Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Вот тут-то Зина и закричала.

4

Коричневая эфиопская рука тянула Иванушку вверх, то и дело ударяясь многочисленными локтями о стенки колодца. И при каждом таком ударе купеческого сына мотало взад-вперёд, как если бы он снова стал Ваняткой на белой лошадке. Сама коричневая рука при этом словно бы укорачивалась. И до Иванушки долетали сухие, щёлкающие звуки, которые он слышал, даже невзирая на свои раскачивания в колодце. Купеческий сын решил: каждый щелчок означает, что очередной локоть длиннющей руки втягивается обратно – в мёртвое тело Кузьмы Петровича.

От этой мысли у Иванушки горло ожгло кислотой, исторгшейся из желудка. И купеческий сын сплюнул прямо в воду кислую, как незрелое яблоко, слюну, наполнившую его рот. Но мысль эта явно была верной. Он по-прежнему видел над колодцем согбенную тень. А деду нужно было куда-то девать свою руку, поднимавшую внука, не сходя при этом с места.

Рука тянула Ивана Алтынова небыстро. Но вот голова и плечи Иванушки поднялись над краем колодца. И купеческий сын мгновенно за этот край ухватился, перевалился наружу. А в следующий миг дед отпустил его ворот. Раздалось ещё два сухих щелчка, и рука Кузьмы Петровича Алтынова полностью спряталась в его чёрном рукаве – снова стала обычной длины.

Иванушка кое-как выполз из колодца, встал на четвереньки, выплюнул ещё одну порцию кислоты, теперь – прямо на пол, а потом поднялся на ноги. Вода стекала с него потоками, и Эрик отпрянул от хозяина в сторону – явно не желал замочить лапы. А вот Иванушкин дед с места не сдвинулся – только запрокинул лицо, чтобы скрюченная спина не мешала ему смотреть на внука.

– Дедуля… – произнёс Иванушка и закашлялся – в горле у него адски першило, – но потом всё-таки продолжил: – Спасибо тебе, дедуля, что вытащил меня! Но не мог бы ты подать мне знак – намекнуть, где сейчас…

Однако договорить купеческий сын не успел: до его ушей долетел протяжный и безнадёжный девичий крик. И был он таким громким и пронзительным, что Эрик, услышав его, от неожиданности подпрыгнул, а потом крутанулся на месте. Да так стремительно, что белый браслет на его левой задней лапе словно бы прочертил молнию перед глазами Иванушки.

Мгновенно позабыв про деда, Иван Алтынов метнулся к лишённому двери выходу из фамильной усыпальницы. И выскочил наружу, даже не оглядевшись по сторонам. Если бы сюда вернулись живые мертвецы, которых Иванушка давеча отогнал, его вряд ли спасло бы то, что по пятам за ним рысью бежал Эрик. Иванушка заметил котофея, когда тот коротко мяукнул – без предостережения, просто извещая о своём присутствии. По счастью, дорога оказалась свободна. И купеческий сын помчал к воротам погоста, со стороны которых продолжали долетать крики.

О том, что бежит он с пустыми руками – оставив чугунную пику у порога склепа, – Иван Алтынов вспомнил только тогда, когда очутился на месте своей предыдущей битвы. И увидел шестик с белой тряпицей, торчавший из головы поверженного мертвеца. Иванушка подскочил к нему и снова попытался выдернуть своё оружие. Но опять без всякого результата.

Тут девичий крик, смолкший было на пару мгновений, вновь повторился. И теперь в нём сквозило беспредельное отчаяние, как ни странно, перемешанное с гневом.

Иванушка выпустил махалку, решив: он побежит как есть – безоружным. А там будь что будет. Но тут рядом с его боком возникла коричневая и многократно изломанная длань.

– Дедуля? – изумился Иван Алтынов. – Как же ты сумел так быстро меня нагнать?

Дед ему не ответил. Он вообще не произнёс ни слова с тех пор, как Иванушка увидел его восставшим из мёртвых. Вместо этого он цепко ухватился за шестик с тряпицей и без всяких усилий высвободил его.

