Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Как заворожённые, Иван и Валерьян следили за ней, из-за чего едва не проморгали появление ещё одного мёртвого гостя, которому пришлось отсечь голову. Но за то время, пока купеческий сын махал косой, игла как раз успела своё движение прекратить: замерла на поверхности воды, чуть утопив острый кончик – так, что он указал на определённую точку на земле, примерно в аршине от них.

Валерьян тотчас опустился на колени и принялся руками разгребать в этом месте размокшую почву. Лампу он при этом поставил рядом с собой на землю, и в её свете сумеречно блеснул первый из камней, оставленных здесь: морион – чёрный хрусталь.

Они ещё раз повторили операцию поиска – уже с другой иглой. И снова оказались вознаграждены находкой – кроваво-красным рубином. Аналогичным образом найдены были также и обсидиан, и хризопраз.

– Остался всего один камень, – сказал Валерьян; голос его чуть дрожал не то от волнения, не то от возбуждения. – Самый важный: чёрный бриллиант.

И едва он это произнёс, как зашуршали кусты позади них. И двое родственников увидели ещё одну гостью.

Мавра Игнатьевна – о которой Иван только сегодня узнал, что она носила фамилию Топоркова – шла к ним, почти что и не похожая на рваную тень. Да что там: она выглядела именно так, как несколько часов тому назад – хоть и в окровавленной одежде, но с абсолютно человеческим обликом.

Из-за этого её вида Иван Алтынов и дал слабину. На миг ему померещилось: его бывшая нянюшка всё ещё жива. И руки купеческого сына сами собой опустились, остриё косы вонзилось в землю и ушло в неё сразу вершка[5]5
  Вершок = 4,445 см.


[Закрыть] на три.

– Да что же ты?.. – услышал он откуда-то – словно издалека – крик Валерьяна.

Но ключница уже налетела с ходу на Ивана – валя его наземь, заставляя выпустить рукоять косы. Бледное, обескровленное лицо Мавры показалось Ивану даже не маской – подобием лика чудовищной мраморной статуи. Вот только статуи не имеют привычки клацать зубами, стремясь впиться ими кому-либо в горло. А ключница Топоркова именно это и делала теперь, обратившись в подобие Щелкунчика из сказки немца Эрнста Гофмана.

– Баба Мавра, нет! – Иван мгновенно понял, как глупо было взывать к погибшей ключнице, словно к человеку, вот только ничего иного он измыслить не мог и лишь упёрся ей в грудь обеими руками, пытаясь хоть как-то отстранить от себя страшную скалящуюся личину.

Жуть охватила его. Ему вспомнились даже не псы, едва не растерзавшие Эрика много лет назад – купеческий сын будто снова увидел страшный лик своего неживого деда Кузьмы Петровича: такой же тёмный, как у ключницы. Он хотел зажмурить глаза, чтобы не видеть нависшей над ним безобразной личины, и не смог этого сделать. Хотел сделать вдох, но его грудь так сдавило, словно это на него самого, а не отца Александра свалился ведьмовской сундук. Иван попытался согнуть в колене одну ногу, чтобы упереться бабе Мавре в живот, отодвинуть её от себя; однако ботинок на кожаной подошве лишь заскрёб по мокрой земле – не нашёл точки опоры. И всё это означало: он сам, по своей воле, подыграл Валерьяну – помог ему исполнить его изначальный замысел.

А в следующий миг что-то вдруг произошло. Иван услышал звук удара, костяной хруст, и после этого по лицу его заструилась вода. И Мавра Игнатьевна как бы отвалилась от него: скатилась наземь с разбитым черепом, когда Валерьян толкнул её в бок ногой в сапоге.

Иван со свистом втянул в себя воздух, сглотнул несколько раз и только после этого вскинул взгляд на своего кузена-дядю, понимая, что нужно его поблагодарить. Однако слов благодарности купеческий сын выговорить не сумел: в руках своего родственника он увидел глиняный осколок с неровными краями – всё, что осталось от водяного компаса, которым Валерьян Эзопов разбил голову восставшей из мёртвых ключнице.

1

Иван Алтынов не видел нигде поблизости новых рваных теней. И уже одно это следовало считать благословением. Вероятно, Мавра Игнатьевна выметнулась сюда так внезапно лишь потому, что не успела ещё прибиться ни к правикам, ни к левикам. Слишком уж недолгое время провела она в стане ходячих мертвецов.

