Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– Очень красиво! – одобрил Скрябин. – Позвольте представиться: Скрябин, Кедров – из НКВД СССР.

Званий своих они назвать не могли, но красные книжицы удостоверений тетеньке все же мельком показали.

– Неужто беда с кем-то из наших деток приключилась? – Тетенька заметно побледнела и потянулась правой рукой к пышной груди – намереваясь схватиться за сердце.

– Нет, нет, не волнуйтесь, – тут же поспешил успокоить её Миша. – Мы к вам совсем по другому делу. Нам нужно ознакомиться с документами из вашего архива. Он ведь у вас есть?

– Был архив, прежде – был. А теперь вот ни Ивана Севостьяновича, ни архива нет. – И тетенька, всхлипнув, утерла крупную слезу.

7

Самсон Давыденко в левой руке держал один из принесенных ему бутербродов, от которого он то и дело откусывал по огромному куску. Но в правой его руке по-прежнему оставался «ТТ».

– Да что же это вы, Самсон Иванович! – выговаривал старик-вахтер сотруднику НКВД. – Зачем вы его заковали?

– Были основания. Думаете, это мой пистолет? – Давыденко слегка качнул вороненым стволом. – Мое оружие у меня отобрали.

– Ну, не я же отобрал! – воскликнул Абашидзе.

– Может, вы скажете, что и этот ствол не вы на меня наставили? А ведь я сам отпер вам дверь! И всего лишь хотел с вами переговорить.

Грузин сразу как-то сник, пробурчал себе под нос что-то неразборчивое.

– Да как же вы его обезоружили? – изумился Валерьян Ильич.

– Да в два счета! – Самсон, не переставая жевать, издал смешок, и у него изо рта полетели хлебные крошки. – Сотрудники «Ярополка» много чего знают, но вот по части оперативных навыков у некоторых их них дела – швах!

Тогда, у двери черного хода, Самсон в один миг ухватил одной рукой кисть грузина, в которой тот сжимал пистолет, а другой – сам «ТТ». И еще до этого маневра Давыденко резко подался вбок, уходя с линии огня – хоть и был убежден, что открывать стрельбу в центре Москвы его противник не станет. Абашидзе на мгновение опешил, и Самсону этого вполне хватило, чтобы вывернуть пистолет, направляя его дуло на самого грузина. А затем, продолжая «ТТ» вращать, Давыденко просто-напросто выдернул его из руки Абашидзе. И тут же, как учили на курсах ГУГБ, сделал два шага назад. После чего направил отобранный пистолет на непрошеного гостя.

Рассказывать об этом вахтеру Самсон не стал, однако лицо Абашидзе все равно стало пристыженным и злым.

– Лейтенант госбезопасности Давыденко уж точно был квалифицированным сотрудником – пока не попал под обвинение в убийстве, совершенном с особой жестокостью, – сказал грузин.

Самсон доел свой бутерброд с колбасой, тут же вытащил из бумажного пакета следующий и откусил уже от него.

– Я вот что думаю, уважаемый гражданин Абашидзе, – произнес он – чуть неразборчиво из-за полного рта. – Вы и были тем типчиком, который подкинул мне на стол бумажку – с указанием о покупке вещичек, якобы необходимых сотруднику «Ярополка». Что вам стоило это сделать? Никто бы и не вспомнил о вашем приходе – ведь так?

– Откуда вы знаете, что не вспомнил бы? – Вот теперь грузин воззрился на Давыденко с откровенным удивлением. – Скрябин показывал вам мое личное дело?

– Товарищ Скрябин ничего мне не показывал. А откуда я знаю… Да просто знаю, и все тут.

За последнее время такие приступы внезапного знания у Самсона участились, вот только он никак не мог решить: радоваться этому или наоборот?

– Это правда? – сурово спросил Валерьян Ильич. – Вы подстроили всё так, чтобы Самсона Ивановича обвинили в вашем преступлении?

– Конечно же, нет! – возмутился грузин.

– А вы думали – он скажет: да? – снова ухмыльнулся Самсон. – Он, видите ли, скумекал, что я прячусь тут, ну и пришел меня брать. Так всё было? – Он чуть опустил руку с пистолетом – заглянул Абашидзе в лицо.