1

Иванушка увидел две вытянутые тени, которые выглядели бесконечно длинными – чуть ли не как железнодорожные рельсы. Одна была от его шестика-махалки, а другая – от руки его деда Кузьмы Петровича. Дедова рука, впрочем, почти сразу и укоротилась, издав ещё несколько сухих щелчков. А высвобожденную палку одноглазый купец положил наземь – к ногам своего внука. Явно намекал: тому нужно это оружие взять, да поскорее.

Иван Алтынов схватил палку с изгвазданной тряпицей на конце, и снова длиннейшая тень рассекла землю на погосте. Странное дело: столь же длинные тени купеческий сын мог видеть, когда проходил через кладбищенские ворота. То есть по всему выходило: солнце уже тогда опустилось почти что к самому горизонту. Но с тех пор минуло не менее часа – а оно так и не закатилось. Разве возможно было такое? Даже скромный домашний учитель сумел донести до Иванушки простую мысль: замедлить или ускорить движение солнца невозможно. Равно как повлиять на ход времени вообще: сделать день – ночью или зиму – летом.

– Может быть, – прошептал Иванушка едва слышно, – мне всё это просто мнится? Я упал в колодец и вот-вот утону. А в предсмертном бреду мне видится дед. И слышатся крики Зины. И чудится заходящее солнце. Только на самом деле ничего этого нет…

И, словно отвечая его мыслям, девичьи крики, доносившиеся со стороны ворот, и вправду смолкли.

Ни о чём больше не думая, Иванушка сорвался с места и снова пустился бежать со всех ног, молясь, чтобы ему не опоздать. Он даже не оглянулся посмотреть, следует ли за ним дед и не отстал ли Эрик.

Однако, пока купеческий сын мчался к воротам, неотвязная мысль преследовала его: а ну, как там была не Зина? Ведь он же велел поповской дочке звать на помощь исправника и всю уездную полицию. Но, будь с нею вместе городовые, разве стала бы она так вопить? Разве не пришли бы они к ней на помощь?

А если кричала не Зина, то кто это был тогда?

И, едва ему пришла эта мысль, как впереди него замаячила женская фигура – в лазоревом платье. Выглядела она как-то нелепо, неправильно – чего-то в ней явно не хватало. Иванушка вспомнил: на Зине было белое платье, когда он видел её в последний раз. Но она ведь могла и переодеться. И в её гардеробе вполне могло найтись платье лазоревого цвета.

«Вот только, – подумал Иванушка, – я никогда её в таком платье не видел».

И он так стиснул шестик с тряпицей, возвращённый ему дедом, что даже костяшки пальцев побелели.

2

Зина считала: то, как её двойница проглотила куклу, было самым кошмарным зрелищем из всех, что ей доводилось видеть за все семнадцать лет её жизни. Но поповская дочка ошибалась. И очень скоро это уразумела.

Однорукая тварь в лазоревом платье облизнула губы ещё раз. А потом – наглость какая! – высунула язык, явно дразня Зину. Поразительное дело: язык этот выглядел точь-в-точь как у живого человека. Был розовым, влажным и слегка подрагивал по краям. Зину это зрелище до такой степени изумило, что она застыла с раскрытым ртом и даже кричать забыла.

Но тут лазоревая перестала показывать ей язык – вместо этого простёрла к Зине свою единственную руку: левую. И рука эта прямо на глазах поповской дочки начала претерпевать изменения. Поначалу безжизненная, иссохшая, цвета старой говяжьей кости – рука твари в лазоревом стала вдруг розоветь и наливаться жизненными соками. Сперва оживание затронуло кончики пальцев жуткой твари. Потом охватило полностью всю кисть её левой руки. Затем поползло от ладони дальше: к локтю.

И Зина, которая так и лежала на грунтовой дороге, вытянув перед собой руки, перевела взгляд на свою собственную левую ладонь, которую у неё странно закололо. Причём и с тыльной стороны тоже: там, где кожа содрана не была. Затрепетав, Зина подумала: сейчас оледенение охватит и вторую её руку! Однако никакое это оказалось не оледенение. Ничуть не бывало! Зина увидела: её левая рука начала темнеть и усыхать – от кончиков пальцев к локтю. Именно так, как оживала рука её двойницы!

