему она нарекла маленького Приапа именно Германом? Но прерывать ведунью явно не следовало ни под каким видом. Тем более что по лицу её потекли самые натуральные, неподдельные слёзы. Вытащив так называемого Германа из воды, она подержала его несколько секунд над шайкой, а потом утопила повторно – с той же присказкой. После чего совершила это действо ещё раз. И ещё. И ещё.

Поначалу ничего не происходило. И купеческий сын решил уже: обряд Агриппины не принёс никакого результата. Но после шестого или седьмого погружения глиняного человека в воду ощутил вдруг на своём лице дуновение свежего ветерка. Влажного ветерка. Так что жар, исходивший со стороны усадьбы, сделался почти терпимым. Алексей тоже что-то такое почуял: запрокинул лицо к темнеющему небу, стал пристально в него вглядываться.

Агриппина тем временем продолжала творить своё ведовство. И вот – Иван увидел, как с запада, где по небу ещё бродило красноватое закатное сияние, к ним стало приближаться плотное пятно густо-синего цвета. Оно чуть ли не летело по небу. Так что купеческий сын подумал даже: а может, это не дождевая туча, а огромная стая большекрылых птиц? Однако потом в подбрюшье этого пятна разом просияло с полдесятка несоразмерно больших молний. Казалось, они стремятся пробить насквозь саму ночную тьму, пронзая её зигзагами.

А затем – затем хляби небесные разверзлись. И с высоты на землю хлынул даже не ливень, а как будто невесть откуда взявшийся горный поток. Запряжённые в тройку лошади взволнованно заржали. Алексей натянул поводья, но продолжал при этом запрокидывать лицо – с наслаждением подставляя его дождю. Агриппина прекратила наконец макать Германа в шайку – с величайшим пиететом положила его на траву рядом с собой. А сам купеческий сын блаженно раскинул руки, позволяя дождю промочить себя до последней нитки.

Вот только длилось его блаженство недолго – лишь до того момента, как он поглядел на городовых, изнывавших за воротами усадьбы. И взиравших на потоки дождя с выражением вожделеющей зависти. Ибо там, где они находились, ни капли влаги с небес не пролилось.

4

Зина видела, как небо рассекают молнии; света в столовой она так и не зажигала. И слышала раскаты грома – совсем не отдалённые. Но что было в них проку, если налетевшая гроза даже краешком своим не зацепила Медвежий Ручей? Котофей, который так и не успокоился после тех непонятных вспышек во дворе, теперь соскочил с подоконника и принялся метаться по столовой – словно просил, чтобы его выпустили. Однако Зина уж точно не могла позволить, чтобы Рыжий выскочил из дому – и сгинул бы потом в недрах адской усадьбы.

– Нет, малыш, – сказала она, – раз уж дождь у нас не пошёл, то мы пойдём – спать.

Да и то сказать: ни крайнее беспокойство о Ванечке и Николае Павловиче, ни давешние угрозы невидимки возле пруда, ни воспоминания о чудовищном и необъяснимом происшествии с Прасковьей не помешали бы сейчас Зине уснуть непробудным сном. Ей казалось: за один этот день она устала больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Если бы только не донимала её одна мысль…

Девушка глянула на флигель, в котором заперли титулярного советника Левшина. Единственное окно, которое было в нём зарешёчено, оставалось тёмным. И Зина подумала: надо бы всё-таки отнести титулярному советнику лампу или канделябр со свечами. Но посылать с этим поручением Любашу она ни за что не стала бы. А кроме неё, никого сейчас в доме с Зиной не находилось. И девушка подумала: придётся господину Левшину посидеть без света.

