Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– Михаил Афанасьевич, вы ведь помните меня, правда? – торопливо произнесла она. – Скажите, Николай и Петр Александрович сегодня были здесь?

Пациент ответил ей не сразу. Он то ли посмотрел на неё сквозь тёмные очки, то ли просто обратил в её сторону своё бледное лицо. И выдержал паузу примерно в полминуты, прежде чем выговорил – каким-то нарочитым тоном, словно пытался кому-то подражать:

– Ирочка? Ты одна пришла, без мужа?

Лару даже слегка затошнило, а руки вдруг задрожали так, что ей пришлось сцепить перед грудью пальцы – будто в молитвенном жесте – чтобы скрыть это. Тому, что она наблюдала, могло существовать лишь два объяснения. Либо – болезнь Михаила Афанасьевича стала прогрессировать так быстро, что у него помутился рассудок. И тогда бесполезно было расспрашивать его о сегодняшних посетителях. Либо...

Девушка, сделав над собой усилие, шагнула вперёд – подошла вплотную к креслу, в котором сидел её собеседник. Николай рассказывал ей о том, при каких обстоятельствах он познакомился с Михаилом Булгаковым. Как демон-двойник ходил по пятам за писателем. И Лара знала: случается порой, что подменышами становятся не только дети, но и взрослые люди – если к ним прицепляется инфернальный паразит. Однако она помнила, что говорил ей Коля: тот демон остался в Москве, в здании Художественного театра. Или – не остался?..

– Михаил Афанасьевич! – позвала Лариса снова. – Какими домашними именами вы с Еленой Сергеевной называете друг друга?

У сидевшего в кресле пациента напряглись плечи – но почти тут же и опали. Он как будто попробовал поднять тяжелую ношу, однако сразу понял, что она ему не по силам, и опустил её на прежнее место. И Лара вдруг поняла, что жалеет его – кем бы он ни был: тот, кто смотрел на неё сейчас сквозь круглые чёрные стёкла очков.

– Елена Сергеевна дома называет вас Мака, – сказала она, желая помочь ему – напомнить, если было, кому напоминать. – А вы её?..

– Леночка? – выговорил пациент, явно желая получить подтверждение сказанному.

«Люся – так он её называл, – услышала Лара у себя в голове голос Николая Скрябина. – Возможно, это было производное от Ленуся».

И больше девушка не колебалась. Одним движением она сорвала с лица сидящего тёмные очки и, держа их в руке, сделала шаг назад. Она думала: сейчас пациент возмутится, потребует, чтобы она немедленно вернула ему его вещь. Быть может, попробует отобрать очки силой. Однако нечто с лицом Михаила Булгакова не сдвинулось с места и ни слова не вымолвило. Оно лишь смотрело на Лару – снизу вверх. И зрачки его голубых глаз словно бы плавали по радужкам. Походили на два кружка конфетти, что попали в лужицы от подтаявшего снега. И перемещались они в разных направлениях, асинхронно, как в броуновском движении.

Зрелище это почти заворожило Ларису Рязанцеву, и ей пришлось на несколько секунд сомкнуть веки, чтобы избавиться от морока. А когда она снова посмотрела на пациента в кресле, тот уже не глядел на неё – обратил свой взор куда-то в угол. И девушка ощутила, что безмерно благодарна ему за это. Но она не могла не спросить его, хоть и не особенно рассчитывала получить ответ:

– Тот, кого вы назвали моим мужем – он приходил сюда сегодня? Один или, может, со спутником?

И, к Лариному изумлению, не-Булгаков дал ей ответ:

– Приезжал. Двое – приезжали.

Девушка удивилась: на чём же Николай и Петр Александрович могли приехать, если «ЗиС-101» стоял на прежнем месте? Однако сейчас ей было не до того, чтобы вникать в детали.

– А куда они отсюда отправились? И когда? – тотчас же спросила она.

Ответ на второй вопрос волновал её больше, чем на первый. Она считала: отсюда они должны были поехать в Кучино, на бывшую бокиевскую дачу. И тем сильнее поразило Лару то, что ответил ей пациент с плавающими зрачками.