Вот тут-то Зина и закричала снова. Причём в крике её было поровну и отчаяния, и ярости. Эта тварь – она отбирала у неё человеческую, живую сущность! И подменяла её своей сущностью умирашки – умертвия, как говаривали в прежние времена. А ведь она сама, Зина Тихомирова, эту тварь и создала, когда затеяла игру с куклами своей бабки Агриппины!

Жгучая ярость помогла поповской дочке наконец-то подняться на ноги. Хотя делать ей это пришлось, не помогая себе руками – теперь и левая рука стала для неё как не своя. Однако, продолжая вопить, Зина сперва встала на колени, а потом – в полный рост. И пошагала к воротам. К своей однорукой ухмыляющейся двойнице.

Но, когда поповская дочка подошла вплотную к чугунным прутьям, её ждало самое страшное открытие. Она разглядела, что происходит с лицом лазоревой: из серого и мёртвого оно тоже становилось теперь живым. Ожившая кожа поднималась от подбородка твари к её рту и щекам, которые уже не были впалыми и жёлтыми – на них начинал проступать румянец.

И Зина – пока её слушалось остальное, кроме рук, тело – толкнула плечом створки ворот, стянутые цепью. Между ними образовался просвет, и поповская дочка немедленно в него протиснулась. Да, подумала она, живые сюда через ворота не входят. Вот только была ли она теперь живой? И кто из них – она сама или лазоревая – был живее?

Однако додумать эту мысль Зина не успела, потому как внезапно ослепла: перед глазами у неё стало белым-бело. А затем всё как-то закрутилось, замельтешило, пошло крохотными белыми пятнышками. Так что девушка перестала видеть свою двойницу в лазоревом платье. И это было громадным облегчением. Поповская дочка бросила кричать – перевела дух. Что толку было заходиться криком, если она уже не могла видеть, происходит ли и дальше её собственное преображение в умертвие. И продолжает ли лазоревая становиться ею самой?

Но затем благодатная слепота начала Зину покидать. Да и не слепота её поразила! Просто вдобавок ко всем немыслимым событиям того дня произошло кое-что ещё.

Бесчисленные хлопья снега носились в воздухе, подобно рою крохотных мотыльков, случайно оказавшихся в запертой комнате и с бесполезным упорством рвущихся на свободу. Эта белая мошкара облепила Зинино лицо, из-за чего и возникла её мнимая слепота. Но снег быстро таял на её лице. Как видно, оно всё ещё сохраняло живое тепло – не превратилось до конца в жуткий лик умирашки. Так что поповская дочка очень скоро снова начала различать предметы вокруг.

Белые снежные тучи разбивались о две фигуры рядом с воротами: её собственную и лазоревой самозванки. Казалось, они обе только и сопротивлялись натиску взбесившейся стихии. Всё же остальное: надгробия с оградками, деревья, чугунные прутья ворот – мгновенно сдалось. И, покрывшись белыми снежными гроздьями, стало неосязаемым и призрачным в этой вдруг разыгравшейся августовской метели.

3

Иванушка решил: о законах космогонии он подумает позже. Когда найдёт (кричащую девушку) Зину и сможет ей помочь. Если, конечно, сумеет помочь. Не опоздает. Не увидит, что она его помощи не дождалась, как не дождался его отец, исчезнувший невесть куда.

Однако уже в саженях двадцати от ворот купеческий сын вдруг запнулся о траву и чуть было не упал. Он разглядел, кто поджидает его возле выхода с погоста.

Сперва он решил: у него двоится в глазах. А предзакатный свет – неестественно долгий – играет с ним шутки. Так что ему мнится не только то, что он видит у ворот сразу двух девиц с лицом Зины Тихомировой, но ещё и кажется, будто эти девицы одеты в платья разных цветов: одна – в белое, другая – в лазоревое, замеченное им издали.

Но потом Иванушка увидел Эрика. Котофей застыл возле его левой ноги, весь подобрался, напряг спину, распушил подрагивающий хвост. И по тому, как поворачивалась вправо-влево круглая кошачья башка, было ясно: Рыжий переводит взгляд с одной девицы на другую. «С одной Зины на другую», – мелькнуло у Иванушки в голове. И купеческий сын едва удержался от того, чтобы разразиться мелким, дёрганым смешком. Он переживал, дождётся ли его Зина, и вот – его дождались сразу две Зины!

