Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 22. Навская Троица

1 июня 1939 года. Вечер четверга

1

Когда солнце начало клониться к закату, макошинский пастух погнал колхозное стадо вдоль Оки обратно к коровнику. Щелкая кнутом и выкрикивая привычные для буренок гортанные междометия, пастух не забывал и посматривать по сторонам – хотя все сельчане знали, что эти были истреблены минувшей ночью следственной группой из Москвы. И вот, в очередной раз оглядываясь на реку, он вдруг увидал, что на окском бережку сидит, подсвеченный заходящим солнцем, голый мужик. А у его ног скорчилась баба с черными волосами – тоже голая.

Пастух, не сообразивший вначале, в чем тут дело, решил: он видит сильно загулявшую парочку. И крикнул им что-то непристойно-ироническое. Лишь тогда, когда головы этих двоих повернулись к нему, он понял, как сильно ошибся.

И у мужика, и у бабы лица покрывал толстый слой водорослей, а кожа на их обнаженных телах явственно отливала зеленью. Пастух застыл в остолбенении и чуть было не выронил свой кнут, вспомнив тут же и о Русальной неделе, и о Навской Троице, приходившейся как раз на нынешний день. Однако долго любоваться диковинным зрелищем ему не пришлось. Одним огромным прыжком и водяной, и его спутница преодолели расстояние, отделявшее их от реки, и за несколько секунд с бульканьем ушли в воду. Коровий пастырь с полминуты наблюдал за тем, как по Оке расходятся широкие круги, а потом перевел дух, троекратно перекрестился и погнал свое стадо дальше.

По дороге – пока он вел буренок краем деревни – ему встретился ветеринар Куликов, который выглядел необычайно хмурым и даже не ответил на приветствие.

2

Петраков ни секунды не колебался: согласился оказать старшему лейтенанту госбезопасности полное содействие. После схватки с ведьмами в школьном спортзале он смотрел на следователя из ГУГБ как на чудотворца. И вот теперь Скрябин, схоронившись за кустами, наблюдал за черным ходом школы, а сам Григорий Иванович спрятался за постаментом гипсовой пионервожатой с отбитой рукой и следил за парадным крыльцом.

Куликов подошел к школе, когда до времени, назначенного ему Скрябиным, оставалось еще с полчаса. И двинулся прямиком к парадному входу, на ходу доставая из брючного кармана ключ, которым он и отпер дверной замок. После чего прошел внутрь школьного здания.

Григорий Иванович, видевший это, вначале подивился: он знал, что Николай Скрябин оставил незапертой дверь черного хода – потому и расположился сам именно возле него. Но тут же Петраков смекнул: ветеринар по совместительству работал в школе учителем химии и биологии и, стыло быть, мог иметь ключи от обеих входных дверей.

В здании Куликов пробыл чуть больше пяти минут, и Петраков подал за это время условленный сигнал Скрябину: ухнул два раза филином, хотя для ночных птиц не наступило еще подходящее время суток. А когда ветеринар вновь появился на крыльце, в руках у него, как и предупреждал старший лейтенант госбезопасности, находился ящичек из лакированного красного дерева – с тем прибором, который был довольно хорошо знаком Григорию Ивановичу. «Он не станет разбивать или как-то портить его прямо в школе, – заверил Скрябин Петракова. – Ему выгоднее будет представить дело так, будто этого устройства никогда и не существовало. Или создать видимость, что оно было украдено кем-то до его прихода».

Антонин Федотович покрутил головой, озираясь по сторонам, и, никого поблизости не узрев, двинулся в сторону реки. Петраков выждал с полминуты и последовал за ним, перед этим еще раз – теперь однократно – воспроизведя крик филина.

3

Пока Скрябин сидел в засаде, в голове у него вертелся, словно какой-нибудь навязчивый мотивчик, текст телеграммы, которую Крупицын положил в потайной карман своей гимнастерки. Почему Резонов-Смышляев не хотел подпускать его к реке? Что такое мог предощущать в отношении него Валентин Сергеевич? И главное – какая роль в его предощущениях отводилась спецоборудованию, с которым Николай сегодня вечером решил обойтись, скажем так – небрежно?