– Уехали с ним на другую сторону. Полтора часа назад.

– На другую сторону? – переспросила девушка потрясенно.

С кем «с ним» они уехали, ей и так было ясно: с оригиналом этой плохой копии – с настоящим Михаилом Булгаковым.

– В промежуточные территории, которые лежат по ту сторону завесы, – уточнил её собеседник; это оказалась самая длинная фраза из всех, что он произнес, говоря с ней.

И Лара внезапно поняла всё. По крайней мере, так она решила в тот момент. Ничего более не говоря, не попрощавшись, она выбежала из палаты, которую должен был занимать Михаил Булгаков, опрометью пронеслась по коридору писательского санатория и притормозила только возле поста дежурной медсестры, что находился возле самого выхода на улицу.

– Не найдётся ли у вас листка бумаги и карандаша? – обратилась она к полноватой тетеньке в белой униформе. – Мне нужно оставить записку для Елены Сергеевны Булгаковой, жены... – Она запнулась на долю секунды, но всё же закончила правильно: – ...моего дяди?

Дежурная сестра снабдила её обоими необходимыми предметами. И Лара карандашом написала на листке два предложения:

Посмотрите на его зрачки! Возможно, это будет не он!

Сложив листок вчетверо и надписав: «Елене Сергеевне Булгаковой. Лично в руки», она передала записку сестре. И, на ходу надевая шубку и шапочку, оставленные ею на вешалке у входа, выскочила на улицу.

Лара даже не стала ругать себя за то, что не выспросила у Талызина, где именно находится место перехода в другую Москву, обозначенное на его карте в виде арки на прежней Большой Никитской. Оно находилось непозволительно близко от их конспиративной квартиры, теперь – наверняка проваленной. Вернуться к подворотне на нынешней улице Герцена они всё равно не смогли бы. Но запасной вариант у них оставался. Лариса Рязанцева знала, откуда ещё открывается проход в город по ту сторону завесы.

[1] Об этой истории идёт речь в одной из глав романа «Орден Сталина»: /reader/292072/2685504

Глава 27. Палачи в медвежьих шапках

Москва – одна, другая, третья

1

Степан Александрович Талызин, в прошлом – генерал-майор, не смог бы ответить, как долго он не видел своего младшего брата Петра. Здесь, в этом бессолнечном месте, время словно бы и не шло. Да и то сказать: если нет Солнца, то и Земля вокруг него не вращается. А, стало быть, не происходит и смены лет.

Но Степан Александрович ясно помнил тот визит, который Петя нанёс ему сразу после его перемещения сюда: в 1815 году от Рождества Христова. И объяснил старшему брату, что место, в которое он попал – далеко не самое худшее. Пусть Степан и не заслужил рая, погрязнув в пьянстве и мотовстве, но и адом его наказывать не стали. Может, учли, что он был героем войны 1812 года. А, может, в аду просто не нашлось свободного места для столь незначительного грешника. Вот он и оказался здесь, в мире неприкаянных душ – сведенборгийском пространстве, по определению Пети. Сам Степан Талызин не удосужился при жизни ознакомиться с трудами шведского мистика. А вот его младший брат – иное дело.

Тогда-то, в свой первый визит сюда, Петр и передал ему ту золотую табакерку – один угол которой выглядел помятым: слегка расплющенным. Сказал: будет лучше, если эта вещь останется здесь. А в одно из двух следующих посещений отдал ему карту здешних окрестностей, которую сам же и нарисовал. Причём предупредил, что в те районы, которые на карте обозначены красным, лучше не соваться: оттуда можно попросту исчезнуть. То есть, перейти из мира духов куда-то ещё. Петя не произносил слов «ад» или «рай», но ясно было: подразумевает он именно эти места.

Впрочем, беспокоился младший брат Степана Александровича совершенно понапрасну. Из отцовского дома на Воздвиженке Степан Талызин выходил только лишь затем, чтобы размять ноги – прогуляться вдоль его фасада. Ну, и побеседовать с теми, кого доведётся повстречать. И, поскольку дальних походов он никогда не совершал, то и встречи с другими сведенборгийцами у него случались нечасто. Недаром он так обрадовался появлению той девушки – которая смогла поведать ему о судьбе его потомков. И ничуть не жалел о том, что подарил ей карту своего брата, без которой он прекрасно обходился.