И тут он снова увидел своего деда.

Каким-то невероятным образом согбенная фигура Кузьмы Алтынова оказалась впереди Иванушки, а тот и не заметил, как восставший мертвец его обогнал! И сейчас эта фигура в полуистлевшем чёрном костюме продолжала двигаться вперёд. Причём казалось, что Кузьма Петрович не ковыляет по земле, как можно было бы ожидать в его теперешнем состоянии, а парит над ней. И направляется он к двум девичьим фигурам в платьях разного цвета.

При этом обе Зины – и лазоревая, и белая – начали отступать друг от дружки. Вместе с Кузьмой Алтыновым они образовали неправильный треугольник с расходящимися вершинами. Иванушка пытался следить взглядом за каждой из них одновременно, да тут ещё Эрик издал свой боевой клич: ва-а-о-у-у-у-в-в! И это отвлекло купеческого сына от самого главного в открывавшейся ему картине. Но потом он всё-таки разглядел, в чём состояла разница между Зиной в белом и Зиной в лазоревом. А когда разглядел, в ушах у него застучала кровь, и всё тело его с такой силой пробила дрожь, что шестик с белой тряпицей на конце заходил ходуном у него в руках.

У девушки в белом платье лицо имело цвет пергаментной бумаги, вроде той, на какую раскладывали халву в алтыновских кондитерских лавках. Черты пергаментного лица застыли в гримасе гнева и отчаяния. А рот – с истончившимися серыми губами – был слегка приоткрыт, словно его обладательница только что кричала. Или собиралась зайтись криком. Руки этой страшной Зининой копии висели плетьми вдоль туловища. А ноги двигались еле-еле, хоть она явно пыталась отойти подальше от своей близняшки и оказаться подле Иванушки. Она запиналась при каждом шаге так, как если бы тонула в снегу.

А вот у девушки в лазоревом платье лицо выглядело совершенно иначе. Было оно с нежным румянцем на округлых щеках, с ярко-алыми губами. Именно так лицу Зины и следовало выглядеть. Вот только и с этой девицей было не всё ладно. Она простёрла к Иванушке руку, от которой на землю легла очередная длиннющая тень. И даже неяркое солнце бесконечного заката не смогло скрыть очевидной вещи: у этой Зины рука наличествовала только одна.

4

Валерьян Эзопов ещё тогда вытащил серебряные часы из кармана сюртука, принадлежавшего его двоюродному брату, когда вернулся из своего утреннего похода. И, уж конечно, сделал он это не потому, что намеревался Ивана-дурака обокрасть.

Поначалу Валерьян сомневался: а стоит ли ему вообще пускать в ход этот трюк, описание коего он вычитал всё в той же книге с красной обложкой. Но потом решил: окончательно сбить с толку двоюродного братца будет совсем не лишним. Равно как и ту барышню, Зину, в которую он, Валерьян, едва не влюбился. Да и сказать – была она чудо как хороша! Однако Валерьян мог бы и не обратить внимания на какую-то поповскую дочку, если бы не углядел, как смотрит на неё Иван. Вот поди ж ты – дурак дураком, а разобрался, какая чудо-конфетка ему попалась! Поначалу Валерьян только потому и начал приударять за Зиной, чтобы досадить кузену. Но вот потом… Потом…

Впрочем, Валерьян тут же эти мысли от себя прогнал. Сейчас, когда он пытался воплотить свой комплот, поповская дочка могла бы стать только досадной помехой. Неизвестно, что она учудит, если вздумает помогать другу детства. А главное – как ни трудно было Валерьяну это признавать, – он понятия не имел, что может сделать сам Иван ради своей несостоявшейся невесты. Не понимал он своего кузена, не мог уловить ход его мыслей, даже если они в его вихрастой голове порой и возникали. Ведь не могли же все его помыслы быть обращены только на голубей! Так что следовало подстраховаться.