Ни к какому окончательному выводу он так и не пришел: ухнул еще раз «филин», и Николай, выбравшись из укрытия за кустом, двинулся в обход школы – туда, куда уходил правнук Натальи Анцыбаловой: ветеринар Куликов.

Вначале Скрябин увидел спину Григория Петракова, трусившего за ветеринаром следом – и пожалел, что не смог использовать для «наружного наблюдения» никого из сотрудников НКВД. Слишком уж заметной оказалась грузная фигура прокурорского работника, хоть тот и сгибался на бегу в три погибели. Если б Антонину Федотовичу, шедшему по широкой тропе в сторону Оки, пришла мысль оглянуться, он мигом узрел бы Петракова. Да и Скрябина, пожалуй, тоже, хоть и тот старался прятаться в тень и не приближаться к ветеринару слишком близко. Впрочем, и сильно отставать он тоже не мог: ясно было, что Куликов неспроста направляется к реке – он явно задумал бросить в неё прибор, который мог изобличить его. А допускать уничтожение хронометра Николаю совсем не хотелось.

До реки оставалось всего ничего: ветеринар начал спускаться к ней по заросшему разнотравьем склону, а Петраков и Скрябин уже почти настигли его. И тут над берегом разнесся неприличный звук – означавший исторжение воды из тел не-мертвых созданий. Причем был этот звук сдвоенным – поскольку из окских вод одновременно выбирались новообращенный водяной Константин Крупицын и его подруга Катерина Пашутина.

Григорий Иванович не сдержался – издал матерный возглас. И Куликов, который замер на месте при виде двух плавучих мертвецов, на его голос оглянулся – тут же увидев Петракова и Скрябина.

В тот момент ветеринар мог бы еще повернуть обратно, но это означало бы для него – попасть прямо в руки своих живых преследователей. И он побежал дальше, но уже не по тропе, а от неё наискосок – туда, где берег резко уходил вниз, уводя Антонина Федотовича в сторону от вылезавших из воды существ. Однако тотчас же у подножья песчаного спуска оказались водяной и его сподвижница (даже Скрябин, много чего повидавший, удивился быстроте их перемещения). По всему выходило: Крупицын проведал-таки, кто являлся истинным виновником его смерти, и собирался поквитаться с ним.

Только теперь до Николая дошло, что разработанный им план был сущей авантюрой. Он полагал, что добьется признательных показаний от ветеринара, поставив его перед альтернативой: либо тот получит за убийство без отягчающих обстоятельств по статье 137 самое большее 8 лет – без поражения в правах, либо – за хищение собственности НКВД подпадет под известный указ 7-8. А этот указ – Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении социалистической собственности» – предполагал, что люди, покушающиеся на госсобственность, должны рассматриваться как враги народа. И самое меньшее, что они могли получить, было лишение свободы сроком на 10 лет, с конфискацией всего имущества.

– Куликов, назад! – закричал Николай. – Прочь от реки!

Но было поздно: ноги уже сами несли ветеринара вниз по крутому склону, и он не смог бы остановиться, даже если б захотел.

– Да они ж убьют его! – воскликнул Петраков.

И Антонин Федотович, вероятно, услыхал его слова – или же сам пришел к аналогичному умозаключению. А потому поднял над головой «хронометр» и, что было сил, швырнул его в Крупицына и Катерину. Краснодеревный ящик ударился о берег возле босых ног водовика, крышка его распахнулась – и прибор выпал прямо в набегавшую речную волну.

4

Скрябин ахнул и на бегу сделал разворот: побежал уже не к ветеринару, а к новоиспеченному водяному, его спутнице и заливаемому водой «прибору правды».

– Уводите Куликова! – крикнул Николай Григорию Ивановичу, и тот заспешил по травянистому склону, неловко выворачивая ступни, по направлению к Антонину Федотовичу.

А коровий доктор, метнув ящик, исчерпал, похоже, все запасы имевшихся у него сил к спасению самого себя. Ему удалось затормозить: он больше не бежал, застыл на месте, повернувшись в сторону Крупицына и Катерины – с широко распахнутыми голубыми глазами, с чуть приоткрытым ртом, из которого вытекала тонкая струйка слюны.