– Неужели я пошел бы вас брать в одиночку? Мне что – жить надоело, что ли?

– Ну, и для чего тогда вы сюда приперлись – и табельное оружие на меня наставили?

Грузин явно понял: никакое его вранье принято к рассмотрению не будет. И со вздохом проговорил:

– Во-первых, я хотел получить от вас подтверждение, что Скрябину известно ваше местопребывание – то есть, что он укрывает беглого преступника.

– Письменное подтверждение? – съехидничал Самсон.

Но Абашидзе его будто и не услышал.

– Во-вторых, – продолжал он, – я хотел узнать от вас, что Скрябин думает обо всем этом деле. А, в-третьих, я собирался вам кое-что предложить. Собственно, на этом я и основывал свое во-первых и во-вторых. Надеялся, вы станете со мной сотрудничать, когда поймете, что у меня имеется.

– И ты, гнида, – задушевно произнес Самсон, – решил, что уговоришь меня продать товарища Скрябина? Думал, что я на твою сторону переметнусь? Я не знаю, что там у тебя есть, но половины зубов у тебя сейчас точно не будет!

Он бросил прямо на пол недоеденный бутерброд и сжал в кулак левую руку – свободную от пистолета. Но тут заговорил старик-вахтер:

– Может, Самсон Иванович, вы повремените зубы ему выбивать? Мне вот очень интересно послушать, что он скажет. А вам – разве нет?

Абашидзе глядел, не отводя глаз, даже не на пистолет – на здоровенный кулак Давыденко. И теперь поспешно произнес:

– Я не планировал требовать от вас предательства! Но мне нужно знать, что Скрябин собирается предпринять в отношении моей жены Веры. А предложить я вам хотел – полное снятие с вас всех обвинений. Я точно знаю, кто убил вокзального носильщика – Иевлева. Поскольку видел, кто положил на ваш стол тот злополучный список – где упоминались перчатки, в которых было совершено преступление. Причём субъект, который его положил – он заметил, что я за ним наблюдаю! Но, по счастью, даже в «Ярополке» я не у всех застреваю в памяти.

8

Тетеньку, которая встретила Скрябина и Кедрова у дверей детского дома, звали Зинаидой Игнатьевной. И в должности завхоза она состояла при детдоме с самого его основания. Так что для сотрудников НКВД она явила собой настоящий кладезь информации.

Зинаида Игнатьевна пригласила Скрябина и Кедрова войти, но повела не в актовый зал и не в столовую, пустовавшие по случаю летних каникул, а в свою собственную крохотную квартирку, расположенную в пристройке на первом этаже.

– Меня еще Иван Севостьянович здесь поселил, – с гордостью сказала женщина. – Это – мое собственное жилье!

На крохотной кухоньке она заварила для них крепкий чай и, не слушая их протестов, усадила за стол. И только после того, как они выпили по две чашки чаю с домашним клубничным пирогом, она принялась рассказывать.

В этот детский дом с самого начала отправляли настрадавшихся деток: тех, чьи родители угодили за решетку, а то и вовсе – были расстреляны. И покойный ныне директор, чтобы у его воспитанников не оставалось на всю жизнь клеймо, менял им всем фамилии при поступлении в детдом.

– Причем, – говорила добрейшая тетенька, подливая чаю Скрябину и Кедрову, – всегда поступал одинаково. Отпускал деток погулять по нашему парку, а потом спрашивал их, какая сказочная фигура им больше остальных приглянулась. И те, к примеру, кому понравились рыбак с золотой рыбкой в неводе, становились потом Рыбаковыми или Рыбкиными. Те, кому приглянулся Иван-Царевич на сером волке – Ивановыми или Волковыми. Кому Баба-Яга – такие тоже находились! – делались Бабиными или Бабкиными…

– Да, да, мы поняли, – в нетерпении перебил её Скрябин. – Но что же произошло с вашим архивом? Ведь в нем, надо полагать, сохранялись сведения о присвоении всех этих псевдонимов?