В конце концов, городовым, которые несли караул возле ворот, было куда хуже: они весь день пробыли на жаре и сейчас оставались под открытым небом. Впрочем, ненадолго оба они всё же приходили в дом – сказали, что на это время покараулить ворота вызвался прибывший с Ванечкой Алексей. Полицейские служащие взяли с собой еды и питья, а потом вернулись обратно. И Зина порадовалась, когда узнала, что они были здесь тогда, когда сама она находилась в своей дневной экспедиции. И относительно ареста полицейского дознавателя с ними объяснялся Николай Павлович. Любаша сказала: городовые пришли за провизией, когда барин уже выходил из дому – спешил проверить свою непонятную догадку.

– Но почему, почему вам вздумалось секретничать, господин Полугарский?.. – прошептала девушка.

Но и досада на родственника не отбила у неё охоту улечься спать. Она думала, что завтра Ванечка отыщет способ попасть в усадьбу. Непременно отыщет. А пока она держала при себе пистолет господина Левшина, так и завернутый в салфетку. И ещё – с ней был Рыжий, который уж точно проснётся, если возникнет новая опасность.

Зина подхватила Эрика под брюхо, пусть тот всем своим видом и выразил недовольство, и так, с котом в одной руке, с пистолетом, обмотанным салфеткой, – в другой, вышла из столовой и направилась в свою комнату. Но ступала она медленно, будто примериваясь при каждом шаге к доскам пола. И не потому, что в коридоре был темно: Любаша зажгла там масляные лампы.

А на полпути к своей комнате девушка остановилась. И целую минуту стояла, размышляя. После чего развернулась на каблуках и чуть ли не бегом устремилась в кабинет Николая Павловича. Та самая мысль, что не давала ей покоя, всё-таки возобладала.

5

Иван Алтынов услышал странное, какое-то протяжное шипение. И поглядел на огненную чадру вокруг Медвежьего Ручья – решил, что это шипит вода, соприкасаясь с её раскалённой поверхностью. Да, вода и вправду испарялась, и клубы пара поднимались к небу. Однако пара этого образовывалось не так уж много: вода явно проигрывала в схватке со стихией огня. И водяное шипение, если и присутствовало, было едва слышным.

А громкий, протяжный звук, напоминавший одно бесконечное «ч-щ-щ-щ…», исходил от самой земли. Струи дождя вздымали там поток брызг, состоявших из земли и пыли. Так что Иван пару минут не мог разглядеть, что именно там шипит. А когда разглядел, то понял, что правильнее было бы сказать: кто именно.

Непроизвольно Иван сделал шаг в сторону усадебной ограды. Потом – ещё один. А на середине третьего шага застыл. Но лишь потому, что услышал позади себя предостерегающий возглас Агриппины. Он хотел отвести взгляд от зрелища, которое ему открылось, – и осознал, что не может этого сделать. Всё, что ему удалось, – прижать ладони к ушам, чтобы отделить себя от (змеиного) бесконечного шипения.

Это действительно были змеи. Только совсем не такие, каких можно было бы прижать палкой к земле или размозжить им головы камнем. Ибо змеиными у этих сущностей являлись только очертания. Состояли же их тела не из плоти под чешуйчатой кожей, а всё из того же огня. Извиваясь, они явно пытались выползти за пределы усадьбы. Однако что-то их останавливало. Возможно, чугунная ограда служила неодолимым препятствием для инфернальных тварей, которые, как известно, не выносят железа.

– Это что же – само адское пекло хочет сюда пробиться? – прошептал Иван. – Но почему – сюда?..

Увидели, что происходит, и городовые: подошли к ограде почти вплотную.

– Эй! – Купеческий сын перестал зажимать руками уши – замахал полицейским служакам. – Отойдите оттуда! Немедля!

Но городовые либо его не услышали, либо придали его словам так же мало значения, как и нынче утром. Они взирали на огненных змей с откровенным любопытством. Размером те были не больше крупных ужей и явно не внушали ужаса служителям порядка. По крайней мере, до того момента, как одна из тварей не выбросила своё длинное тело внутрь усадьбы. И не обвила двойным кольцом сапог одного из городовых.