Валерьян снова стоял в той комнатке с обтёрханным шифоньером, где давеча переодевался в свою собственную одежду, скинув ту, что принадлежала Ивану. И в который уже раз переводил стрелки на серебряных карманных часах двоюродного братца – наверняка их ему подарил отец! Он для своего сынка ничего не жалел. В том-то и состояла первопричина всего, что происходило теперь. Валерьян знал со слов своей матери: Митрофан Кузьмич подумывает о том, не передать ли бразды правления семейным делом в руки Валерьяну. Разумеется, после его, Митрофана Кузьмича, кончины. Не раньше. И при условии, что львиная доля фамильного состояния, выраженного в денежном эквиваленте, отойдёт Ивану – главному наследнику.

Когда мать сообщила об этом Валерьяну, тот пришёл в такое неистовство, что чуть было не испортил всё. Хотел бежать к дяде и прямо ему заявить: наёмным приказчиком он при Иване не будет никогда! Пусть даже и главным приказчиком. Но потом опамятовался. Сделал вид, что ничего не знает о намерениях дяди. Продолжил перед ним подхалимствовать. И взялся наконец всерьёз за изучение гримуара в красной обложке.

В этой книге, купленной за немыслимые деньги, Валерьян и отыскал заклинание, которое он шептал теперь, возясь с серебряными часами. Конечно, никакой гримуар не позволил бы ему управлять течением времени. Однако создать иллюзию, будто оно становится водоворотом или перескакивает через речные пороги, он, Валерьян Эзопов, пожалуй что, мог. Это было ему под силу.

5

Кузьма Алтынов всё ещё плыл над землёй в сторону двух девиц в разных платьях. А Эрик Рыжий всё ещё издавал утробные завыванья, зыркая жёлтыми глазищами то на Зину в белом, то на Зину в лазоревом. И тут однорукая девушка в лазоревом платье заговорила.

– Вот видишь, Ванечка, – произнесла она, продолжая тянуть к Иванушке свою единственную руку – левую, – что эта тварь со мной сделала?

Голос девицы в лазоревом звучал жалобно, даже со слезливой ноткой. И по всем признакам это был голос Зины Тихомировой. Вот только поповская дочка никогда с такой интонацией не говорила. В уездном Живогорске театра не было, однако он имелся в губернском городе, где Иванушка много раз бывал с отцом. И в тамошнем театре он слышал такую интонацию у некоторых актёров на сцене. Не самых лучших актёров – понять это можно было, и не имея семи пядей во лбу.

– Зина? – Иванушка произнёс это имя, но смотрел он при этом на девушку в белом, а не в лазоревом. – Это ты? Скажи что-нибудь!

Другая Зина – с пергаментным лицом – ничего не ответила. Но её тонкие серые губы слегка дрогнули – то ли в усмешке, то ли в страдальческой гримасе. А вот лазоревая – та произнесла слезливо:

– Она руки меня лишила! Разве ты не видишь? Отгрызла мне её, тварь поганая! Убей её! Пробей ей голову своей палкой!

Она сделала ещё один шажок к Иванушке и теперь подняла то, что осталось от её правой руки. В пройме рукава лазоревого платья шевельнулся кургузый обрубок – купеческий сын понял это по очертаниям.

Слава богу, шёлковый рукав не позволял увидеть воочию, во что девичья рука превратилась. Но и без того Иванушка застыл, будто парализованный, и забыл дышать. Такого ужаса он не испытывал даже в детстве, когда на него с трёх сторон наскакивали бродячие псы с оскаленными клыками.

А вторая Зина между тем тоже попробовала приблизиться к нему: шагнула вперёд – тяжело, с усилием. Её ноги будто по-прежнему утопали в невидимом снегу, а потом и вовсе отказались ей служить. Девушка упала навзничь, и на подоле её белого платья Иванушка увидел пятна крови, словно его сшили из ткани в красный горошек.

Купеческий сын вскинул над головой руку, в которой сжимал махалку, и направил конец шестика с белой тряпицей точно в голову упавшей девушки. Он мог бы метнуть этот шестик, словно копьё, и уж точно не промазал бы: Зина в белом лежала на земле неподвижно. Но его удержал именно вид кровавых пятен на её платье. Слишком мелких пятен.

