Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Очень скоро в блокноте появилась новая запись: 17 февраля – буфет. Собственно, двери буфета по случаю летнего времени были заперты, но у Скрябина в той же папке лежали универсальные отмычки. Благодаря им младший лейтенант госбезопасности, оставленный сторожем без присмотра, открывал (а затем – и закрывал) все подряд мхатовские помещения. И ходил по ним, тасуя в руках толстую пачку отпечатанных на сиреневой бумаге фотоснимков.

– Зрительный зал… – бормотал Коля. – Здесь – целых пять раз…

И он делал пометки в блокноте.

– Дверь служебного выхода. – Еще одна пометка. – Репетиционный зал… Фойе…

И вот так, перебирая снимок за снимком, Скрябин в течение полутора часов – гораздо быстрее, чем он мог рассчитывать – сделал в своем блокноте пометки ко всем (без исключения!) фотографиям, на которых за спиной великого и неудачливого драматурга вырисовывался серой тенью его потусторонний двойник.

– Всё ясно, – прошептал Николай. – Всё абсолютно ясно, кроме одного: почему именно здесь?..

Между тем время близилось уже к девяти часам вечера. Пора было заканчивать исследования: у Степана Фомича могли возникнуть подозрения, если бы младший лейтенат госбезопасности задержался в театре до ночи. И въедливый старик, чего доброго, еще вздумал бы позвонить на Лубянку и поинтересоваться, посылали оттуда во МХАТ или не посылали молодого сотрудника.

Коля захлопнул блокнот, убрал его вместе с фотоснимками в папку и зашагал в сторону выхода. Заходящее солнце красноватыми отблесками подсвечивало оконные стекла; все помещения театра постепенно погружались в сумерки. Николай шагнул в длинный коридор без окон, ведший от служебных помещений к фойе, и очутился практически в полной темноте. Впрочем, он не стал прикрывать дверь, из которой только что вышел, а потому за спиной у него пока оставался источник блеклого света.

Скрябин пошарил рукой по стене, надеясь нащупать выключатель, но его нигде не было.

– Степан Фомич! – позвал Николай. – Вы не могли бы зажечь…

Он не успел закончить фразу. Вместо ответа пожилого вахтера в коридоре раздался совсем другой звук: скрип закрывающейся двери у Скрябина за спиной. Юноша мгновенно обернулся – но слабого света позади себя уже не увидел. Как и вообще ничего не увидел – за исключением тусклой зеленоватой надписи «Выход», подсвеченной единственной лампочкой, над дверями в дальней от него части коридора.

Если бы Николай сразу ринулся туда, куда приглашала его эта надпись, то, вероятно, успел бы добежать до двери черного хода раньше, чем всё началось. Но вместо этого младший лейтенант госбезопасности шагнул к двери, которая только что захлопнулась, и подергал ручку. Дверь не только захлопнулась, она каким-то образом заперлась – хотя в ней (Скрябин это хорошо помнил) даже не было замка. Так что отмычки тут вряд ли могли помочь.

Правда, оставался еще «ТТ» в кобуре. Но у Коли и мысли не возникло пальнуть из него по двери. Ему мгновенно сделалось ясно: в сложившейся ситуации огнестрельное оружие окажется бесполезным.

И тут он даже не столько увидел, сколько ощутил его: нечто, возникшее рядом. Плотный сгусток материи на фоне коридорной тьмы. Движение воздуха, рассекаемого – кем-то? чем-то? А ещё – перемещение в свою сторону волны смрадного холода, какой бывает лишь в очень старых склепах. «Фонарик!.. – мелькнуло в голове у Николая. – Какой я дурак, что не захватил его!»

Но уже в следующий миг иная мысль посетила младшего лейтенанта госбезопасности: какое счастье, что в коридоре темно! Ибо даже в этой тьме он со своим зрением никталопа сумел разглядеть черты колышущегося сгустка, что катился к нему по коридору откуда-то сбоку – где вроде бы и никаких дверей не имелось. И это были черты человека, смотревшего на Николая с тех самых фотографий, которые он только что изучал.