Степан Талызин неожиданно открыл в другой Москве для себя занятие, к которому при жизни был почти равнодушен. Его отец, екатерининский вельможа, собрал когда-то в своём доме огромную библиотеку. И Степан Александрович всё своё время проводил теперь в ней, думая порой: если рай и вправду существует, он должен быть библиотекой, до отказа заполненной книгами.

И там же, среди книг своего отца, Степан Александрович Талызин сделал открытие, смысл которого он сам до сих пор не в силах был постичь.

Ничего из трудов Эммануила Сведенборга, великого мыслителя и духовидца, в отцовской библиотеке Степан Александрович найти не смог. Но не оттого, что книги эти отсутствовали в ней изначально. Они там имелись – ими зачитывался когда-то юный Петр Талызин. И, похоже, безвозвратно забрал их себе. А до чего же хотелось Степану Александровичу узнать побольше о том промежуточном мире духов, который Сведенборг открыл!

И вот, сидя как-то в отцовском вольтеровском кресле, Степан Александрович то ли задремал, то ли просто замечтался. И в мечтах этих ему привиделось: он подходит к одному из шкафов в библиотеке, распахивает дверцы и – voilà! – видит прямо перед глазами золоченый переплет, на котором значится имя Сведенборга и латинское название «De Caelo et Ejus Mirabilibus et de inferno». Что означает: «О небесах, мире духов и об аде». Вздрогнув от радости – именно эта книга была ему нужна! – Степан Александрович протягивает руку: берёт латинский трактат с книжной полки. И тут за спиной у себя слышит знакомый голос:

– Вы кто такой и как попали сюда?

А когда оборачивается, то видит в дверях библиотеки старого Никодима – лакея своего отца. Однако теперь он – не такой уж и старый! Пожалуй, таким Степан Александрович видел его лишь в своём раннем детстве. А здесь, в другой Москве, он его ни разу не встречал, хоть старик умер еще до наступления XIX века. И Степан Талызин собирается уже сказать лакею: «Неужто ты меня не признал, Никодимушка?» Как вдруг замечает удивительную вещь: в окна библиотеки даже сквозь сдвинутые шторы пробиваются лучи солнца!

Однако ни осознать сей факт, ни всерьёз ему удивиться Степан Александрович не успел. Миг – и он уже снова восседал в вольтеровском кресле, как если бы и не вставал с него вовсе. Он, пожалуй, решил бы: и Никодим, и солнечный свет ему просто пригрезились. Вот только – латинский трактат Сведенборга лежал у него на коленях. И, когда Степан Александрович его раскрыл, то обнаружил, что книга – совершенно новая, даже страницы её слегка похрустывают. Хотя его младший брат Петя в своё время зачитал «De Caelo et Ejus Mirabilibus...» чуть ли не до дыр.

И Степан Талызин думал о секрете появлении этой книги ничуть не меньше, чем о её содержании, когда вышел в тот день на свою обычную короткую прогулку.

Всем тем, кто попал в сведенборгийское пространство, еда и питье не требовались. Да и воздух, быть может, не требовался тоже. Но Степан Александрович выбрался ненадолго из дому, чтобы подышать воздухом, как он это для себя называл. И вот, стоя у самого крыльца – даже дверную ручку не выпустив – он во все глаза глядел теперь на уродливую железную громадину, которая катила по улице в его сторону.

О самодвижущиеся безлошадных экипажах Степан Александрович не только слышал. Ему случалось и видеть их здесь. Бывало так, что кто-то разбивался в них насмерть. И тогда переходил сюда вместе с погубившим его транспортным средством. Эти железные колымаги, которые там именовали автомобилями, даже ездили здесь некоторое время – пока у них не заканчивалось топливо.