Тот моментально это заметил, резко взмахнул ногой, и, если бы на его щиколотку заползла обычная змея, он вполне мог бы сбросить её. В некотором роде он и эту змею сбросил. Но в сторону она отлетела одновременно со ступнёй городового: огненный жгут отчекрыжил её вместе с сапогом.

Полицейский служащий ещё секунду или две сохранял вертикальное положение, будто тело его отказывалось признать факт случившегося. Но потом всё-таки потерял равновесие: сел прямо там, где стоял. Он не кричал, не катался по земле от боли – смотрел ошалело на часть своей ноги, которая больше не являлась её частью. А потом протянул руку – явно вознамерился поднять с земли отсечённую ступню.

В этот момент он мог бы лишиться и руки: огненный уж успел размотаться, и ему ничего не стоило обвиться теперь вокруг запястья городового. Но напарник у того, по счастью, оказался не дурак и не робкого десятка. В мгновение ока он подскочил к своему покалеченному товарищу, подхватил его под мышки и отволок в сторону за миг до того, как сияющая огненная лента совершила новый бросок.

Тут только бедняга, лишившийся ноги, и испустил крик ужаса и боли. Впрочем, больше в этом крике всё же оказалось потрясения. Да и сам купеческий сын едва мог поверить в произошедшее. Он ждал, не предпримет ли змея-пила новую атаку, но нет: по какой-то причине преследовать свою жертву она не стала. Да и к отсечённой человеческой ноге не проявила никакого интереса. Просто-напросто вернулась обратно к ограде – туда, где дождь безуспешно сражался с огненной стеной. А ступня в сапоге осталась там, где прежде стоял её обладатель.

– Уходите оба! – снова прокричал Иван. – Ступайте в дом!

И на сей раз полицейские служащие его послушались. Тот, кто оставался при двух ногах, поднял своего товарища, закинул одну его руку себе на шею и повлёк за собой по подъездной аллее – туда, где должен был располагаться господский дом. Покалеченный бедняга кое-как прыгал рядом с ним на одной ноге. И приходилось признать, что ему ещё повезло. Если бы после такой ампутации его культя не была мгновенно прижжена, он просто истёк бы кровью. А так – его ногу даже перевязывать не пришлось.

По пути покалеченный обернулся и произнёс какое-то слово. Иванушка его не расслышал, но был почти уверен, что тот проговорил: «Стереги!»

– Да что толку стеречь-то! – Иван произнёс это в полный голос, но за шумом дождя сам себя едва расслышал. – Господи, хоть бы какая-нибудь подсказка была, что делать дальше!..

Он воздел лицо к небу, посмотрел наверх – да так и застыл с запрокинутой головой: он и в самом деле получил подсказку.

– Это не купол! – с торжеством выговорил он. – Это просто стена! И высотой не больше десяти саженей.

Там, куда он смотрел, убывающий дождь продолжал изливаться на огненную преграду. И от преграды этой по-прежнему струился лёгкий пар. Однако теперь купеческий сын заметил то, чего не увидел раньше: чуть выше верхушек деревьев это парообразование прекращалось. И бездождевое небо над усадьбой просматривалось совершенно отчётливо, без всякого марева.

Агриппина явно услышала его слова – подступила к нему.

– Огонь поднимается на десять саженей, а дальше его нет? – переспросила она. – Но нам-то что в этом проку? Мы не голуби – птицы Божьи. Летать не можем.

– Прок есть. – Иван быстро повернулся к Алексею, который так и не сошёл с облучка тройки. – Поезжай на постоялый двор, – велел он ему, – и привези мне сухую одежду. Дождь вот-вот прекратится, и я тут останусь до рассвета. А ты, Алексей, возвращайся потом в Троицкое и постарайся выспаться: на рассвете мы отбудем в Москву. Да, а вас, Агриппина Ивановна, – он повернулся к Зининой бабушке, – я прошу сменить меня на этом посту, когда рассветёт. Постеречь вход в усадьбу до моего возвращения.