Точнее – черты того, кто появлялся за спиной Михаила Афанасьевича Булгакова всякий раз, когда его фотографировали здесь, в здании МХАТа.

Понимание этого еще не в полной мере овладело Николаем, а ноги уже сами собой понесли его вперед: к зеленой светящейся надписи, к черному ходу театра. Затылком он ощущал, что ледяная волна смрада устремилась за ним следом, однако двигалась она как-то замедленно. Так, если положить стальной шарик между двумя разными по силе магнитами, то к более слабому из них шарик покатится неохотно, даже если его будут в ту сторону подталкивать. И он, Николай Скрябин, явно оказался для инфернальной твари хоть и магнитом, но слабоватым.

В тусклом свете надписи «Выход» юноша уловил, что засов на двери черного хода задвинут. И так же, как он пустился бежать – без раздумий – Николай теперь применил свой дар: выбил засов из пазов, находясь еще в трех шагах от двери. А потом врезался в неё плечом – молясь, чтобы она открывалась наружу.

9

Скрябин с такой силой распахнул дверь, что, выскочив в проезд Художественного театра, не удержал равновесия и упал на одно колено. Тут же, впрочем, он вскочил на ноги и обернулся.

Монстр стоял прямо у него за спиной, в створе открытой двери. И, разглядев его при электрическом свете уличных фонарей, Скрябин содрогнулся. Лик чудовища и вправду походил на лицо Михаила Булгакова. Но в то же время это не являлось человеческим лицом. Которое, как известно, предполагает наличие некой четкой и ясной формы, пусть и не всегда красивой, но уж, по крайней мере, достаточно устойчивой. А под кожей монстра (если у него вообще имелась кожа) словно бы обосновался целый рой крупных насекомых, вроде майских жуков, которые копошились и ползали, непрестанно изменяя форму своего обиталища. Подвижная плоть то вздымалась буграми, словно на лбу, на щеках и на подбородке не-человека вырастали вдруг короткие толстые пальцы, то внезапно втягивалась внутрь, из-за чего на чудовищной физиономии появлялись тут и там глубокие вмятины – как на глиняном горшке, который лепит неумелый гончар. Ежесекундно у монстра то удлинялся немыслимо нос, то проваливалась щека, то лоб нависал подобием козырька над ушедшими глубоко под надбровные дуги глазами.

«Если оно выберется за порог, мне конец», – с отстраненной ясностью подумал Николай. Он следил за метаморфозами инфернальной твари, будто примерзнув к тротуару – даже не пытался снова бежать.

Но тут чудовище начало не то, чтобы пятиться назад – оно принялось словно бы отплывать. Его будто относило от двери, как отлив уносит от берега огромную медузу. Минуты не прошло, как оно откатилось вглубь служебного театрального коридора, после чего дверь черного хода сама собой плавно затворилась – Скрябину даже не пришлось снова применять свой особый дар. Но и после того, как дверь отгородила его от демонической твари, Коля долго еще не мог перевести дыхание. И не менее четверти часа провел, стоя неподвижно в проезде Художественного театра.

Впрочем, спокойно постоять ему нужно было не только для того, чтобы отдышаться. Юноша размышлял – пытался связать концы с концами. И объяснение всему случившемуся он видел одно: за ним только что гналась та самая сущность, о которой накануне ему говорил Валентин Сергеевич Смышляев.

«Зря он так осторожничал и выбирал для встречи станцию с пентаграммой на потолке. – Николай мысленно усмехнулся. – Этот демон привязан к конкретному месту – к Художественному театру. И к конкретному человеку – к Михаилу Булгакову. А раз Булгаков сейчас далеко от Москвы, то привязка у демона осталась только одна: МХАТ. Такие сущности не могут перемещаться на большие расстояния от места своей, так сказать, прописки».