При этом его вопросе Зинаида Игнатьевна совсем уж пригорюнилась.

– В начале прошлого февраля, – проговорила она, – морозы стояли трескучие – да вы и сами помните, наверное. Мы и печи топили, и ставили кое-где буржуйки. Они еще со времен революции тут остались, когда дров на большие печи не хватало… А Иван Севостьянович – он частенько работал по вечерам в своей мастерской: вырезал из дерева новые статуи. Никто и не понял, когда именно начался пожар… Ну, а мастерская его находилась в том же самом флигеле, где располагался архив…

Скрябин представил себе это в деталях: как вспыхивают от печной искры сосновые стружки, как жарко пылают незавершенные скульптуры, как директор пытается их тушить – вместо того чтобы спасаться самому. И как потом пламя начинает свое гурманское пиршество в архиве – среди центнеров старой бумаги.

– Детки, что постарше, кинулись пожар тушить, – говорила между тем Зинаида Игнатьевна. – Да и пожарная команда прибыла – я её сразу же по телефону вызвала. Но даже тела Ивана Севостьяновича не нашли – всё в один ком спеклось.

– Следы поджога? – быстро спросил Скрябин.

– Да что вы! – тетенька даже руками на него замахала. – Кто бы стал нашего директора поджигать? Деткам он был – роднее, чем отец для многих из них. Как все на его похоронах плакали! – Она и сама, не удержавшись, снова всхлипнула. – И ведь хоронить-то нам пришлось гроб, куда мы одного пепла с того пожарища насыпали. Но хоть в одном повезло: новым директором нам поставили нашего же выпускника – он пять лет назад педагогический институт окончил. Так что – он всё сохранил так, как и при Иване Севостьяновиче было.

Надо полагать, она подразумевала: не стал устраивать никакие кадровые перестановки. Равно как и убирать из парка деревянные скульптуры.

– Можете показать нам, где произошел пожар? – спросил Николай.

И Зинаида Игнатьевна вывела их из здания, а затем повела в ту часть парка, где стволы сосен стояли не медно-красные и веселые, а закопченные и сумрачные.

9

Самсона признание Отара Абашидзе возмутило больше, чем пистолет, направленный давеча ему в живот.

– И вы столько времени об этом помалкивали? – Со злости он врезал кулаком – не по физиономии коллеги, а всего лишь по столу, у которого при этом со слышимым хрустом подломилась одна из ножек.

Старичок-вахтер укоризненно произнес:

– Самсон Иванович! Зачем же столы-то ломать?

– Я вам не Чапаев, – пробурчал Давыденко.

Но воспоминание о любимом фильме всё же помогло: он слегка охолонул. А сам Абашидзе этого выплеска ярости словно бы и не заметил – спокойно пожал плечами. И проговорил – как ни в чем не бывало:

– Ну, я вас невинным ягненком отнюдь не считал. И думал, вообразите себе, что это вы убили Татьяну Рябинину – по наущению Данилова. Или потому, что он вас подкупил. Наш Святослав Сергеевич в последнее время сорил деньгами. И я теперь понимаю, почему.

– Что – он сберкассу грабанул? – осклабился Давыденко.

– Да нет, – Абашидзе даже не улыбнулся, – у него не было в том никакой нужды.

10

На пепелище и вправду мало что уцелело. Дворянская усадьба, ставшая затем детдомом, походила на многие строения, возведенные в Москве после пожара 1812 года: её выстроили из бревен, которые снаружи обшили досками, обмазали гипсом и «загримировали» под камень. Однако огонь этот обман распознал и разоблачил: на месте флигеля бывшей усадьбы выступал из земли почерневший бревенчатый остов. Его так и не разобрали за минувшие полгода.

– Вот здесь-то и нашел наш Иван Севостьянович свою смерть. – Сотрудница детдома больше всхлипывать не стала, но в голосе её зазвенело почти что благоговение, и она прибавила – невзирая на присутствие сотрудников НКВД: – Царство ему Небесное! Святой был человек, таких уж больше не будет.

«Наверняка, – подумал Скрябин, – она все эти годы была тайно влюблена в него. А он об этом и не подозревал».