– Ну? – нетерпеливо крикнула Зина в лазоревом. – Что же ты? Не медли! – Она проследила, куда Иванушка смотрит, и словно бы прочла его мысли. – Она всю кровь всосала в себя, когда отгрызала мне руку! Почти ничего и не вылилось! Не убьёшь её – она и тебя оставит без рук, без ног! Давай – бей в голову!

Она вопила так, что купеческий сын решил: его рука сама, помимо его воли, выполнила этот приказ. Длинная тень метнулась к Зине в белом, и что-то пригвоздило упавшую девушку к земле. А в следующий миг перестал завывать Эрик. Котофей совершил огромный прыжок – прямо с места, без разбега. И шерсть его огнём полыхнула в свете не по-вечернему яркого солнца.

Иванушка увидел, как зримо укорачивается тень от его шестика-махалки, который он так и продолжал держать над головой. И как становятся короче тени деревьев на земле, будто дневное светило сперва опустилось к горизонту, а потом взяло да и двинулось обратно.

1

Иванушка решил, что солнце, которое словно бы откатилось от горизонта вспять, ослепило его своими лучами. И только мгновение спустя до купеческого сына дошло: красный отблеск у него перед глазами вызвали вовсе не багряные предзакатные лучи. Это огненной молнией метнулся вперёд Рыжий – прыгнул, вцепился когтями в свою жертву, повис на ней.

Хотя какая уж там жертва! Если тут и можно было таковую углядеть, то это точно было не существо с одной рукой, облачённое в лазоревое платье. Едва только Эрик прыгнул на эту тварь, как она мгновенно впилась своей единственной рукой в горло коту. Стиснула его так, что Рыжий, до этого издававший утробное гудение, теперь сдавленно захрипел. Но, когда девица с лицом Зины попробовала отцепить от себя рыжего зверя, ничего у неё из этого не вышло. Эрик, хрипя и задыхаясь, только глубже вонзил в неё когти своих передних лап. А задними лапами принялся яростно полосовать лазоревое платье. Иванушка слышал, что рыси в сибирской тайге действуют подобным образом: прыгают с деревьев на спины зазевавшимся охотникам, виснут на них, начинают драть их мощными задними лапами. Вот только и Рыжему было до рыси как до луны, и девица в лазоревом платье на охотницу не тянула.

– Эрик, нет! – закричал Иванушка.

Он и самому себе не мог сказать, что ужаснуло его сильнее: то, что его кот рвёт когтями Зину (А вдруг именно она – настоящая Зина?), или то, что Эрик вот-вот будет задушен. Если, конечно, девица в лазоревом не исхитрится одной рукой переломить ему шейные позвонки.

Рыжий на крик своего хозяина не среагировал никак – продолжил когтить лазоревую. Даже не попытался высвободиться из её единственной руки. При этом на шёлковой ткани лазоревого платья не проступило ни одной капли крови.

– Не надо, Эрик! – снова крикнул купеческий сын и бегом устремился к сцепившейся парочке – девушке с котом.

Однако до них он не добежал шагов десяти: его ноги зацепились вдруг за что-то. Иванушке показалось: его ударили по ногам подсечкой – с таким грязным приёмчиком он сталкивался, когда в детстве ему случалось драться с соседскими мальчишками на Губернской улице. И купеческий сын с размаху грянулся оземь – почти пропахал носом землю возле какого-то покосившегося деревянного креста. Шестик-махалка выпал у него из рук и чуть откатился в сторону. Но Иванушка даже не попробовал его поднять – так ошеломило его зрелище, открывшееся ему.

Он понял, почему он упал: споткнулся о ноги лежащей на земле Зины в белом. Юбка её задралась до колен, и купеческий сын увидел порванные в нескольких местах тонкие белые чулки на Зининых ногах – приличные девушки и летом без чулок не ходят. С одной её ноги свалилась туфелька, наверняка тогда, когда Иванушка запнулся об эту ногу. Хотя он был почти уверен, что совсем даже не запнулся. Девушка с пергаментным ликом сумела каким-то образом дать ему подножку. Однако вовсе не это по-настоящему изумило купеческого сына.