Это соображение показалось Коле слегка обнадеживающим. По крайней мере, в данный момент Михаилу Афанасьевичу Булгакову ничто не грозило. И не будет грозить, пока он не вернется в Москву. Но оставался вопрос: что будет, когда это произойдет? Ну, то есть, что именно будет – Николай прекрасно понимал: демон доберется до того, чей облик он принял. Уничтожит его. А потом, быть может, сам займет его место. Как это предотвратить – вот это и вправду был вопрос. И Скрябин, должно быть, произнес его вслух, потому как услышал вдруг у себя за спиной знакомый мужской голос:

– И что, интересно, ты собрался тут предотвращать?

Коля мгновенно оглянулся. Позади него стоял, усмехаясь, тот самый капитан госбезопасности – их с Мишкой куратор.

– Вы следили за мной по приказанию Бокия? – Коля задал свой вопрос раньше, чем успел подумать о субординации.

Но «куратор», похоже, ничуть не рассердился.

– Не один только Бокий твоей персоной интересуется, – сказал он.

[1] Все факты, касающиеся постановки в Художественном театре пьесы М.А. Булгакова «Мольер» («Кабала святош») – подлинные.

Глава 9. Кто из троих?

2 декабря 1939 года. Суббота

Москва. Площадь Дзержинского

1

На сей раз телефон задребезжал на столе у Валентина Сергеевича. И Скрябин ощутил благодарность к звонившему, кем бы он ни был. Звонок этот прервал воспоминания, которые Николай считал одними из самых неприятных за всю свою жизнь.

Шеф «Ярополка» снял трубку, выслушал, что ему сказали, и коротко кивнул:

– Да, хорошо! – А потом дал отбой и повернулся к Скрябину: – Кедров звонил из вашего кабинета. Дежурный только что сообщил: пришла Лариса Владимировна Рязанцева. Так что, думаю, вам нужно проводить её в наш отдел кадров. Чуть позже я и сам хотел бы с ней встретиться, но сейчас мне нужно кое-куда отъехать.

– В Барвиху, надо полагать?

– Угадали. Я позвал бы и вас с собой, но вам нужно срочно начинать работу по делу. Да и потом...

Смышляев запнулся на полуслове, но Николай прекрасно его понял.

– Михаил Афанасьевич изъявил желание переговорить с вами тет-а-тет.

– Изъявил, да. Но я и сам, сказать по правде, хотел бы побеседовать с Мишей с глазу на глаз. Мы с ним больше трех лет не виделись, а за это время в моей жизни много чего переменилось, как вы догадываетесь. И не только у вас имеются секреты, которые вы не вправе разглашать.

«Однако с Булгаковым вы своими секретами готовы поделиться!» – подумал Николай. Он и сам не понял: вызвала эта мысль у него раздражение, или он принял её как должное?

– У меня, Валентин Сергеевич, будет к вам просьба. – Усилием воли Скрябин подавил вздох. – Когда вы встретитесь с Михаилом Афанасьевичем, передайте ему: то, о чем мы с ним говорили три года назад, остается в силе. И он сможет хоть как-то себя обезопасить, если не станет сейчас возвращаться в Москву. Пусть пробудет в Барвихе, сколько сможет. А я тем временем попробую сделать то же, что и раньше.

Смышляев выпрямился в своем кресле и наконец-то перестал болезненно морщиться. А на его побелевшие губы вернулось лёгкое подобие краски.

– Так протокол «Горгона» – это не байка? – вопросил он. – Вам действительно удалось его разработать и реализовать?

– Не в одиночку: Мишка мне помогал. То есть – Михаил Кедров. Хоть я не рассказал ему тогда всего – памятуя вашу просьбу о секретности. – Скрябин чуть улыбнулся, и сам ощутил, насколько невеселой эта улыбка вышла. – Но я не уверен, что сейчас прежние действия удастся повторить – если та сущность стала сильнее, чем была. А она наверняка стала: сам Михаил Афанасьевич и подкормил её, когда случилась история с «Батумом».

– Я до сих пор не могу понять, почему «Батум» запретили к постановке – это пьесу-то о Сталине!.. – Смышляев покачал головой. – Ведь не из-за того же, в самом деле, что он не захотел увидеть себя на сцене в качестве романтического героя!..

