Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 8
Неправильная жертва

20 августа (1 сентября) 1872 года. Воскресенье

1

Ещё не зная о том, что он уже опоздал, Иван Алтынов собрался в дорогу так быстро, как только мог. Хоть и отдавал себе отчёт: доверять Зининой баушке у него нет никаких оснований. Вообще – никаких. Но как он мог не поехать с ней, когда она сказала ему сегодня:

– Нам с тобой, Иван Митрофанович, надобно срочно отправляться к Зине. Я знаю: там дурное стряслось.

Он стал допытываться у Агриппины Федотовой, что именно она знает? Какие именно события произошли в Медвежьем Ручье, куда услали её внучку? И почему она, Агриппина Ивановна, не воспретила своей дочери Аглае отправлять туда Зину, если знала, насколько неблагополучно там обстоят дела? А ещё: каким образом Агриппина Федотова сумела так быстро вернуться в Живогорск, который она поспешно покинула всего пару дней назад?

Однако из всех своих вопросов он получил ответ лишь на последний.

– А с чего вы взяли, Иван Митрофанович, что я отсюда уезжала? – Агриппина Ивановна вновь изменила тон и манеру речи, как делала непрестанно. – Я всё это время находилась к вам ближе, чем вы могли себе представить.

И купеческому сыну оставалось только зубами скрипнуть от досады. Он понял: его маменька, Татьяна Дмитриевна, спрятала свою бывшую служанку и многолетнюю конфидентку здесь, в доме на Губернской улице. А он, олух, ни о чём не догадался! Вот уж воистину: самое тёмное место – под фонарём…

Ну, а на все прочие вопросы Агриппина Федотова отвечала одинаково:

– Обо всём расскажу по дороге!

Ехать на поезде означало бы – путешествовать кружным путём. Добираться пришлось бы не меньше, чем полдня. Тогда как напрямую от Живогорска до Медвежьего Ручья было всего шестьдесят вёрст. И купеческий сын решил: они возьмут алтыновскую тройку, которая за полтора часа домчит их до усадьбы. Правда, Иван править тройкой умел плохо, а оставить маменьку без кучера он не мог. Так что пришлось назначить садовника Алексея, имевшего опыт по кучерской части. Тот пошёл готовить тройку в дорогу, а чёртова бабушка тем временем улизнула куда-то. Сказала только, что ей нужно и для себя кое-что прихватить в дорогу. И что она придёт прямо к моменту отъезда.

А пока тройку закладывали, пока купеческий сын прикидывал, сколько денег ему нужно взять с собой, да горничная укладывала его вещи, да сам Иван писал записку маменьке, не имея желания видеться с нею лично, Эрик Рыжий снова впал в помешательство. Кот не просто путался у хозяина под ногами – он буквально шагу не давал ему ступить. И беспрерывно орал. От его душераздирающих воплей у Иванушки даже голову начало ломить.

– Ну, ладно… – пробормотал он, взял в столовой большую корзину с крышкой, предназначенную для пикников, вытряхнул оттуда всё, кроме клетчатого шотландского пледа, и поставил плетёную емкость перед котофеем. – Ты, что ли, тоже попутешествовать желаешь?

Кот моментально, одним махом, в корзинку запрыгнул. И тут же примолк – перестал наконец вопить. Впрочем, если он и собирался путешествовать, то явно на собственных условиях. Свою лобастую башку он положил на край корзины, так что закрыть крышку не было никакой возможности. И сидел так, пока Иван не взял саквояж со своими вещами в одну руку, корзину с котом – в другую и не спустился на крыльцо дома.

На улице поджидала тройка, в которой успела уже устроиться Агриппина Ивановна; в ногах у неё стоял объёмистый баул. Она глянула на корзинку с котом и коротко кивнула: то ли иронию выразила, то ли удовлетворение.

2

Зина так и стояла возле чугунной усадебной ограды – не сдвинулась с места после того, как эксперимент с яблоком потерпел поражение. Уже и городовой, нагнавший её давеча, пошёл помогать своему товарищу, который вытаскивал из упавшей «эгоистки» господина Левшина. Уже и Николай Павлович передал служителям порядка несколько льняных салфеток из корзинки со снедью, говоря: «Вот, перевяжите ему пока голову этим». Из чего следовало: титулярный советник при падении расшибся в кровь. Уже и кучер Антип звал Зину, крича ей: «Возвращайтесь в линейку, барышня! Сейчас поедем обратно в дом!» А Зина всё глядела, не отрываясь, наружу – за ограду. Туда, где краснели ягодами кусты боярышника – которые теперь оказались всё равно что на Луне. И где лёгкий ветерок вздувал маленькие пылевые вихри над грунтовой дорогой, что вела к усадьбе. Дорогой, которая оказалась даже не как на Луне, а словно бы где-то на Марсе.