– А вы-то, – спросил у Зинаиды Игнатьевны Миша, – не помните, какие фамилии директор давал прибывавшим сюда детям? Ну, может, хоть самым знаменитым? Вот, к примеру…

Он явно хотел задать вопрос о чадах Василия и Софьи Комаровых. Но тут Николай издал потрясенный возглас. И Миша с Зинаидой Игнатьевной как по команде повернулись к нему, а затем проследили направление его взгляда.

Возле сгоревшего флигеля тоже располагалась обширная группа деревянных скульптур. Некоторые из них порядком обуглились, другие – пострадали при тушении пожара, но всё равно – распознать, кого они изображали, не составляло ни малейшего труда. Слишком уж известные это были персонажи.

Скульптурная композиция состояла из двух отдельных частей. Слева огромный деревянный человек в камзоле восемнадцатого века лежал на земле, удерживаемый веревками из толстой проволоки. А подле него и прямо поверх его фигуры: на груди, на животе и на его голове, украшенной треуголкой, – угнездились мелкие и назойливые, похожие на двуногих крыс, человечки. Справа же ситуация в деревянном мире сменилась на противоположную. Тот же господин в камзоле и треуголке сам теперь представал маленьким – размером с прежних своих истязателей. А рядом с ним стояли гиганты: дама и кавалер, согнувшиеся пополам и наставлявшие на него деревянные лорнеты, в которые вставили самые настоящие стеклышки.

– Гулливер в стране лилипутов, и Гулливер в стране великанов… – прошептал Скрябин, а потом прибавил – уже громко и с торжеством в голосе: – Великанов!..

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРОД ПО ТУ СТОРОНУ.

21 и 22 июля. Пятница и суббота

1

Скрябин и Кедров снова сидели у Валентина Сергеевича, который выглядел расстроенным донельзя – но одновременно и разозленным сверх всякого обыкновения. Руководитель проекта «Ярополк» метался кругами по своему кабинету и разве что кулаками в воздухе не потрясал. Николай даже подумал мимолетно: а не играет ли он сейчас какую-нибудь из прежних своих ролей?

– Кадровая служба!.. – восклицал Смышляев. – Все личные дела под микроскопом изучают! И прошляпили такое!.. – Но тут его гнев внезапно схлынул, и он прибавил уже иным – печальным – тоном: – Миша Булгаков когда-то написал в конце своего очерка – помню почти дословно: дай Бог, чтобы детей помиловал тяжкий закон наследственности. Не помиловал, как видно…

– Наследственность тут не главное, – сказал Николай. – Федор Великанов увидел возможность. И решил её использовать – считая себя и умнее, и удачливее своего расстрелянного отца.

– А как по мне – он просто сбрендил, – подал голос Миша. – Я еще могу понять, для чего он завладел оборудованием Данилова. Хотел озолотиться – в буквальном смысле слова. Но призрак Ганны Василевской с какого тут боку припеку? Зачем Великанову понадобились все эти замороженные люди?!

– Ну, я примерно представляю себе, как события разворачивались, – сказал Николай и посмотрел на Смышляева вопросительно – нужно ли говорить?

– Ну, просветите нас, – пробурчал тот, усаживаясь, наконец, за свой стол. – Изложите вашу версию.

– Я думаю, – заговорил Скрябин после короткой паузы, – Федор Великанов по чистой случайности узнал о том, что Данилов ищет способ обращать неблагородные металлы в золото. И что он близок к успеху. Скорее всего, ему рассказала об этом Татьяна Рябинина. Отец Назарьева упомянул, что у Танечки и до Самсона Давыденко были ухажеры, с которыми она встречалась в театре. И один из них по описанию – как раз наш Федор Васильевич.

– Думаете, – спросил Смышляев, – Татьяна представляла, какие эксперименты ставит её гражданский муж?

– Возможно. Или же она случайно обронила что-то о его непонятных химических опытах. А Великанов знал, за что Данилова хотели отчислить из МХТИ. И сложил два и два.