До него дошло, что зрение обмануло его не только тогда, когда он принял прыжок Эрика за солнечный высверк. Он допустил ошибку ещё и до этого – когда решил, что Зину в белом что-то пригвоздило к земле. Он подумал тогда мимолётно: это его дед, Кузьма Петрович, выметнул вперёд свою многосуставчатую руку, чтобы размозжить голову девушки с пергаментным лицом, как того требовала лазоревая. И частично Иванушка угадал: дедова рука и вправду тянулась сейчас к Зине в белом, соединяя её с одноглазым купцом наподобие несуразно толстой пуповины. Однако протянулась она не к животу девушки в белом: коричневая ладонь Кузьмы Алтынова облепила её голову – чем-то похожая на монашеский клобук. При этом ладонь одноглазого купца вся ходила ходуном, словно плавала в бурлящей воде.

И тут снова завопила Зина в лазоревом:

– Отцепись от меня, тварь! Я сейчас башку тебе сверну!

Теперь в её интонациях не ощущалось ни слезливых ноток, ни сходства с настоящим голосом Зины. Такой неистовой злобы Иванушка никогда в жизни не улавливал в голосе своей подруги детства. А почти задушенный Эрик продолжал рвать когтями однорукую девицу – он всегда был упрямым зверем, не умел отступать и уступать. И его усилия принесли наконец-то зримый результат. Хотя совсем не такой, какого мог ожидать Иван Алтынов.

Из прорех в лазоревом платье, проделанных кошачьими когтями, полезло вдруг что-то грязно-белое, напоминавшее корпию. Иванушка потратил две или три секунды на то, чтобы понять: это набивка, какую используют в детских игрушках! Когда-то у купеческого сына было много таких – для рождественской ёлки. И он частенько интересовался, что там у них внутри – у этих матерчатых снеговиков, медведей, румяных купчих и жар-птиц с мясистыми крыльями?

– Эрик! – Иванушка вскочил на ноги, подхватил с земли свой шестик с тряпицей. – Брысь от неё! Она не человек!

Впрочем, Рыжий-то, похоже, уразумел это куда раньше своего хозяина. Потому и дрался теперь так яростно с куклой в лазоревом. Вот только в драке этой он явно проигрывал. И бессмысленно было кричать ему: «Брысь!» Однорукая держала его мёртвой хваткой. Котофей почти что уже и не хрипел – издавал только едва слышное свистящее сипение. Но когтить лазоревую всё равно продолжал, хоть и явно из последних сил.

Иванушка снова воздел над головой руку с шестом, но снова не успел превратить его в импровизированное копьё. Ибо тут вдруг заговорила Зина в белом – девушка с пергаментным лицом, лежавшая на земле.

– Ну, здравствуй, – выговорили её тонкие серые губы, – Ванятка на белой лошадке!

2

Не то чтобы Иванушка вспомнил этот голос. В детстве голоса́ всех взрослых людей звучали для него почти что одинаково. Но только один человек на свете мог называть его так. И сама Зина никогда не именовала его Ваняткой.

– Дедуля, помоги мне! – взмолился Иванушка. – Если можешь, спаси Зину! – И он снова сделал замах шестиком-копьём, надеясь, что своего кота он сумеет спасти сам.

– Погоди! – прошелестела голосом его деда Зина в белом. – Не делай ничего. Убьёшь эту нечисть – и девица тоже погибнет. Здесь – колдовство, которое мне не отменить.

Иванушка знал значение слова дилемма. И он любил Зину, довольно было наводить тень на плетень. Однако Эрик уже и сипеть перестал. Рыжий кот погибал от удушья, хотя так и не отцепил когти от твари в лазоревом платье. Но висел он на ней уже безжизненно, как пустой рогожный мешок. Не когтил больше лазоревую своими задними лапами, на одной из которых Иванушка видел такой знакомый белый браслет. А в воздухе вокруг этих двоих крутились мелкие клочки кукольной набивки.

– Я не стану её убивать, – прошептал Иванушка.

И метнул свой шестик.

– Не смей! – услышал он позади себя голос (Зины) деда Кузьмы Петровича.