Мимолётно Зина отмечала, что ветерок, носившийся за пределами усадьбы, возле ограды утрачивал всю свою силу. Иссякал, будто наталкиваясь на некое препятствие. Но отмечала она это скорее машинально. Главное, на чём внимание её было сосредоточено: делать вдох, втягивать в себя раскалённый воздух, а затем его выдыхать. Эти вдохи и выдохи получались у неё частыми и неглубокими. Но и ради них Зине приходилось хватать воздух ртом и напрягать все свои силы. В груди у неё кололо, а перед глазами мелькали разноцветные пятна.

Ей было ясно: неведомая огненная сила заперла их тут. Почему, за что – это был иной вопрос. Но не вызывало сомнений: попытайся кто-то из них выйти из усадьбы наружу – и с ними случится то же самое, что и с лошадкой Тельмой. Беглецам даже не придётся жариться заживо – они просто сгорят. Моментально. Обратятся в прах и пепел.

Зина могла бы тешить себя мыслью, что всё происходящее ей только мерещится. Или что она просто сошла с ума. Однако даже такого утешения она себе позволить не могла. Ибо все, кто находился сейчас перед воротами усадьбы, явно созерцали ту же картину, что и она сама.

– Мы возвращаемся, дорогая! Садитесь в линейку! – На сей раз её позвал Николай Павлович.

При звуке его голоса Зина вздрогнула и отшатнулась от чугунной ограды – к которой она, оказывается, наклонялась всё это время. «Да, я иду!» – собралась уже крикнуть девушка. И тут со стороны недосягаемой грунтовой дороги донёсся вдруг глуховатый перестук копыт.

Первой мыслью Зины было: «Ванечка каким-то образом узнал, что тут приключилась беда, и едет спасти всех нас!» И эта мысль принесла ей невыразимое, почти болезненное облегчение. Но ровно в следующий миг другая мысль наполнила её ужасом: «Только что же с ним будет, если он въедет в ворота?..»

От этой второй мысли Зина на секунду оцепенела сильнее, чем раньше. А затем будто некая сила развернула её: девушка крутанулась на месте и помчалась со всех ног к воротам, возле которых по-прежнему лежала половина белой лошади вместе с перевёрнутой повозкой господина Левшина. Городовые попытались заступить ей дорогу, но она просто обогнула их на бегу. Николай Павлович что-то кричал у неё за спиной, но девушка его слов не разбирала. Все её мысли были о том, что нужно предупредить… Нет – остановить!..

Взмахивая руками над головой – крест-накрест, в жесте запрета или отрицания, – Зина добежала до того места, где лежала обезображенная Тельма. И только там остановилась.

– Нет! – Девушка закричала, что было сил, но сама себя услышала плохо – так звенело у неё в ушах. – Стойте! Сюда нельзя!..

Между тем повозка, запряжённая парой гнедых лошадей, уже свернула к воротам.

Тут и городовые уразумели наконец, что происходит. С двух сторон они ринулись к створкам ворот и стали было их затворять. Но почти сразу же отдёрнули руки – с криками боли. Как видно, металлические дверцы раскалило то самое пламя, которое до половины сожгло Тельму.

– Стойте! Ну стойте же! – Зина сделала ещё один шаг вперёд – подступила к воротам так близко, что кожу у неё на лице стянуло от прихлынувшего жара; девушке показалось даже, что пряди волос, выбившиеся у неё из-под шляпки, начинают потрескивать и скручиваться.

Но тут возница, сидевший на облучке подъезжавшего экипажа, всё-таки понял: творится нечто неладное. И резко натянул поводья – когда до башенок въездных ворот лошадям оставалось не более полутора саженей.

Зина отступила на шаг, потом – ещё на один. А потом разразилась рыданиями. Она плакала и не могла остановиться – даже тогда, когда к ней подскочил Николай Павлович и принялся её утешать. И когда господин Левшин, голова которого была обмотана белыми салфетками, тоже оказался рядом.

Зина плакала, конечно же, от облегчения. Но ещё больше – от разочарования. Ибо та повозка, которая только что остановилась возле ворот, была двухколёсным ландолетом господ Полугарских. И кучером, натянувшим поводья, являлся не кто иной, как лакей Фёдор. А из коляски, высунув голову из-за спины кучера, в ворота с ошеломлённым видом заглядывала старая графиня – Наталья Степановна Полугарская.