– Уверен, что не из-за этого, – сказал Скрябин. – И я догадываюсь, какова была истинная причина. Однако она – причина этого – больше уже не имеет значения. Так что, вероятно, не стоит сейчас тратить время на её обсуждение. Разрешите идти? – И он, не дожидаясь ответа, поднялся со стула.

Конечно, это тоже была маленькая пьеса: шеф «Ярополка» никогда не требовал от подчинённых, чтобы они испрашивали такое разрешение. А сегодня на Скрябине даже не было формы: он облачился в костюм-тройку. И к чему были бы сейчас подобные расшаркивания? Но Николаю доставило тайное удовольствие видеть, как на лице Валентина Сергеевича отобразилось разочарование: руководитель «Ярополка» был не менее любопытен, чем его подчиненные.

– Да, идите, – кисло произнес он. – Время и вправду не ждёт. Обсудим всё позже.

2

Ларисе Рязанцевой уже доводилось бывать в здании Наркомата внутренних дел: минувшим летом, когда её приглашал для беседы руководитель «Ярополка» – загадочный и совсем не похожий на чекиста Валентин Сергеевич. Николай сказал ей тогда, что шефа нужно называть товарищ Резонов; но дал понять, что это не настоящая его фамилия.

Историко-архивный институт, который недавно окончила Лара, являлся ведомственным вузом Наркомата внутренних дел. И девушке была очень хорошо известна история этого учреждения: самого устрашающего и при этом – самого восхваляемого в Стране Советов. Страх вдохновляет людей на похвалы лучше, чем что-либо другое. И любой советский школьник знал песню-гимн, сочиненную в честь сотрудников лубянского ведомства:

Фуражек синих стройный ряд

И четкий шаг подкованный –

Идет по улице отряд

Железными колоннами.

Мы те, кого боится враг

На суше и в воде.

Не одолеть ему никак

Войска НКВД.

Народный комиссариат внутренних дел был образован 10 июля 1934 года, и возглавил его тогда Генрих Григорьевич Ягода, руководивший до этого Объединенным государственным политическим управлением – ОГПУ: организацией, столь же широко известной советским гражданам, как и её правопреемница. Иначе с чего бы это было Михаилу Булгакову, обладавшему непревзойдённым чувством юмора, публиковать свои фельетоны в газете «Гудок» под псевдонимом Герасим Петрович Ухов – Г.П.Ухов? И ведь, главное, редакция это пропустила!

Оставалось только удивляться, что по-настоящему серьезные неприятности у этого поразительного человека возникли относительно недавно. Да и возникли они, если верить уклончивому объяснению Николая Скрябина, даже не по причине литературной деятельности!

В составе НКВД имелось шесть управлений, среди которых первым – под литерой а – значилось Главное управление государственной безопасности. Именно в него-то и вошел не имеющий места в штатном расписании проект, известный лишь небольшой группе посвященных под названием «Ярополк». Именно там Ларисе Рязанцевой предстояло теперь трудиться.

И Лара, стоя перед зданием бывшего доходного дома страхового общества «Россия», пыталась разобраться в самой себе. Что она ощущала, переходя в «Ярополк» из своей любимой Библиотеки Ленина? Как ни странно, две вещи одновременно: ужас и радость. Ужас – понятно, по какой причине: девушка слишком хорошо понимала, какими вещами занимается НКВД – пусть даже проект «Ярополк» непосредственного отношения к ним не имеет. А вот с чувством радости всё было сложнее. Да, Лара была очень рада, что Николай Скрябин наконец-то ей уступил – признал: они должны работать рука об руку. И сама эта предстоящая совместная работа волновала и воодушевляла её. Однако любовь к Николаю и желание находиться рядом с ним составляли не единственную причину Лариной радости. Было и ещё кое-что: желание прикоснуться к средоточию Тайны, которым Ларисе Рязанцевой представлялся «Ярополк».