Но вот автомобилей с тяжёлой броней Степан Талызин здесь не видел. Прежде они никогда не заезжали сюда, на Воздвиженку. Не погибали в них люди, находясь в самом центре Москвы. Так что появление железного монстра могло означать лишь одно.

– Ну, слава Богу, дождался! – Степан Александрович размашисто перекрестился. – Вспомнил-таки про меня мой братец!

И он двинулся к застывшему в десятке шагов от него чудищу, люк на котором уже приоткрывался.

2

Лара понятия не имела, сумеют ли они добраться на хомяковском «ЗиС-101» до Моховой улицы. То, что ГАИ до сих пор их не остановило, было невероятным везением, которое могло закончиться в любой момент. И ведь им предстояло, ко всему прочему, оказаться рядом с Лариным домом – рядом с которым их вполне могли поджидать.

Но какой, спрашивается, у них оставался выбор? Ехать, на свой страх и риск, одним в Кучино? Там, в дачном посёлке, их машину заметили бы ещё скорее. В центре Москвы они ещё могли затеряться в потоке движения. А зимой за городом такие шикарные легковушки незамеченными не остаются... Да и потом, не было гарантий, что они трое: Николай, Талызин и Булгаков – отправятся именно на бывшую дачу Бокия.

Девушка считала, что Михаила Афанасьевича взяли в другую Москву, чтобы он помог с оценкой мотивов палача, одержимого духом Василия Комарова. Ведь Булгаков писал когда-то о шаболовском душегубе, а потому понимал его лучше, чем кто-либо другой. И Николай с Петром Александровичем решили временно забрать пациента-литератора из санатория. Но что, если они вздумают после этого вернуться за всеми остальными в квартирку на улице Герцена? Вдвоем Скрябин с Талызиным ещё могли бы отбиться и спастись бегством, если бы попали в засаду. Но ведь Михаил-то Афанасьевич и по санаторной палате едва передвигался! А они не бросят его ни за что.

– Скажите, Михаил, – повернулась Лара к Кедрову, который вместе с нею ехал на заднем сиденье мчавшегося к Москве автомобиля, – по какому номеру нужно звонить в НКВД, чтобы передать сообщение чрезвычайной важности?

Миша такой номер знал. А телефонная будка нашлась вскоре после въезда в Москву. И Лара, выйдя из машины, говорила по телефону не меньше пятнадцати минут, хоть и видела, что Кедров и Давыденко все извелись от нетерпения. Но ей нужно было всё изложить правильно – иначе её план не сработал бы.

3

Степан Александрович Талызин испытывал одновременно и разочарование, и страшное беспокойство. Ни разу с тех пор, как он угодил сюда, в этот бессолнечный мир, такие бурные чувства не овладевали им. Но вот, поди ж ты: и за гранью бытия они его настигли.

Беспокойство он ощутил, когда увидел, что его младший брат – живой младший брат! – прикатил к нему в гости не один. Следом за ним из брюха железного чудища выбрались ещё двое: молодой брюнет, высокий и очень красивый, с глазами цвета морской воды, и мужчина средних лет: русоволосый, голубоглазый, с покатым лбом и чуть выставленным вперед правым плечом. И эти двое были такими же, как Петр Талызин: живыми. Только – обычными живыми, не изменёнными воздействием алкахеста. А, стало быть, длительное пребывание здесь, в промежуточном мире духов, было им категорически противопоказано.

– Николай Скрябин! Доктор Булгаков! – Петр поочередно указал на одного и на другого. – А это – мой брат Степан Александрович Талызин.

Но, как только они обменялись рукопожатиями, Петя спросил:

– Та золотая табакерка, что я у тебя оставлял – она цела, я надеюсь?

И на Степана Александровича нахлынула первая волна разочарования. Он понял: брат заехал всего на минутку. Да и то лишь потому, что ему зачем-то понадобилось вернуть памятную вещь.

– Цела... – сразу сник Степан Талызин; и повёл брата в дом.

А двое других гостей даже и заходить не стали. Только стояли возле своего безлошадного чудища и озирались по сторонам. Причём тот, что был молодым и черноволосым – Николай Скрябин – обозревал всё с видом узнавания. А второй гость – доктор Булгаков – откровенно дивился тому, что видел.