Скрябин считал, что после этого Великанов напросился к Татьяне в гости – в отсутствие её мужа, разумеется. И понял, что Данилов надежно прячет оборудование своей химической лаборатории – к нему не подобраться. Причем совпало всё так, что в это же самое время Великанов узнал о связи Данилова с Верой Абашидзе.

– Убежден: это он подслушивал тот разговор, когда Вера уговаривала Данилова уехать из Москвы с нею вместе. А Данилов говорил ей: не могу, у меня есть обязательства по отношению к гражданской жене, – сказал Николай. – И Великанов решил: если Данилов всё-таки надумает покинуть Москву, то непременно возьмет свое оборудование с собой. Так что нужно любыми способами организовать его отъезд.

– Может быть, – предположил Миша Кедров, – изначально Великанов планировал проследить за Даниловым и Верой и убить их раньше, чем они сядут в поезд?

– Или – уже в самом поезде, – кивнул Николай. – Я полагаю, покойный Евграф Иевлев мог видеть Великанова, когда тот следил за Даниловым, покупавшим билет на поезд до Новороссийска. А потом Великанов пытал носильщика, добиваясь от него ответа на вопрос: сказал он об этом кому-то или нет? И не описал ли он кому-нибудь его внешность? Но, похоже, Великанов так ничего от Иевлева и не добился – потому и решил больше на вокзал не соваться. Однако во всем остальном Федору Великанову как будто сам дьявол помогал – точь-в-точь как его отцу когда-то.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Смышляев.

– Я больше чем уверен: Федор Великанов ничего не знал о ледяном призраке до знакомства с Татьяной Рябининой. И вот, представьте себе: от своей любовницы Великанов узнаёт, что её прадед, Артемий Соловцов, был тем самым ямщиком из народной песни! Наверняка Великанов провел соответствующие изыскания, в ходе которых всё подтвердилось. И, по-видимому, он раскопал также информацию о Хомяковых: о Стефании и Платоне Александровиче. И выяснил, как им помог Илья Назарьев.

– И тогда, – сказал Валентин Сергеевич, – он решил достичь своей цели, гарантированно оставаясь вне подозрений: устранить Татьяну Рябинину, после чего Данилов пустится в бега. И захватит с собой алхимические инструменты – которые до этого были надежно спрятаны.

Скрябин коротко кивнул. Да, он тоже считал, что тогда-то у Великанова и зародился его план. Сын шаболовского душегуба понял, что всё невероятным образом совпало: руководитель их следственной группы, Андрей Валерьянович, оказался внуком Ильи Назарьева. Впрочем, именно этому обстоятельству особо удивляться и не стоило – с учетом того, какого рода специалистов пригревал под своим крылом «Ярополк». Возможно, Великанов завел с Андреем Назарьевым разговор о его деде Илье Степановиче и узнал, как можно нейтрализовать дух Салтычихи, стерегущей Ганну.

А для заметания следов ничего лучше и представить было нельзя. Всё указывало бы на то, что с ледяным призраком из всех участников проекта «Ярополк» связан именно Назарьев, а вовсе не Великанов.

И Скрябин гипотетически описал Мише Кедрову и Валентину Сергеевичу, как Федор тайком от всех отправился в Белоруссию. И как в склепе Гарчинских разбил духовскую бутылку Салтычихи. И как после этого стал ждать последствий: хотел проверить, способна ли Ганна и вправду кого-то заморозить. А когда погиб директор льнокомбината, вернулся в Москву и будто невзначай обратил на странный случай внимание руководства «Ярополка».

Но перед тем, покидая Минскую область, Великанов заключил саму Ганну в другую бутылку – подобную той, какую изготовил Илья Степанович Назарьев. И привез её с собой в Москву. А Татьяна Рябинина за время его отсутствия уже успела завести себе нового любовника, и Великанов решил между делом еще и подставить Давыденко – не потому, что он сам любил Татьяну, а чтобы создать еще один ложный след.

– Ну, а что было дальше – вы хорошо знаете, – сказал Николай. – Чтобы скрыть истинный мотив преступления, он заставил Ганну убить и завмага Уварова, и моего соседа – инженера Хомякова.