И, когда девушка вошла в здание Наркомата, когда назвала своё имя дежурному, сердце её выделывало кульбиты отнюдь не из-за страха. Лара, пока ждала Николая, разглядывала своё отражение в большом зеркале, имевшемся возле входа; оно, должно быть, висело там ещё со времени, когда здесь был роскошный доходный дом. И видела себя: в пятнистой кроличьей шубке и такой же шапочке, из-под которой выбивались подвитые русые волосы, и с большими серыми глазами, в которых так и плескалось жадное любопытство. А ещё – она отчётливо различала на своем собственном лице какую-то абсолютно детскую жажду чуда. Это в двадцать-то один год! Ей было стыдно за саму себя, но поделать с собственными чувствами она ничего не могла. Да и не хотела, пожалуй.

Предвкушение чуда не рассеялись в душе Лары даже тогда, когда она увидела мрачное и сосредоточенное лицо Скрябина, спустившегося за ней. И она поняла, во что ввязалась, лишь тогда, когда они вдвоем с Николаем поднимались на лифте, и её жених произнес:

– Мне только что прислали из МУРа результаты экспертизы по делу Топинского. – Он приподнял за уголок картонную папку, которую держал в руке. – Как я и рассчитывал, результаты вскрытия тела дают нам кое-какие дополнительные улики. Так насадить убитого на кол мог лишь человек определённого роста – не ниже, чем метр и восемьдесят сантиметров. Да и сам кол оказался весьма занятным... Сейчас мы зайдем в отдел кадров, а потом отправимся в мой кабинет, и я покажу тебе фотографии.

И Лара пожалела, что утром она плотно позавтракала, прежде чем выходить из дому.

3

К радости Николая, в отделе кадров они пробыли недолго. Он был как на иголках – зная, чем может обернуться промедление. Смышляев заранее предупредил кадровую службу о новой сотруднице, которую следовало временно провести по особому списку штатских участников проекта – не имеющих специального звания по линии госбезопасности. Так что от Рязанцевой Ларисы Владимировны пока что потребовалось одно только заявление о приеме на работу. Все остальные формальности предполагалось уладить на следующей неделе. И ещё – там же, в отделе кадров, Николаю передали те личные дела «бокиевских» сотрудников, которые он запросил накануне.

И вот теперь в небольшом кабинете Скрябина собрались четыре человека. Они все уже были знакомы между собой – представлять их друг другу не требовалось.

Сам Николай сидел, подбоченившись, не за столом, а на столе, спиной к задернутому шторами окну: никому со стороны не следовало видеть их сборище. Под потолком ярко горела пятирожковая люстра, и на стенах мельтешили, как в театре теней, серые силуэты присутствующих. Свой темно-синий пиджак Скрябин расстегнул, а узел галстука чуть распустил: в Наркомате жарко топили.

За свой стол Николай усадил Лару. И перед ней лежали сейчас веером раскрытые личные дела трех сотрудников, которых Скрябин счёл наиболее подходящими для роли палача-имитатора. Эти трое служили под началом Бокия в 1936 году, бывали, по свидетельствам, в его «дачной коммуне» и обладали подходящими физическими параметрами. Девушка сосредоточенно просматривала сейчас содержимое картонных папок и в своем голубом шерстяном платье с белым кружевным воротничком походила на старшеклассницу, корпящую над уроками.

А Миша Кедров и Самсон Давыденко (оба – тоже в штатских костюмах) устроились с противоположной от неё стороны стола: изучали материалы, предоставленные муровскими экспертами. Лара знакомиться с этими документами явно не жаждала. Сказала, что посмотрит их позже. И Николай решил пока не настаивать: он уже изложил своей невесте все детали случившегося. Девушка попросила только показать ей снимок того белого знака – автографа убийцы. И, увидев этот символ – то ли крест, то ли ключ – в раздумчивости поджала губы и покачала головой. Скрябину показалось: символ оказался ей знаком. Но никаких уточняющих вопросов старший лейтенант госбезопасности задавать не стал. Знал: Лариса Рязанцева сама обо всём расскажет, если додумается до чего-либо определенного. А сейчас им всем следовало обсудить другое – самое важное: список потенциальных преступников.