Но все эти соображения очень мало утешали купеческого сына. Он ощущал себя потрясённым, пристыженным и раздосадованным одновременно. Потрясло его, главным образом, то, что Валерьян его спас. Иван его мотивов не понимал и подозревал, что Валерьяну они и самому не до конца понятны. Ведь сколько усилий тот приложил накануне, чтобы с Иваном расправиться! И вот поди ж ты: вместо того чтобы позволить Мавре сожрать или просто загрызть его, Валерьян спас ему жизнь, раскроив череп собственной матери, пусть даже это ей уже никак не могло навредить.

И конечно, Иван ощущал жгучий стыд из-за того, что сплоховал в самый ответственный момент, чуть было не погубив всё их нынешнее дело. Да, Мавра Игнатьевна очень уж походила на ту его нянюшку, которая с раннего детства опекала и пестовала его. Но ведь он отлично знал, что никакая это теперь не баба Мавра, а просто ходячая покойница – умирашка, как окрестила этих существ Зина. И трудно было измыслить бо́льшую глупость, чем испытывать жалость или сочувствие к подобному существу.

Однако самым скверным чувством стала для Ивана та огромная досада, которую он испытал, увидев, что от Зининого водяного компаса остались одни только глиняные осколки. Поднявшись с земли, Иван медленно, словно измождённый старик, вытянул из внутреннего кармана пиджака серебряные часы, отщёлкнул на них крышку и поднёс их поближе к лампе, стоявшей на земле. Что, впрочем, было теперь не так уж необходимо: непроглядная чернота под кронами вековых деревьев сменилась мутной серостью предрассветных сумерек.

– Меньше часа осталось, – сказал он Валерьяну.

И тот его словам не особенно удивился – молча бросил наземь глиняный осколок и протянул к Ивану руку раскрытой ладонью вверх:

– Дай мне часы!

И вот это более всего удивило Ивана. Он и сам намеревался предложить своему дяде-кузену повторить давешний трюк с часами. Только теперь отсрочить наступление рассвета, а не заката, как накануне. Но того, что Валерьян сам вызовется это сделать, купеческий сын уж точно не ожидал.

Конечно, не было никакой ясности с тем, сработает этот трюк повторно или же нет. Но ничего другого им попросту не оставалось. Так что Иван Алтынов отдал часы своему родственнику, а потом ещё минут пять наблюдал, как тот поворачивает их стрелки, едва слышно бормоча что-то себе под нос. Иван понял, что Валерьян произносит слова на латыни, но ни одного из них разобрать не сумел.

2

Пока Иван Алтынов и Валерьян Эзопов вершили свои дела на Духовском погосте, алтыновский старший приказчик Сивцов возле дома священника беседовал с доктором Сергеем Сергеевичем Красновым, который явно никакого удовольствия от этой беседы не испытывал.

– Да вы и сами наверняка обо всём догадываетесь, – говорил он, пряча глаза. – Что вы хотите от меня услышать? Что я нарушил закон – фальсифицировал заключение по делу Кузьмы Алтынова: сделал вид, будто не заметил на его теле колотую рану? Так я признаю́: фальсифицировал. Но не сам я это придумал, уж поверьте. Кое-кто мне заплатил за то, чтобы я сделал вид. Да и ладно бы – только заплатил! Ещё и пригрозил так, что выбора у меня, по сути дела, не осталось. Этот кое-кто умеет грозить, вам ли не знать!

И Сергей Сергеевич бросил на приказчика выразительный взгляд, словно побуждая его задать новый вопрос. Однако Сивцов не стал спрашивать, кто именно платил и грозил уездному эскулапу. Ибо и так знал: это был Митрофан Кузьмич Алтынов, семейству которого он служил верой и правдой вот уже более двух десятков лет. Татьяна Дмитриевна Алтынова тоже узнала в своё время об этом поступке своего мужа и, по всем вероятиям, сделала неправильный вывод: решила, что тот сам убил своего отца. Быть может, именно поэтому она и решила из города Живогорска сбежать. По крайней мере, Лукьян Андреевич Сивцов полагал, что всё обстояло так. И потому он задал доктору Краснову совершенно другой вопрос:

– А что было в том заключении? Я хочу сказать: в подлинном, не фальсифицированном? Вы это помните или позабыли за давностью лет?

Сергей Сергеевич Краснов с оскорблённым видом хмыкнул.

– Позабыл! Да неужто вы думаете, что меня соблазняла перспектива пойти по этапу, если бы всё раскрылось? Я оставил себе копию подлинного заключения – и не трудитесь спрашивать, где она находится в данный момент. Я вам этого всё равно не открою. А в том заключении я написал подлинную правду: что Алтынов Кузьма Петрович скончался от колотой раны, нанесённой ему в область сердца тонким и чрезвычайно острым орудием – сзади, под лопатку, снизу вверх, справа налево.