– Да зачем ты, Иван Митрофанович, в Москву-то собрался? – вконец удивилась Агриппина. – Что ты там делать-то будешь?

– Покупать монгольфьер, – сказал Иван Алтынов и широко улыбнулся.

6

Войдя в кабинет Николая Павловича, Зина опустила кота на пол. И тот ринулся было к двери, но девушка захлопнула её прямо перед носом Рыжего. Крайне разочарованный, котофей покрутился немного возле её ног, но потом нашёл занятие поинтереснее: побежал к окну, в один прыжок взлетел на подоконник и стал напряжённо рассматривать что-то во дворе. Темнота ему явно не мешала.

Сама же Зина присела на стул, придвинутый к письменному столу, положила на него завёрнутый в салфетку пистолет, сплела пальцы на коленях и несколько раз глубоко вздохнула. А потом шведской спичкой зажгла масляную лампу, которая стояла здесь же, на столе, и поглядела себе под ноги – туда, где на полу притулился маленький несгораемый шкаф. Сделать то, что задумала, означало обмануть доверие Николая Павловича. Да, один раз она сегодня уже открывала его сейф, однако тогда ситуация была иная, экстренная.

– Так она и сейчас экстренная, – сказала Зина; и это являлось правдой, только ощущение вины от этого никуда не исчезло.

И всё же – она должна была узнать. Выяснить, с чего – с кого – всё началось. Пусть даже и поступившись представлениями о правилах этикета для приличной барышни. Да и попадают разве приличные барышни в пустые дома посреди поместий, которые вот-вот вспыхнут адским пламенем? Зина присела на корточки возле несгораемого шкафа, набрала цифры: 13, 10, 1798, повернула ручку, и дверца, лязгнув замком, распахнулась.

В тёмной утробе сейфа девушка сперва наткнулась на футляр с дуэльными пистолетами. И только потом рука Зины нащупала перевязанную лентой пачку бумаг – не слишком толстую. Когда она вытащила бумаги и положила на стол, рядом с лампой, в её жёлтом свете векселя выглядели так, будто выписывали их на старинном пергаменте.

Девушка отыскала на столе небольшой листок писчей бумаги, взяла один из лежавших рядом остро отточенных карандашей и развязала сероватую ленточку, которой долговые расписки были перевязаны. А потом выложила их в ряд перед собой.

– Господину Полугарскому Николаю Павловичу уплатить пятьсот рублей… – прочла она, взяв первую из них, и записала на своём листке: Г-н Полугарский Н. П. – 500 рублей.

И дальше, изучая каждый вексель в отдельности, стала делать новые заметки:

Г-жа Полугарская В. М. – 750 рублей.

Г-н Новиков К. Ф. – 400 рублей.

(«Позвольте отрекомендоваться: Новиков Константин Филиппович, здешний помещик», – вспомнила Зина слова своего станционного знакомца, который уехал, даже не подумав предложить ей помощь.)

Г-н Воздвиженский А. П. – 620 рублей.

(«И управляющий играл с ними!» – изумилась девушка.)

А потом Зина взяла в руки последний документ. И с уст её сорвался такой громкий возглас удивления, что Рыжий в недоумении оглянулся на неё с подоконника.

Господин Полугарский не соврал: общая сумма, проигранная в фараон Левшиным-старшим накануне его (убийства) исчезновения, действительно составляла около двенадцати тысяч рублей. Однако сумма эта отнюдь не была распределена равномерно. Имелся главный бенефициар той роковой для Ивана Левшина игры.

– Да она и впрямь как старая графиня из «Пиковой дамы»! – Зина издала нервический смешок.

А затем сделала заключительную запись на своём листке:

Г-жа Полугарская Н. С. – 9700 рублей.