Когда Николай произносил это имя, что-то внезапно мелькнуло на самой периферии его памяти. Но почти мгновенно нужная мысль и улетучилась. Что-то скверным образом влияло в последнее время на память Скрябина – или кто-то на неё влиял.

2

Федор Великанов положил мертвую немецкую овчарку прямо на кухонный стол – не постеснялся. Да и то сказать: в случае успеха их с сестрой плана – а в успехе он был уверен! – использовать эту кухню по прямому назначению они больше не стали бы.

Правда, клеенку на столе он всё-таки оставил – из чисто утилитарных соображений: чтобы потом завернуть в неё материал. Взяв острый мясной нож, Федор взрезал труп собаки от горла до паха, а затем прямо руками, даже не помогая себе ножом, вырвал собачье сердце. Его сестра – оказавшаяся нервной женщиной, подумать только! – смотреть на это не захотела, сидела сейчас у себя в спальне. И ему пришлось обходиться при этой операции без ассистента. Так что извлеченный орган он просто бросил в кухонную раковину и тут же приступил ко второй части своего действа.

Пустую бутылку из темно-коричневого стекла – вроде тех, в какие разливали лимонад, – он загодя поставил под стол. Её он затиснул на место собачьего сердца и выждал ровно три минуты – сверяясь со своими наручными часами. После чего – не вытаскивая бутылку и действуя на ощупь – он заткнул её деревянной пробкой. А затем осторожно, чтобы эта пробка не выпала, извлек бутылку – держа её двумя руками: за дно и за горлышко.

С минуту Великанов разглядывал сосуд, но никакого содержимого сквозь коричневое стекло не узрел. Равно как и не увидел никаких перемен в мертвой собаке. Так что он решил: время тянуть не стоит. И жахнул со всего маху бутылку об пол, так что темные осколки волной разлетелись по выложенному плиткой полу.

– Ну, вот и всё, – громко произнес Федор и, морщась, вытер окровавленные руки о вафельное кухонное полотенце.

Да, никакого удовольствия от проделанного он не получил. Как не получил он его и тогда, когда познакомил свою любовницу Татьяну Рябинину с тем олухом – Самсоном Давыденко. Познакомил, сознательно рассчитывая: любвеобильную актрису заинтересует этот бугай. И – не ошибся. Так что эта вертихвостка уж точно получила именно то, что заслужила. Что же касается моральной стороны дела, так с этим всё было просто. Мораль, стыд, отвращение – всё это имело значение только для чистоплюев и ригористов, таких, как Николай Скрябин. А всякий здравомыслящий человек обязан был ставить во главу угла одно: личную целесообразность – прямую выгоду для себя самого.

И теперь Федору оставалось только созерцать результат своих действий. Он поднял с полу три бутылочных осколка, сложил их вместе и стал сквозь эту коричневую муть смотреть – направляя стекла не на окно, а на стену кухни.

3

Когда Николай Скрябин заканчивал излагать Валентину Сергеевичу и Мише свою почти безупречную версию, а Федор Великанов впал в состояние, подобное трансу, и наблюдал, какими будут последствия его гнусных манипуляций, Москву начали окутывать сумерки. И Лара уже час, как находилась дома – вместе со своим призрачным питомцем, не отходившим от неё ни на шаг. Водитель черной «эмки», которую Скрябин прислал за ней к зданию Библиотеки имени Ленина, проводил её до самых дверей квартиры. Хорошо хоть не вошел с ней вместе – не получил от Николая Скрябина таких указаний. Ларина квартира была коммунальной, и Николай считал: хозяин призрака не станет отправлять его «на дело», если будет риск столкнуться с соседями-свидетелями.

Лара знала: Николай вечером позвонит ей, расскажет о том, есть ли прогресс в расследовании. Так что она поставила телефонный аппарат прямо на обеденный стол в своей комнате – чтобы успеть ответить на звонок раньше соседей. И то и дело посматривала на черную эбонитовую трубку, пока ужинала. Из-за этого, должно быть, она и пропустила момент, когда фантомный Дик покинул свое место – возле её ног.