И Скрябин, дав своей команде с четверть часа на просмотр материалов, проговорил:

– Я считаю, лишь эти трое подходят в качестве подозреваемых по всем критериям. И это – хорошая новость: список невелик.

– А плохая новость, – тут же подхватила Лара, явно успевшая углядеть главное при изучении папок с личными делами, – заключается в том, что ни один из них уже не состоит на службе в НКВД. По разным причинам.

И это было чистой правдой.

4

Первый из подозреваемых (первый – условно; Николай не мог пока отдать кому-либо предпочтение) был уволен из ГУГБ по состоянию здоровья в самом начале 1937 года. И не по причине травмы ноги, как подумал в первый момент Скрябин – уже возликовав мысленно. Нет, Еремеев Митрофан Прокофьевич, 1898 года рождения, уроженец Московской области, получил ожог сетчатки обоих глаз, экспериментируя в химической лаборатории «Ярополка».

Накануне Скрябин не заметил у беглеца, которого он преследовал, никаких признаков подслеповатости. Но – убийца мог позволить себе размалевывать стены бесценным алкахестом. Так что исцелиться при помощи него от глазной болезни он уж всяко сумел бы. Да и сам факт, что Еремеев являлся по образованию химиком, был, что называется, лыко в строку. Сейчас, согласно документам, Еремеев проживал в Подмосковье, в доме своего брата. И туда уже выслали наряд наркомвнудельцев.

Второй бывший сотрудник «Ярополка», чье личное дело лежало на столе Скрябина, звался Веревкиным Федором Степановичем и родился в Курске – в 1900 году. Происходил он из дворян, однако был принят на службу в ГУГБ. Несомненно, благодаря своему дару: способности оказывать психическое воздействие при тактильном контакте. Пожалуй, Скрябин поставил бы именно на него как на главного подозреваемого – ведь каким-то же образом преступник привел Топинского к дому Озерова. И бедолага даже не пытался оказать сопротивление!

Однако существовала проблема: Веревкин якобы погиб в декабре 1936 года, преследуя преступника на льду Москвы-реки (она-то, в отличие от Яузы, замерзала!): провалился в полынью. Тело его так и не было найдено, что, конечно, само по себе ещё ни о чем не говорило. Но Николай уже сделал для себя мысленную пометку: выяснить, был ли задержан тот беглец? И, если да – срочно его допросить.

Ну, а ситуация с подозреваемым номер три вообще могла бы считаться анекдотической – если бы не сложившиеся обстоятельства. Золотарев Василий Петрович, 1897 года рождения, в марте 1937-го написал рапорт с просьбой уволить его из «Ярополка» на том основании, что он полностью утратил свой дар ясновидения. Возможно ли было доказать или опровергнуть такую утрату? Скрябин сильно сомневался. Но анекдот состоял вовсе не в этом. После увольнения из ГУГБ Василий Петрович, имевший инженерное образование, устроился на работу не куда-нибудь, а в Мосводоканал. Николай чуть было не расхохотался, когда прочёл об этом: Золотарев решил стать золотарем!

Однако карьера его в новом качестве завершилась быстро: уже в середине лета Василий Петрович погиб при устранении аварии на очистных сооружениях. Якобы утонул – как и Веревкин. Только отнюдь не в воде. Тело его тоже не нашли, и Николай подозревал: даже и не пытались найти, с учетом того, в какой субстанции пришлось бы производить поиски. В личном деле не указывалось, имелись ли свидетели гибели Золотарева (хорошо, хоть вообще нашлась информация о том, что произошло с ним после увольнения из «органов»). Так что теперь, в дополнение ко всем радостям, предстояло ещё и проводить дознание среди ассенизаторов – искать свидетелей происшествия более чем двухлетней давности.

– Но главное, – продолжала между тем Лара, – даже не в том, что никого из них нет сейчас здесь, на Лубянке. Если предположить, что все они живы, то возникает вопрос: из них действовал кто-то один? Или двое? Или все трое? Ведь убийства-то совершенно не похожи между собой!