Табакерку Степан Александрович держал в библиотеке, на одной из книжных полок. И по дороге не утерпел: стал рассказывать брату о происшествии с томом Сведенборга и явлением помолодевшего лакея Никодима.

– Ты был здесь? – уточнил Петя, когда они переступили порог библиотеки. – В каком именно месте?

А когда Степан ему ответил, поспешил к отцовскому вольтеровскому креслу и даже несколько раз вокруг него обошёл. Но – тут же Степана Александровича ждала вторая волна разочарования.

– Понятия не имею, что это означает! – заявил Петр и, забрав из рук брата табакерку, прибавил: – Сейчас нам нужно будет кое-куда съездить. Но мы сегодня ещё вернёмся сюда. Я надеюсь...

И то, как Петр Талызин выговорил это я надеюсь, заставило Степана Александровича испытать уже не беспокойство, а самый натуральный страх. Возросший многократно, когда Петя сказал своему светловолосому голубоглазому спутнику:

– Быть может, вам стоит остаться здесь, доктор Булгаков? Наша поездка может... м-м-м... затянуться!

И светловолосый господин без колебаний ответил ему:

– Я еду с вами. И это не обсуждается. Во-первых, мне лучше всех известно, как мыслит тот субъект. А, во-вторых, лучше будет, если рядом с вами окажется кто-то, способный оказать медицинскую помощь.

Тут попробовал вмешаться Николай Скрябин:

– Талызин прав, Михаил Афанасьевич, – сказал он. – Ваша помощь, возможно, была бы бесценна, но... Вы же понимаете: вам самому могут понадобиться услуги доктора, когда вы перейдёте.

Однако Булгаков вскинул руку ладонью вперёд – дал понять, что к протестам не прислушается.

– Без крайней необходимости я выходить из кабины не планирую, – сказал он. – И заодно проверю, как я стану себя чувствовать на полпути.

А у Степана Александровича тут же возникло ощущение, будто все трое его гостей и в самом деле находятся «на полпути»: между миром живых и тем местом, где сам он пребывал уже век с четвертью по земному счислению.

Впрочем, когда его недолгие гости забирались обратно в утробу железного монстра, Степан Талызин ощутил короткое предчувствие, слегка его успокоившее: сегодня у него снова будут посетители. Но даже невероятная интуиция, которой обладали все обитатели промежуточного мира, не позволила Степану Александровичу понять: будут ли это те же трое? Или его навестит кто-то другой?

4

Лаврентию Павловичу сообщили о поступившем телефонном звонке сразу же. Знали, насколько он заинтересован в деле беглецов из «Ярополка». И теперь нарком боялся поверить в случившуюся удачу. Девка наглого выскочки Скрябина только что сдала его! Даже если сама она этого ещё не поняла.

Эта дура Рязанцева сообщила по телефону, что Скрябин сумел как-то связаться с главным подозреваемым по делу креста и ключа: Федором Верёвкиным. И решил заманить его в ловушку. Назначил ему встречу в собственной опечатанной квартире на Моховой, 13. Пообещал, что передаст ему раритетные книги, которые тот безуспешно пытался заполучить. Аналоги тех, что имелись в библиотеке Глеба Бокия. И сказал Верёвкину, что придёт один – якобы только для того, чтобы с ним поговорить и узнать, как и для чего он решил провернуть свою операцию. Рязанцева перечислила названия всех особых книг Бокия, и Берия уже справился у тех, кто был осведомлен: все эти издания и вправду принадлежали прежде Глебу Ивановичу.