Она только тогда поняла, что призрачный пес ринулся куда-то, когда краем глаза узрела промельк желто-коричневого свечения, которое прямо сквозь стену рвануло из её комнаты на улицу. Впервые Дик перемещался вот так – не как живая собака.

– Дик, вернись! – закричала Лара.

Но от фантомной собаки остались одни только мелкие эктоплазменные кляксы в воздухе: зеленоватые запятые и многоточия.

Лара вскочила из-за стола, схватила со спинки стула свой белый габардиновый жакет и, надевая его на бегу поверх летнего платья, выскочила в коридор. Она сунула ноги в теннисные туфли, мигом стянула на них шнурки и выскочила из квартиры, даже не захватив ключи от входной двери.

И она почти догнала Дика – сразу приметила его светящийся абрис, едва выскочила со двора на Моховую улицу. Однако – всё-таки опоздала.

Всё произошло возле левой оконечности флигеля бывшей городской усадьбы купцов Ухановых: на Моховой, 8 – возле арки ворот, утопавшей в культурных слоях мостовой и заложенной теперь кирпичами. Дик бежал (не забывал при движении перебирать лапами!) в сторону бывшей Знаменки – ныне улицы Фрунзе. То есть, заложенная арка находилась от него слева. И Лара заметила, как её удивительный пес повернул налево голову, когда пробегал возле этой арки. А потом – пропал. Что вряд ли могло считаться удивительным: фантомный пес явно мог проникнуть сквозь кирпичную преграду в невидимую с улицы подворотню.

Девушка подбежала к краснокирпичному арочному полукругу и с минуту постояла, подождала. Однако светящийся песий силуэт больше не появлялся.

– Дик! – позвала Лара – благо, прохожих рядом с ней не было, и никто не стал бы крутить пальцем у виска, обнаружив, что она окликает пса-невидимку. – Дик, сюда, ко мне!

На миг ей почудилось, что возле заложенной арки что-то шевельнулось. И она вроде бы даже заметила острые уши немецкой овчарки, которые как-то странно, асинхронно подергивались. Но – это видение пропало также внезапно, как и возникло.

Напуганная – сама не понимая, чем именно, – Лара шагнула к арке, которая из-за наслоений асфальта и булыжника стал такой низкой, что можно было дотронуться рукой до её верхнего закругления. И стала разглядывать асфальт перед ней.

Обычная собака не оставила бы следов в сухую погоду, посреди чисто выметенной мостовой. Но следы Дика здесь были. Не отпечатки лап – с оттисками когтистых подушечек, – а некие расплывчатые, бесформенные пятна, похожие формой на смазанные очертания Австралии. Они источали желто-коричневое свечение и пропадали возле красных кирпичей, перекрывавших арку.

– Дик! – еще раз позвала Лара, а затем приложила к этим кирпичам ладонь – в самой нижней точке арки, в максимальной близости от светящихся следов.

И это движение стало последним, что она запомнила ясно. Потому как уже в следующий миг её вдруг потащило, повлекло с неудержимой силой внутрь краснокирпичной кладки. Девушка успела еще удивиться тому, как легко её тело – всё её существо! – прошло сквозь кирпичи. И хотела сделать глубокий вдох, чтобы закричать – позвать на помощь Николая, который был сейчас невесть где, но наверняка услышал бы её. Однако ровно на середине этого вдоха её накрыл мрак.

4

– Хорошо, – сказал Миша Кедров, когда его друг умолк, – предположим, Великанов умыкнул под шумок оборудование Данилова. Но теперь-то что он собирается делать?

И это был интереснейший вопрос. Да, демон Анаразель, охранитель тайных сокровищ, уже не мог добраться до любителя алхимического золота: Скрябин вывел этого демона из игры. Однако – оставалась еще стальная машина Наркомата внутренних дел. Объявленный во всесоюзный розыск гражданин СССР, чьи портреты были отправлены во все отделения милиции, на все железнодорожные вокзалы и погранпосты, мог бы отсиживаться в каком-нибудь подвале, питаясь крысиными объедками – но не более того. Всё золото мира не имело бы для него ровно никакой ценности.