3

Тройка купцов Алтыновых была лучшей в Живогорске. А может, и лучшей во всём уезде. За час она легко покрывала сорок вёрст, а то и все сорок пять. Так что Иван понимал: объясниться с Агриппиной Федотовой он должен немедля. До того, как они прибудут в пункт назначения. Алексей знал, куда нужно ехать: бывало, что ездил с поручениями от Митрофана Кузьмича в Москву, а Медвежий Ручей находился как раз на пути к Первопрестольному граду. Так что, едва они выехали из Живогорска, купеческий сын повернулся к своей спутнице.

– Рассказывайте, я жду! – потребовал он.

И Агриппина Федотова – следовало отдать ей должное – обещание своё сдержала, тотчас заговорила:

– Место, куда мы едем, совсем не простое. Да ты, Иван Митрофанович, и сам наверняка уже это уразумел. – На сей раз она говорила в простонародной манере – или нарочно изображала её. – Ещё со времён язычества, до равноапостольного князя Владимира, в тамошнем краю совершали разнообразные обряды… – Она как бы запнулась, бросила на Ивана быстрый взгляд, а потом продолжила: – Я хочу сказать: приносили жертвы языческим идолам. Не спрашивай меня, откуда мне сие ведомо. Но я знаю доподлинно: так всё и было.

– Жертвы? – Иван ощутил неприятный холодок в животе. – Вы хотите сказать: на языческом капище убивали людей?

– Случалось, что и людей тоже. Хотя подобное происходило не так уж часто. Лишь тогда, когда возникала крайняя в том необходимость.

– Ну, вы меня прямо успокоили: без необходимости никого не убивали! И каким же богам там служили, можно узнать?

– Главным образом – Велесу, лесному богу. Впрочем, он считался не только покровителем леса и диких зверей. – Речь Агриппины Ивановны вновь переменилась, и дальше она уже говорила так, словно была когда-то выпускницей института благородных девиц. – Его издревле считали также проводником людских душ в потусторонний мир, повелителем царства усопших. А ещё – Велес был главным противником верховного божества древних славян: Перуна. Есть даже легенда, что дождь с грозой проливается на землю тогда, когда Перун мечет в Велеса свои молнии.

Даже Алексей, сидевший на облучке тройки и явно слышавший обрывки этого разговора, недоверчиво хмыкнул при последних словах. А Иван, не выдержав, перебил Агриппину Федотову:

– Это всё, конечно, весьма интересно и познавательно, однако времена языческих верований давно миновали. Так что давайте вернёмся к Медвежьему Ручью. Там-то что не так?

– К тому я и веду, мил друг. – Агриппина, снова перешедшая на простонародную лексику, смерила Ивана хмурым взглядом. – И не миновали там эти времена, уж поверь мне на слово. То именье Полугарские приобрели когда-то чуть ли не за бесценок, поскольку там каждый год бывали засухи и недороды. И никто не мог уразуметь, в чём дело. Ведь у соседей-помещиков и у крестьян тамошних и хлеб родился, и солнце землю не палило сверх меры.

– А происходили все бедствия, – не сдержавшись, подхватил Иван, – поскольку Медвежий Ручей являлся вотчиной Велеса и Перуну то место было ненавистно. Вот он и устраивал всё так, чтобы дождевые тучи обходили его стороной.

Эрик, до этого момента не издававшийся ни звука в своей корзинке, громко и протяжно мяукнул. Как будто хотел хозяина от чего-то предостеречь. А Зинина баушка с недоброй усмешкой вздёрнула одну бровь.

– Ты прямо угадал, Иван Митрофанович! И кое-кто из тех, кому судьба Медвежьего Ручья была не без разницы, тоже об этом догадался. Потому-то четырнадцать лет назад в усадьбе и принесли жертву.

Иван резко вскинул голову – глянул на Агриппину Федотову испытующе: не морочит ли она его, по своему обыкновению? И даже у Алексея заметно напряглась спина.

– То есть вы хотите сказать, что там во славу Велеса убили человека? – спросил купеческий сын. – Но какой в этом был смысл? Велес же считался врагом Перуна, который и без того усадьбу ненавидел.

– И вправду, смысла не было бы никакого, коли жертву принесли бы Велесу. Однако всё произошло иначе. – Агриппина Ивановна без всякого перехода вернулась к манере речи образованной женщины. – В жертву символически принесли самого Велеса. Не буквально, конечно. Его роль исполнил, сам того не желая, один местный помещик. И эта жертва возымела действие: с тех пор в усадьбе стал ежедневно, как по расписанию, идти дождь или снег. Вот только…

– Стоп, стоп! – Иван вскинул руку, перебивая её. – Какого помещика отправили на заклание в Медвежьем Ручье? И кто его превратил в Велеса? В смысле – кто убил его?