Конечно, по-хорошему следовало бы запросить уточнения у руководителя проекта «Ярополк», Резонова: имелись ли такие же книги в личной библиотеке Николая Скрябина? Уж Резонов-то должен был это знать! Однако существовала проблема: он, восстановленный в должности по личному распоряжению товарища Сталина, ещё не вернулся в свой служебный кабинет. По совести говоря, и не мог вернуться. Там только теперь начали наводить порядок после проведённого на днях сверхтщательного обыска. Да что там: по кабинету руководителя «Ярополка» будто тайфун пронёсся. Так что Берия сам предложил сегодня Резонову, чтобы тот взял до конца дня отгул. И шофер служебной машины доложил, что высадил Резонова возле дома НКВД в переулке Красина, где у того была квартира. Вызвать сейчас его на службу или просто позвонить ему – значило бы: показать полуопальному руководителю «Ярополка», что без него не могут обойтись. А уж этого показывать ему Берия не собирался!

Но, с другой стороны, может и к лучшему было, что Резонов не мог сейчас ни во что вмешаться. Он отчего-то благоволил Скрябину и мог бы только навредить своим вмешательством ходу предстоящей операции. А она и так не обещала быть простой. Берия был знаком с материалами личного дела старшего лейтенанта госбезопасности (теперь уже – бывшего). И знал, какие способности за ним числятся. В «Ярополке» все обладали разными дарованиями, но психокинетический дар Скрябина – это была чрезвычайная угроза.

И Берия распорядился – почти без колебаний: всех сотрудников, занятых поисками беглецов из «Ярополка», срочно перенаправить на Моховую, 13. Нарком выделил бы для предстоящей операции и дополнительный контингент, однако дело могло принять непредсказуемый оборот. И надо было создать впечатление, что ресурсы выделялись только для задержания Николая Скрябина. Ведь разрешения на то, чтобы его физически уничтожить, товарищ Сталин не давал.

5

Ночь, проведённая без сна, не прошла для Николая Скрябина даром. Да и рассказ Петра Талызина о встрече с Магистром явно не пропал втуне. И вот, пока они катили на своей бронемашине в сторону Кучина, Скрябин ухитрился задремать и увидеть сон. Такой яркий и с такими жуткими и многообразными деталями, какие Николаю и въяве нечасто доводилось встречать. А уж он за время службы в «Ярополке» насмотрелся всякого!

Снилась ему Москва – но как будто и не она. Скрябин даже во сне – осознавая, что спит! – ощущал удивленное непонимание: что же случилось с советской столицей? Или, скорее – с Первопрестольным градом? Ведь тут Воздвиженка, на которой он очутился, явно не стала улицей Коминтерна.

Во сне он стоял перед протяженным трехэтажным домом, из которого Петр Талызин совсем недавно забрал золотую табакерку – сразу же передав её Николаю. И она сейчас лежала у него в кармане пиджака. Но всё же это никак не мог быть тот самый дом.

По всему его фасаду корявыми росчерками извивались теперь трещины. Коринфские капители на пилястрах колонн в центре здания казались изгрызенными, как если бы их решил попробовать на зуб оголодавший волк Фенрир из скандинавской мифологии. Водосточные трубы были покорежены и выдраны из стен. Темно-бежевая краска на стенах, явно исчирканных пулями, приобрела оттенок засаленной ветоши. И почти во всех окнах были выбиты стекла, а кое-где – еще и выломаны рамы.

Но это оказалось еще что! С того ракурса, с какого Скрябин смотрел, ему была видна часть Кремля. Та его часть, над которой возносилась белой свечей колокольня Ивана Великого. То есть, колокольня должна была находиться там, куда смотрел Николай. Только в действительности её белых граненых ярусов и золоченого купола он не видел. Колокольня просто пропала – словно её никогда и не существовало. А купол Успенской звонницы, соседствовавшей прежде с Иваном Великим, превратился в некое подобие изуродованного картечью кирасирского шлема. И казалось, что его нахлобучили на голову обгоревшего в адском пожаре мертвеца – так черны сделались белоснежные когда-то звонничные стены.