Но махалка уже врезалась в левое плечо твари в лазоревом, так что снова полетели грязно-белые обрывки. Мнимая Зина повалилась на спину и несколько мгновений ещё продолжала стискивать горло Эрика. Но потом пальцы её единственной руки всё-таки разжались, и Рыжий упал на траву рядом с её изорванным боком. От Иванушки девица-кукла и кот были саженях в пяти, но купеческий сын не решался преодолеть эти пять саженей. Стронуться с места означало бы выпустить из виду другую Зину. Настоящую, хоть и не казавшуюся теперь живой. Ту, чьими устами говорил с ним сейчас его дед. Ту, которую любил он, купеческий сын и внук Иван Алтынов.

– Ты меня ослушался, – выговорил Кузьма Петрович, в шелестящем голосе которого ощущалось одно только удивление.

Однако Иванушку не обмануло отсутствие гневных интонаций в дедовом голосе. Рука, которая охватывала голову Зины в белом наподобие клобука, перестала ходить ходуном и словно бы налилась чёрной кровью. Она больше не казалась гигантской пуповиной или несуразно удлинившейся конечностью какого-нибудь старого эфиопа. Теперь она походила на немецкую кровяную колбасу, которой, среди прочего, торговали в алтыновских лавках. Только колбаса эта была таких размеров, что вполне могла бы удовлетворить аппетиты даже великана Гаргантюа, книжку о котором Иванушка читал в уездной библиотеке. Уж конечно, принести домой такую срамную книжицу он не решился бы ни за что.

– Прости, дедуля, – выговорил Иванушка, кося одним глазом на распотрошённую куклу в лазоревом платье и на своего кота.

Рыжий лежал, не шевелясь. Но и однорукая тварь тоже была неподвижна – не пыталась больше душить Эрика. Лучи заходящего солнца – в который уже раз заходящего – подсвечивали их с одного бока. Так что и кот, и мнимая девица казались подобием ярмарочных скоморохов, облачённых в половинчатые двухцветные костюмы.

3

– Я прощаю тебя, – сказал Иванушкин дед, голос которого больше не шелестел, а словно бы сыпался, как песок в стеклянных часах. – Купец первой гильдии и не должен плясать под чужую дудку. Его право – поступать, как ему подскажут разум и долг.

«Я не купец первой гильдии», – хотел было возразить Иванушка. Но тут страшное подозрение ударило его с такой силой, что он едва не начал задыхаться, как его рыжий кот минуту назад.

– Дедуля, – вымолвил Иванушка, молясь, чтобы голос его не дрожал, – а где сейчас батюшка? Он ведь был с тобой, когда всё началось?

Он хотел сказать: когда ты восстал; но не решился.

– Скоро ты всё узнаешь, – пообещал его дед, и кровянистая чернота его руки начала радужно переливаться, словно подёрнулась гнилостной плёнкой. – А пока что – внимай тому, что я скажу. Твоя подруга должна была сама убить свою двойницу, поскольку она сама её и сотворила. Но теперь она этого не сделает. Без моей помощи она и шевельнуться не сможет. А я отпущу её, как только договорю.

Иванушка хотел было возразить, возмутиться. Он понимал: дед хочет наказать его за ослушание, однако Зину-то ему за что было наказывать? Это выглядело бы злобной несправедливостью, и только. Но потом купеческому сыну припомнились все те нехорошие слухи, что ходили в Живогорске про его деда. И теперь получалось: никакие это были не слухи. А потому Иванушка прикусил язык – смолчал. Он и так достаточно разозлил уже Кузьму Алтынова – восставшего из мёртвых одноглазого колдуна, который тем временем говорил:

– Для своей подруги ты уже ничего сделать не сумеешь. Зато сумеешь – для себя. Ежели исполнишь в точности всё, что я тебе велю.

Тут Иванушка с громадным облегчением заметил, как пошевелился его кот. Рыжий был жив! Но купеческий сын сразу же и устыдился этого чувства облегчения. Зина – его Зина! – лежала сейчас на земле как неживая, и через неё с ним говорил его дед, умерший пятнадцать лет назад. А он, Иван Алтынов, смел радоваться тому, что его кот уцелел в схватке с нежитью!