– То есть убийца являлся правшой и был ниже ростом, чем Кузьма Петрович?

– Больше вам скажу: единственный удар, полученный им, был исключительной точности, но относительно небольшой силы. Так что его вполне могла нанести и женщина. Или же мужчина, хорошо знакомый с человеческой анатомией. Тот, кому не требовалось прикладывать большую силу, чтобы гарантированно достичь результата.

Лукьян Андреевич некоторое время обдумывал услышанное, соотнося всё это с тем, что он и сам уже знал. А потом старшего приказчика вдруг осенило, и, будто по наитию, он спросил:

– Ну а с исправником Огурцовым вы в последнее время не общались ли, сударь?

И по переменившемуся лицу доктора, по выражению ужаса на этом лице, когда Сергей Сергеевич отшатнулся в сторону, Лукьян Сивцов понял: он попал не в бровь, а в глаз.

– Как вы узнали? – Доктор Краснов перешёл на шёпот, хотя на всей Губернской улице не нашлось бы ни одного человека, которой мог бы услышать их разговор.

И Лукьян Андреевич, который был совсем не лыком шит, тотчас же ответил:

– Исправник сам нынче вечером мне обо всём рассказал.

Лицо доктора преобразилось во второй раз: стало жалобным, словно у маленького ребёнка.

– Так ведь я не сам придумал написать ему ту записку! – воскликнул он. – Мне вчера днём пришла телеграмма – от Петра Эзопова, вам небезызвестного, которого, между прочим, в Живогорске уже пятнадцать лет считают умершим чуть ли не все горожане.

– Все да не все. Вы-то сами, сударь, явно не заблуждались на сей счёт, коль скоро взялись исполнять указания господина Эзопова. Однако проясните для меня одну вещь: какой аргумент вы привели, чтобы побудить Дениса Ивановича Огурцова вломиться посреди ночи в алтыновский дом?

– А разве Денис Иванович вам этого не сказал? – Глаза доктора сузились, и он даже слегка возвысил голос.

– Денис Иванович мне много чего сказал. Однако не всему я желаю верить. Оттого и хочу сравнить вашу историю и его.

Сергей Сергеевич бросил на собеседника короткий диагональный взгляд, повздыхал, пожевал губами, а потом с явной неохотой проговорил:

– Я отправил исправнику Огурцову записку, в которой было сказано: Из надёжных рук я получил сведения, что в семействе Алтыновых не всё ладно: готовится покушение на убийство. Примите меры. Вот, собственно, и всё – именно это и велел мне написать Пётр Эзопов. А исправник моими словами не пренебрёг – как-никак я единственный врач в городе, который соглашается безвозмездно оказывать помощь уездной полиции.

– Это-то я понимаю, – кивнул Сивцов. – Мне другое неясно: почему вы беспрекословно подчинились требованию Петра Эзопова, да ещё и высказанному в телеграмме? Вы ведь, кажется, были с ним едва знакомы.

Доктор словно бы даже обрадовался этому вопросу.

– Мы с господином Эзоповым когда-то учились вместе на медицинском факультете Петербургского университета. Вот только Петя так и не кончил курса – его выперли за полгода до выпуска. С формулировкой: за неподобающее поведение. Ходили слухи, будто он увлекался всякими нечестивыми экспериментами. И его поймали, когда он пытался выкрасть из университетского анатомического театра тело какого-то старика. К слову сказать, прежний ваш хозяин, Кузьма Петрович, об этой пренеприятной истории знал!

3

Иван Алтынов испытывал теперь уже не досаду, а самую настоящую злость. А ещё его грыз нешуточный страх, притом что совсем недавно он самонадеянно полагал, будто за прошедшие десять лет отвык чего-либо бояться. Да, Валерьян, поколдовав с его часами, сумел иллюзорно отсрочить наступление рассвета на Духовском погосте. Вот только проку им двоим с этого не вышло никакого. Напрасно они чуть ли не носами рыли землю у себя под ногами. Напрасно светили фонарём туда и сюда. Напрасно все изгваздались в размокшей земле, шаря по ней руками. Последний камень – бесценный чёрный бриллиант – будто сквозь землю провалился. В буквальном смысле.

– Я могу попробовать ещё раз… это проделать с часами, – предложил Валерьян; дыхание у него сбилось, и свою фразу он произнёс в два приёма.