Во сне Николай стоял в толпе народа, запрудившего всю проезжую часть неширокой Воздвиженки. И по одежде собравшихся здесь людей, в основной своей массе – мужчин, Скрябин понял: то, что он видит, происходит даже и не в двадцатом веке. Это наверняка – век девятнадцатый, причем самое его начало. Но вряд ли следовало удивляться тому, что на Николая, одетого совсем по другой моде, никто не обращал внимания – он-то ведь был сейчас и не там и не тогда. Однако никто не смотрел и на диковинно переменившийся Кремль – даже головы к нему никто не поворачивал. Все глядели куда-то вверх: в сторону венчавшего крышу фронтона, раньше – треугольного, а теперь – разорванного, со следами как минимум двукратного попадания артиллерийских снарядов. На поднятые лица горожан падали мелкие капли моросящего осеннего дождика, и налетавший порывами ветер норовил скинуть с голов мужчин шапки и фуражки. Николай даже во сне ощущал промозглый холод. Но никто не уходил: все продолжали смотреть, напряженно ожидая чего-то.

Скрябин тоже запрокинул голову – и новая волна холода окатила его. Но это был уже холод более глубокий, шедший будто изнутри его существа – от сердца к голове, рукам и ногам.

Его новый знакомец Степан Талызин, здесь – явно еще живой, стоял со связанными за спиной руками в одном из высоких оконных проемов второго этажа.В том проеме, где не уцелело ни стекол, ни рам. Скрябин хорошо видел его круглое лицо: бледное, с проступавшей седоватой щетиной, с большим кровоподтеком на лбу, с искривленным – наверняка сломанным – носом. Кто-то снял со Степана Александровича обувь, и было заметно, что стоять на железном подоконнике ему холодно: он поджимал пальцы на ногах и то и дело переступал с одной стопы на другую. И даже при взгляде сбоку и снизу – с того ракурса, откуда картина открывалась Николаю, – были заметны волдыри мозолей на обеих его пятках.

На брате Петра Талызина болтался какой-то диковинный, мышиного цвета, мундир – непонятно, какого полка. И Скрябин предположил, что Степан Александрович состоял в рядах ополчения. Николай, к своему стыду, не очень хорошо помнил подлинные факты, связанные с Отечественной войной 1812 года. Но, если Магистр говорил правду о «павловском» будущем России при нашествии Наполеона, то генерал-майор Талызин действительно возглавил тогда народное ополчение Москвы.

Окно, на подоконнике которого Степан Александрович стоял, располагалось строго по центру здания и было отделено одним этажом от сходящихся скатов изуродованного фронтона. А прямо над головой Степана Талызина из окна третьего этажа торчала, будто корабельная рея, высунутая наружу аршина на два толстая прямоугольная балка. К этой балке привязали толстую пеньковую веревку – что-то вроде корабельного линя. И на конце её сделана была петля – захлестнувшая сейчас шею Степана Александровича.

– Нет! Прекратите! – воскликнул Николай – громко, повелительно, как если бы отдавал команду.

Такое в его снах порой срабатывало. Но – не в этот раз. Никакого воздействия на всё происходящее возглас не оказал.

В оконном проеме рядом со Степаном Талызиным возникли двое – в темно-синих мундирах французских конных гренадер с золочеными контр-эполетами и аксельбантами на правом плече. Даже свои медвежьи шапки они не сняли: высокие окна дома, спроектированного Матвеем Казаковым, позволили наполеоновским гвардейцам вскарабкаться на подоконник прямо в них. При виде этих двоих Николай слегка перевел дух – ну, ведь не могло же быть такого, чтобы конные гвардейцы, любимцы Наполеона, заделались рядовыми палачами! И он сперва даже не понял, для чего один из них держит в руках какой-то бумажный свиток.

Но тут француз этот свиток развернул. И принялся читать – так чудовищно коверкая русские слова, что ясно было: их написали в дилетантской латинской транскрипции, да еще и забыли расставить правильные ударения. Однако смысл произносимых слов не оставлял сомнений: русский боярин Талызин, командир отряда московской милиции, за саботаж и партизанские действия против французской армии приговаривается к казни через повешение. Закончив читать, гренадер снова свернул лист бумаги в трубку. И толпа, собравшаяся на Воздвиженке, испустила дружный вздох.