– Ну, я-то вчера видел только одного, – протянул Николай.

Он, впрочем, отлично понимал, что это ещё ничего не доказывает.

– Убийства не похожи, – сказал Миша Кедров, – потому что образцы у них разные. А исходная-то идея во всех одинаковая: скопировать казни прошлого.

– И не просто скопировать, – пробурчал Самсон, который закончил рассматривать посмертные фотоснимки Топинского и морщился теперь от отвращения, – а сделать это демонстративно и нагло! Похвастаться: вот я каков! Для того он и оставляет везде этот свой чудной крест.

Лара покачала головой.

– Нет, Самсон Иванович! Я думаю, тут дело не в хвастовстве. Убийца преследует какую-то определенную цель. Соблюдает некую последовательность. Только мы пока не понимаем, какую. Вот скажите мне, – она обвела взглядом собравшихся, – что такого было в каждом из убийств, чего не было во всех остальных?

Не менее минуты они все молчали, размышляя. А потом у Николая в мозгу будто вспыхнуло что-то.

– …а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, – громко произнес он, – тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской.

– Это что? – не понял Самсон Давыденко.

Вместо Николая ему ответила Лара – безотрывно глядя при этом на Скрябина:

– Это Евангелие от Матфея, глава восемнадцатая, стих шестой.

– Марина по-латыни значит морская, – заметил Миша Кедров. – Думаешь, имитатор поэтому выбрал жернов, когда воспроизводил казнь Марины Мнишек?

– Я думаю... – начал было говорить Николай, но сразу же сам себя поправил: – я уверен, что палач ассимилировал часть личностей тех людей, чьи казни он имитировал. После боярыни Морозовой для него вполне логично было совершить казнь Марины Мнишек. Ну, то есть, жертвы, которая представляла для него Марину. И он использовал жернов для её утопления, создав евангельскую аллюзию. Ведь Федосья Морозова была очень религиозна: предпочла мучительную смерть от голода отказу от своих старообрядческих убеждений. А после палач, вобрав в себя часть Марины, легко расправился с псевдо-Каляевым. Хоть Марина Мнишек и недолго пробыла царицей московской, наверняка она не питала никакого сочувствия к тем, кто покушался на представителей царствующего дома. Но настоящий Каляев не был жестоким человеком! Он ведь не стал взрывать карету великого князя, когда в ней ехали с ним его жена и племянники. Вот казнь псевдо-Глебова – Антона Топинского – и вышла чисто символической.

– Выходит, этому Топинскому ещё повезло! – Самсон то ли ухмыльнулся, то ли осклабился.

А вот Миша – тот понял всё сказанное Скрябиным куда лучше остальных. И, будто успев сговориться со Смышляевым, друг и бывший однокурсник Николая произнес те же два слова, что и шеф «Ярополка» незадолго перед тем:

– Протокол «Горгона»!.. Ты разработал его тогда, летом тридцать шестого года, а потом представил Бокию на рассмотрение...

Николай поморщился: для сегодняшнего дня у него явно был перебор с неприятными воспоминаниями.

– Иллюзий много питал, вот и представил, – сказал он. – Бокий его, конечно, не утвердил. Зато вчерашний шустрик с ним, похоже, тогда ознакомился.

– И оценил по достоинству. – В тоне, каким Кедров это выговорил, Скрябину послышалось восхищение, перемешанное с ужасом.

– Не только оценил, – сказал Николай. – Он ещё и модифицировал его в соответствии с собственными потребностями. Я-то придумал тогда, в 1936-м, как удержать потустороннюю сущность в неком замкнутом пространстве. А то, что происходило вчера – я только теперь это понял! – свидетельствовало кое о чем другом. Этот шустрик явно сумел заточить потустороннего узника внутри себя! Как если бы он запер его в самом себе на ключ.

Лара при этих его словах вздрогнула, глянула на Скрябина ещё более цепко и пристально, чем до этого.

– На ключ ли? – быстро спросила она. – А что будет, если узник всё-таки вырвется на свободу? И, главное, что это за протокол «Горгона» такой?