Но имело ли хоть какой-то смысл тратить время на подобные манипуляции? Ясно было: им с Валерьяном даже недели не хватит, чтобы выкопать из земли камень размером с ягоду рябины. Возможно, им никакого времени на это не хватит. И купеческий сын решился.

– Вот что, – сказал он, – нам двоим с этим делом не справиться, хоть мы сами тут костьми ляжем. Ты должен позвать кое-кого на помощь. Да, да, не мотай головой: меня эта идея тоже не особенно вдохновляет. Только выхода я не вижу. Твой настоящий отец, Кузьма Петрович, – я думаю, он твой призыв игнорировать не станет.

– Так что же ты сам его не позовёшь?! Он ведь не только мой отец – он и твой дед, между прочим!

– Я бы позвал, – сказал Иван, поднимаясь с земли и безуспешно пытаясь отряхнуть безобразно перепачканные брюки, – только он не станет оказывать мне никаких услуг. Я, видишь ли, кое-что ему пообещал. И пока что своего обещания не исполнил.

4

Татьяна Алтынова ехала в Живогорск в карете-дормезе, имевшей внутри два спальных места. Но за всю дорогу ей так и не удалось сомкнуть глаз в отличие от её пожилой спутницы. Та, как уснула ещё на выезде из Москвы, улёгшись лицом к стене кареты на своей лежанке, так и не просыпалась ни разу. По крайней мере, видимость создавалась такая. Ощущать себя в чём-либо полностью уверенной, когда дело касалось этой женщины, было не просто невозможно – было к тому же глупо и опасно. Уж Татьяна-то Дмитриевна хорошо это понимала!

Она даже самой себе не хотела в этом признаваться, но в основном именно из-за этой пожилой особы и сама Татьяна Дмитриевна не оформила развод с Митрофаном Алтыновым, когда покидала Живогорск, и Пётр Эзопов не развёлся со своей женой Софьей. Ибо женщина эта – которая в ту пору была на пятнадцать лет моложе – без обиняков поведала им обоим, в чём состояла первопричина неодолимой тяги, которую Татьяна Алтынова и Пётр Эзопов друг к другу испытывали. Той страсти, которой они вдруг ни с того ни с сего воспылали друг к другу. Правда, нынешняя спутница Татьяны Дмитриевны нарекла эту страсть иначе: бесовское наваждение. И двое любовников, выслушав всё то, что она им поведала, вынуждены были с подобной дефиницией согласиться. А Пётр Филиппович прибавил тогда к этому определению ещё один термин, латинский: maleficia[6]6
  Злые чары, порча (лат.).


[Закрыть]. Но, по мнению Татьяны Дмитриевны, что наваждение, что чернокнижное колдовство – разница была невелика. Результат-то вышел один!

И как могли они двое – Татьяна Дмитриевна и Пётр Филиппович – начать бракоразводные процессы, узнав правду об истинной природе собственных чувств? Мало того что по законам Российской империи для получения развода требовалось доказать в суде супружескую неверность их обоих и привести свидетельские показания! Что неизбежно покрыло бы позором не только их самих, но и их обманутых супругов. Так ведь и резонов затевать процессы о расторжении двух браков у них не было: их обоюдные чувства могли растаять с такой же лёгкостью, с какой и возникли.

Собственно, пожилая спутница Татьяны Дмитриевны, пребывавшая сейчас в объятиях Морфея, в своё время пыталась сделать так, чтобы эти выморочные чувства растаяли. Но не тут-то было. Все её старания имели своим итогом только одно: преступление, последствия которого по сей день довлели над всем алтыновским семейством. А к этому семейству Татьяна Дмитриевна, вопреки логике и здравому смыслу, по-прежнему себя причисляла. И, когда б ни расторопность Митрофана Кузьмича Алтынова, которому Татьяна без утайки рассказала обо всём произошедшем, за свои деяния преступникам пришлось бы отправиться далеко за Урал – в сибирскую каторгу.

– Я устрою всё так, – сказал пятнадцать лет назад Митрофан Алтынов своей жене, – что никакого дела об убийстве не будет вовсе. Но ты должна будешь из Живогорска уехать – вместе с Петром Филипповичем. Где вы поселитесь, ваше дело. И деньгами я вас обоих снабжу. Но открыто жить вместе вы не сможете – ты и сама это понимаешь. А мы с Софьей станем говорить, что и моя жена отправилась в лучший мир, и её муженёк Пётр – тоже.