Николаю пришло в голову: если бы хоть у одного из зевак были при себе пистолеты, он запросто мог бы застрелить обоих палачей – так близко те находились от собравшихся возле дома горожан. Но – никто не попытался отбить у захватчиков Степана Талызина, русского генерала, героя штурма Измаила. Да тот, похоже, ничего такого и не ждал. И не дрогнул в эту свою последнюю минуту. Едва только гренадер свернул бумагу с приговором, Степан Александрович вскинул голову и твердым, ясным голосом начал произносить евангельские строки:

– Сотвори державу мышцею Своею: расточи гордыя мыслию сердца их: низложи сильныя со престол, и вознесе смиренныя: алчущия исполни благ, и богатящияся отпусти тщи.[1]

Вряд ли французы понимали смысл произносимых им слов, однако они заметно занервничали, заторопились. Один из конногвардейцев сделал полшага к Степану Александровичу. И так тихо сделалось в этот миг, по всей улице разнесся негромкий звон, который издали звякнувшие на ботфортах палача шпоры. Опустив глаза и почти отвернувшись, он двумя руками толкнул Степана Талызина в спину.

– Нет… – произнес Николай еще раз, теперь – шепотом.

И Степан Талызин как будто уловил это слово: помедлил мгновение, не падая и словно бы прислушиваясь к чему-то. Но затем всё-таки потерял равновесие, закачался и свалился с подоконника отцовского дома.

Толпа внизу уже не вздохнула – ахнула, и подалась в стороны, как если бы люди боялись, что им на головы упадет что-то тяжелое. Но, конечно, Степан Александрович ни на кого не упал – повис на веревке, суча ногами и конвульсивно дергаясь всем телом. У наполеоновских гренадер явно не было опыта исполнения казней: они не соотнесли длину веревки с весом казнимого. И шея у того не сломалась – он не умер. То есть, не умер сразу.

Николай Скрябин, содрогаясь почти так же, как несчастный Степан Александрович, глядел, как у того посинело лицо и потекла пена изо рта. И как выпученные его глаза бешено вращались. И как шевелились его губы – будто он силился что-то сказать напоследок. При этом его босые пятки с такой силой колотились о стену отцовского дома, что по штукатурке тут же начали расползаться новые трещины и пятна сукровицы из прорвавшихся мозольных волдырей. Степан Талызин словно бы отталкивался ногами от стены, чтобы отринуть её вместе со всей той нелепицей, которая происходила с ним сейчас. Чтобы убежать – выскочить из петли.

Внизу, на улице, страшно закричала какая-то баба, а следом за ней завыла в голос другая. По толпе пробежал ропот, и казалось: хоть у кого-то дрогнет сердце, и Степана Талызина попробуют спасти.

Но – нет. Если такие мысли и возникли у кого-то, гренадеры в медвежьих шапках не собирались позволить им исполниться. Один из них спрыгнул в комнату с подоконника, а через миг уже вскарабкался на него снова, держа в руках ружье с примкнутым штыком. Из него он сделал единственный выстрел – но его вполне хватило. Пуля снесла полголовы Степану Александровичу, и его муки наконец-то закончились. Тело его дернулось еще раз – и повисло недвижно.

И, только увидев это, Николай Скрябин сумел-таки пробудиться.А, может, его разбудил голос Талызина Петра Александровича, воскликнувшего:

– Мы подъезжаем!

И Николай с усилием открыл глаза. Но не поспешил что-то отвечать Петру Талызину. Сперва поднял руку и вытер слезы, бежавшие по его лицу.

Железная колымага, на которой они катили, въезжала в световую промоину, что возникала прямо перед ними, как полынья на провалившемся льду. И сквозь смотровые прорези Николай разглядел очертания места, памятного ему ещё с лета 1936 года. В центре обширной территории, обнесенной высоким забором, стоял тот самый дом, где Скрябин повстречался когда-то с мнимым Фурфуром; и на окошках этого дома уютно белели занавески – никто явно не пытался дом разорить. А вот бревенчатая баня – место прежних развеселых сборищ – выглядела запустело и неприкаянно. И прямо перед ней стоял, глядя в их сторону, высокий мужчина, облаченный в длинный, как у извозчика, овчинный тулуп и лохматую шапку-ушанку.