– Ни того, ни другого я не знаю. Я к тому нечестивому жертвоприношению причастна не была. И, находись я тогда в Медвежьем Ручье, уж точно отсоветовала бы тем дилетантам совершать их деяния. Потому что они допустили огромную, непростительную ошибку.

– Не учли, что их могут осудить и погнать на каторгу?

– Не учли, что Перун и Велес не были единственными богами языческого пантеона. – Агриппина Ивановна вновь неодобрительно нахмурилась при ироническом выпаде Ивана. – На каторгу никто не пошёл, насколько мне известно. А вот своим жертвоприношением, совершённым при свете дня, они, похоже, оскорбили языческое божество солнца. Поскольку с того самого времени не только осадки стали в усадьбе регулярно выпадать. Медвежий Ручей теперь ещё и нещадно жарит солнце – ежедневно, даже если во всей округе погода стоит пасмурная.

Тут они подъехали к железнодорожному переезду и остановились: шлагбаум был опущен. И уже Алексей не вытерпел – повернулся к седокам, хоть наверняка понимал, что не пристало ему встревать в их разговор. Но, как видно, всё услышанное очень уж его поразило.

– Я вот чего не пойму, – сказал он. – Ежели эти… как их – кудесники… уже принесли одну человеческую жертву и души свои погубили, то отчего ж они не совершили другого жертвоприношения – во славу солнечного бога? Глядишь, тот и сменил бы гнев на милость.

– А я не понимаю другого. – Иван заглянул в чёрные, удивительно яркие глаза Агриппины Ивановны. – Как вы допустили, что вашу внучку отправили в такое место? Если всё это правда, конечно.

4

Зина не хотела уходить от ворот. Слёзы её, хоть и бурные, иссякли быстро. И недавнее оцепенение к ней не вернулось. Она просто стояла и глядела на ворота усадьбы. Городовые, обмотав руки салфетками всё из той же корзинки, кое-как сумели их закрыть. И сквозь пелену раскалённого воздуха, который колыхался и вибрировал, Зина могла видеть стоявший на прежнем месте ландолет.

Чем бы ни являлась огненная завеса, окружившая усадьбу, звуки она худо-бедно пропускала. Хоть и делала их приглушёнными, как если бы они проходили сквозь толстый слой войлока. И Наталье Степановне удалось объяснить, что вернуться в усадьбу она сейчас никаким образом не сможет. А лакей Фёдор – тот и сам всё уразумел. Однако уезжать они не торопились, невзирая на то, что Николай Павлович дал понять своей тётушке: хорошо бы прямо сейчас известить полицию в уездном городе и тамошнего градоначальника обо всём произошедшем. Да и жителей Троицкого предупредить, чтобы они не вздумали соваться в Медвежий Ручей.

Как видно, старая графиня ждала того же, чего и сама Зина: чуда. Пусть они и представляли себе это чудо по-разному. Наталья Степановна наверняка ожидала, что невидимая преграда, которая не пускает её домой, исчезнет сама собой. И почему бы нет, если уж она сама собой возникла? А Зина отлично понимала: никуда огненный заслон не исчезнет. Даром, что ли, ей слышались предупреждения – и сделанные голосом её баушки, и полученные от невидимки на берегу пруда? Так что дочка священника ждала другого: что возле ворот, вопреки здравому смыслу, всё-таки появится друг её детства Иван Алтынов. Который вызволит её отсюда. А заодно и скажет ей наконец, что они давно уже – не просто друзья. Может быть, Зина согласилась бы даже оставаться в заточении навсегда, когда бы здесь, с нею, оказался Ванечка.

– Если будут какие-то важные новости, городовые сразу же нас известят. – Подошедший сзади Николай Павлович тронул девушку за плечо. – А сейчас нам нужно вернуться в дом, дорогая. Разве вы не чувствуете: солнце палит всё сильнее?

И Зина только теперь ощутила, что даже платье на ней как будто источает жар. А из-под шляпки по её лицу стекает пот. Так что она приняла руку, поданную ей Николаем Павловичем, который тотчас повёл её к линейке. Там вместе с Антипом уже сидел Андрей Иванович Левшин, а в ногах у него лежал ужасный клеёнчатый свёрток.

Повозка тронулась с места, едва в неё забрался господин Полугарский. Но Зина несколько раз оглядывалась, пока они катили в сторону господского дома. Оглянувшись в первый раз, она увидела, как к воротам подъехали одна за другой две крестьянские телеги. Во второй раз она обнаружила, что с одной из телег сошла и о чём-то разговаривает с Натальей Степановной баба в чёрном платке и цветастом платье, наверняка давешняя Зинина знакомая – Прасковья. Девушка подумала даже: может, она нашла на станции её кошелёк и приехала, чтобы его вернуть?