Хотя, конечно, у Федора Великанова оставался на руках козырь: ледяной призрак находился на свободе, не ограниченный в своих деяниях ничем, кроме воли своего поработителя. А обыск, произведенный на квартире Великанова, показал: духовскую бутылку тот забрал с собой.

– Что же, – Валентин Сергеевич вздохнул, – нам остается только ждать, как долго Великанов сумеет избегать наших сетей.

– Наверняка дня через два-три он попадется! – бодро предположил Миша. – Есть-то ему что-то надо?

И Скрябин хотел было уточнить: «Попадется, если у него нет сообщника, который предоставит ему укрытие». Однако решил не подрывать оптимизм своего друга.

Смышляев велел им идти по домам – отдыхать и отсыпаться. А из своего дома, куда его доставила служебная машина, Николай тотчас позвонил Ларе – как и обещал. Трубку сняли на пятом или шестом гудке, но услышал он голос Елизаветы Павловны Коковцевой, Лариной соседки.

– Отбежала куда-то Ларочка, – ответила старушка на его вопрос. – Свет в её комнате горит, и дверь туда приоткрыта – но её самой там нет.

5

Когда Лара открыла глаза, то сразу же увидела Дика. Огромный пес сидел на земле возле самого её бока, и на его покаянной морде было написано: «Я знаю, что сделал что-то не так. Но не знаю, что именно».

Лара подумала, что она упала и ударилась головой – так отчаянно звенело у неё в ушах. Причем звон этот был какой-то качельный: словно бы кто-то выводил тонким прерывистым голоском «и-и-и», «и-у», «и-и-и», «и-у». И эти звуки постепенно приближались, как если бы скрипучие качели ехали к Ларе.

А потом девушка вдруг осознала: земля, на которой она лежала навзничь, широко раскинув руки и ноги, как если бы собиралась лететь, была землей в буквальном смысле слова. То есть –ничем не замощенной почвой. Лара перевернулась набок, уперлась в землю одной рукой, а потом кое-как поднялась на ноги – которые предательски подрагивали.

Руки её пачкало что-то липкое, и девушка попыталась отряхнуть ладони – да так и застыла на месте, заледенев от ужаса без всякого участия призрачной Ганны. Ларины руки покрывала та же самая светящаяся субстанция, из которой состояло тело Дика; и капельки эктоплазмы, сбегая по Лариным пальцам, медленно, будто нехотя, шлепались наземь.

– Я тоже стала призраком!.. – прошептала девушка, а затем её с запозданием настигла мысль, которая должна была бы прийти первой: – Я тоже теперь мертва!

Ноги у неё всё-таки подкосились, и она уж точно упала бы снова, но к ней подскочил Дик – подпер её мохнатым боком. А затем начал своим длинным шершавым языком мусолить ей руки, по очереди: сперва – правую, потом – левую, подчистую слизывая с них весь эктоплазменный налет.

И тут только Лара поняла: Дик больше не был нематериальным! И бок его был вполне себе плотным и осязаемым, и язык – влажным. А когда призрачный пёс пытался лизать ей руку нынче утром, она не ощущала ровным счетом ничего.

– Всё ясно, – прошептала девушка, – мы с ним – в мире мертвых. И это – его естественный мир. Потому-то он и стал тут выглядеть, как нормальная собака.

А Дик закончил вылизывать ей руки и запрокинул морду – как бы спрашивая: «Не нужно ли еще чего-нибудь?» Но тут же обиженно тявкнул – и снова принялся за работу: с Лариных рук опять полетели вниз эктоплазменные капли.

– Не надо, мальчик! – Лара отняла у него руку. – Всё равно ничего не выйдет.

Эта мысль: что эктоплазму теперь источает она сама, а не её собака – дала ей слабенькую, но всё-таки надежду. И Лара стала оглядывать то место, куда она попала.

Усадьба купцов Ухановых никуда не делась – они с Диком по-прежнему находились возле её флигеля. Но та арка, в которой давеча пропал пес, теперь не была ничем заложена. И главное – она теперь стала высокой. Так что Лара, при своем росте в метр и семьдесят сантиментов, не смогла дотянуться до её верха.