Татьяна Дмитриевна даже не спросила тогда, поверит ли хоть кто-то в подобное совпадение: в то, что и брат, и сестра овдовели в одно и то же время. Спросила она о другом:

– А как же Иванушка? Неужто ты не позволишь мне видеться с ним?

Вот тут-то Митрофан и рассказал ей – впервые! – какие обстоятельства сопровождали появление на свет её единственного рёбенка. А также высказал подозрение (не такое уж нелепое, как могло представляться на первый взгляд), что жизнь Иванушки была спасена тогда не вполне обычным способом. И с учётом того, что Татьяна Дмитриевна, его мать, оказалась сейчас под воздействием тёмных и нечестивых чар, лучше ей было держаться от сына подальше.

– Думаю, – сказал тогда Митрофан, – ты в своём нынешнем состоянии можешь только всё усугубить для Ивана. Он и без того растёт как бы не от мира сего. А под твоим воздействием ещё, чего доброго, и вовсе умом двинется.

И впустую Татьяна пыталась тогда возражать. Зря говорила, что тот, кто наложил чары на неё и на Петра Эзопова, уж точно не допустил бы хоть какого-то вреда для Иванушки. Митрофан был неумолим: или она немедленно уедет из города вместе с Петром Филипповичем, или делу об убийстве купца первой гильдии Кузьмы Алтынова будет дан законный ход.

5

Иван Алтынов успел уже истерзаться угрызениями совести по поводу того, что побудил Валерьяна звать на помощь долгорукого колдуна. Сколько времени оказалось потрачено впустую! Сколько всего было совершено зря! Иван испытывал такое ощущение, будто он проглотил камень, и не маленький, как пропавший чёрный бриллиант, а размером с булыжник. И, почти сам того не замечая, купеческий сын изо всех сил прижимал перетянутую бинтом ладонь к солнечному сплетению.

– Отец! – звал Валерьян. – Батюшка, Кузьма Петрович!

Никакого ответа.

– Батюшка, это Валерьян – ваш сын! Ваш – и Мавры Топорковой!

Хоть бы что! У Ивана даже глаза начали слезиться, так пристально он всматривался в сумерки. Но он лишь видел, как рваные тени, до этого маячившие в отдалении, словно бы начали спотыкаться на ходу, устремляя своё движение к двум живым людям, посмевшим поднять крик в их владениях. Валерьян тоже наверняка заметил это: голос его в конце каждого возгласа срывался на паническую фистулу. Ивана донимало желание сказать ему: хватит, бесполезно; и всё же он молчал – только давил рукой на камень у себя в подреберье.

А потом что-то произошло. Валерьян ни с того ни сего рухнул на колени (на миг Ивана охватила оторопь: он решил, что дядя-кузен устроил перед ним коленопреклонение) и принялся обеими руками рыть землю, словно пёс в поисках спрятанной кости. Иван подхватил с земли лампу, поднял её высоко над головой, и почти тотчас Валерьян вскочил на ноги и победно вскинул руку. На его перепачканной грязью ладони испускал длинные искры сиявший мелкими гранями бриллиант.

– Нашёл?! – Иван Алтынов едва мог поверить собственным глазам.

– Нашёл, – подтвердил Валерьян Эзопов со странно насмешливой интонацией, а потом прибавил: – Помни о том, что ты мне пообещал, Ванятка на белой лошадке!

И после этого кулём повалился наземь, бриллиант, впрочем, не выпустив: стиснув его в кулаке. Иван кинулся к родственнику, стал трясти его за плечи, но с минуту или даже более того ничего не происходило. А потом Валерьян вдруг резко сел на земле, как если бы его внезапно разбудили во время глубокого сна.

– Что? – спросил он Ивана. – Почему ты так на меня смотришь?

– Ты ничего не помнишь. – Это не был вопрос.

Да и о чём тут было спрашивать? Только один человек на свете мог назвать Ивана Алтынова вот так – Ваняткой на белой лошадке. Так что по всему выходило: купец-колдун всё-таки не оставил без внимания призывы своего незаконнорождённого отпрыска. Только оказать ему помощь он предпочёл не извне, а, так сказать, изнутри.

– Погляди, что у тебя в правой руке! – велел Иван.

А сам вытащил из-за пояса брюк красный гримуар. И протянул книгу своему родственнику, который с нескрываемым изумлением разглядывал драгоценный камень, лежавший у него на ладони. В предрассветных сумерках бриллиант казался не чёрным, а серым – как серыми выглядели и те рваные силуэты, которые явственно приближались к Ивану Алтынову и Валерьяну Эзопову.