А оглянуться в третий раз дочку священника заставил звук, какой обычно издаёт колокольчик под дугой тройки. Был он приглушённым – то ли потому, что доносился из отдаления, то ли из-за той пелены, что окружила усадьбу. Но сама тройка возле ворот ещё не показалась, и больше Зина даже оглядываться не стала. Она знала точно: её Ванечка на тройке не ездил, поскольку править ею не умел.

5

– Всё, что я рассказала, – правда. – Агриппина Федотова не отвела взгляд – смотрела в глаза Ивану. – А насчёт новой жертвы – эти умники, пожалуй что, и её принесли бы. Но у них возникла проблема: они не знали, кому именно её нужно приносить. Ведь в древнеславянском пантеоне было несколько солнечных богов: Хорс – бог Солнца как небесного светила, Сварог – бог небесного огня, Дажьбог – олицетворение солнечного света. А тамошние горе-кудесники не знали, гнев какого именно бога они вызвали. И опасались, что всё сделается только хуже, если жертву они принесут не тому, кому нужно. Ну, а что касается того, почему я отпустила туда Зину…

Агриппина Ивановна запнулась: говорить ей явно не хотелось. Поезд уже проехал, шлагбаум подняли, и тройка покатила дальше. До усадьбы, как сообщил Алексей, оставалось менее версты. Железнодорожный переезд находился существенно ближе к Медвежьему Ручью, чем станция, заезжать на которую они не собирались. Так что Иван поторопил Зинину бабушку:

– Так в чём же дело? Неужто вы не могли предупредить свою дочь Аглаю – сообщить ей, что в Медвежьем Ручье небезопасно?

– Всё дело в том, – Агриппина Федотова испустила вздох, – что в Живогорске назревает нечто очень страшное. По-настоящему страшное. Хуже всего, что там творилось прежде. Потому-то я и не покинула город, только создала видимость своего отъезда. Хоть предотвратить то, что грядёт, мне и не под силу. И я не хотела, чтобы Зина находилась в Живогорске, когда всё начнётся. В Медвежьем Ручье, по крайней мере, до недавнего времени было безопасно.

– До недавнего времени? – Иван Алтынов возвысил голос – и не потому, что хотел перекрыть грохот колёс отдалявшегося состава. – Но сейчас-то что там произошло? И как вы узнали о произошедшем? Кто вам сообщил?

Неизвестно, соблаговолила бы ответить Агриппина Федотова или нет. Но Иванушку её ответы внезапно перестали интересовать. Подавшись вперёд, он вперил взгляд в две белые невысокие башенки, обрамлявшие ворота усадьбы, в которую они направлялись.

Впрочем, не сами эти башенки привлекли его внимание. Подле них наблюдалось что-то вроде небольшого столпотворения. Ближе всего к воротам усадьбы, которые были закрыты, стоял элегантный двухколёсный экипаж-ландолет. В нём восседала грузная дама, как показалось Иванушке – весьма преклонного возраста. Чуть позади ландолета стояли одна за другой две мужицкие телеги, в которых сейчас никто не сидел: четверо мужиков и одна баба ошивались перед воротами. Однако вплотную к ним не подходили. А когда Алексей остановил алтыновскую тройку саженях в пяти от телег, Иван заметил, что за воротами, на территории самой усадьбы, маячат фигуры двух городовых. Странное дело: они выглядели какими-то размытыми, как если бы купеческий сын взирал на них сквозь слой воды.

Эрик зашевелился, приподнялся на задние лапы, упёршись передними в край корзинки, и впился взглядом в створки ворот. Взгляд его был насторожённым, недобрым – словно он следил за сворой голодных собак.

– Да тут и впрямь что-то приключилось неладное… – пробормотал Алексей, смотревший то на ворота усадьбы, то на ограду, то на людей, собравшихся здесь.

И появление алтыновский тройки тоже незамеченным не осталось. В её сторону повернули головы все, включая старую даму, сидевшую в ландолете. А потом от небольшой толпы отделилась баба в причудливом одеянии: в чёрном головном платке, но при этом в ярком платье из цветастого ситца. Поднимая пыль своими потрёпанными кожаными ботами, она подошла к тройке с той стороны, где ехала Зинина баушка, и с поясным поклоном произнесла:

– Здравствуй, Грушенька! Давненько ж мы с тобою не виделись!

Иван Алтынов даже не сразу понял, что обращается она к Агриппине Федотовой.