Если бы Петраков проявил чуть больше ловкости и прыти – всё еще могло бы обойтись. Однако грузный прокурорский следователь оступился на речном крутогоре и упал – носом вперед, едва успев выставить перед собой руки. До ветеринара он не добежал каких-нибудь десяти шагов.

Скрябин уже выскочил на песчаный пляж и увидел падение прокурорского следователя краешком периферийного зрения: всё его внимание было приковано к не-мертвым существам и к хронометру. Но и так – по болезненной гримасе на лице Петракова – он понял: тот грянулся оземь неслабо. И тотчас же подняться не сумеет.

– Куликов, бегите! – снова крикнул Скрябин; и снова – без всякого результата – тот стоял на месте и глядел, как к нему идут по щиколотку в воде бывший капитан госбезопасности Крупицын и бывший химик-технолог Катерина Пашутина.

Скрябину было тяжело и неудобно бежать по песку в ботинках. Зато не-мертвые существа двигались – не то, что быстро, а как-то даже незаметно для глаза. Вот – Крупицын стоял возле раскрывшегося краснодеревного ящичка. А в следующий момент – не перешагнул через этот ящик, не обошел его, а каким-то иным, непостижимым способом его миновал. И оказался уже в двух шагах от ветеринара. Да и Катерина, находившаяся чуть позади Крупицына, перемещалась по берегу столь же молниеносно.

– Не успеваю! – закричал Петраков; он только-только пытался подняться на четвереньки.

Но и Скрябин тоже – не успевал. Он решил: наплевать на прибор правды. И, даже на секунду не задержавшись, пробежал мимо него по берегу: к ветеринару, Крупицыну и Катерине. Эти трое, как и сам Николай, отбрасывали длинные тени в свете заходящего солнца. Цвет закатного неба над Макошином был не розовым и не багряным, а грязно-сизым.

5

Григорий Иванович наконец-то встал и не очень уверенно сделал два шага вперед; его слегка шатало.

– Куликов, сюда! – прокричал он, рассчитывая, что ветеринар сам поспешит к нему, не заставит его идти дальше – когда земля словно бы убегала из-под ног прокурорского следователя. – Мы должны… – И тут Петраков осекся на полуслове.

С момента, как он увидел на речном берегу Крупицына и Катерину: растрепанных, с мокрой кожей, отливавшей зеленью – даже и минуты не прошло. И Григорий Иванович едва успел с неловкостью осознать, что видит голой двоюродную сестру, как эти двое уже очутились рядом с Куликовым. Точнее – даже и не рядом, а как бы вокруг него. Григорию Ивановичу показалось, что эти двое словно бы обтекают колхозного ветеринара, накатывают на него своими обнаженными телами, как вода накатывает на берег. Причем происходило всё это в полном безмолвии.

Петраков не знал, способны ли говорить существа, которых старший лейтенант госбезопасности Скрябин именовал водовиками: речь Крупицына все они слышали только тогда, когда тот еще пребывал в сухопутном состоянии. А Катерина, после того, как её голову двигали на шее туда-сюда, с трудом могла издавать членораздельные звуки. Но Куликов-то – он почему молчал?

И только долгое мгновение спустя Григорий Иванович уразумел: тот молчал, потому что захлебывался. Тонул, даже не покидая берега. Бледно-голубые глаза ветеринара были выпучены, а из его распахнутого рта, из носа и даже из ушей лилась вода.

– Крупицын! – заорал Скрябин, подбегавший к этим троим по кромке берега. – Прекрати это!

Но – то ли водовик не услышал его, то ли не видел никакого смысла его словам внимать. И, когда старший лейтенант госбезопасности с разбега врезался в этих троих, его вместе с ними словно бы накрыло водяным куполом.

Какое-то время они все четверо как будто кружились в воде – в неком диковинном танце. А потом купол распался – развалился на десятки пузырящихся фонтанчиков. И они все – и люди, и не-мертые твари – навзничь повалились на песок, на таком расстоянии друг от друга, словно они слетели с движущейся карусели.

Впрочем, Крупицын и Катерина тут же выметнулись с берега в речку и встали в ней по колено в воде; их туда будто катапультой перебросило. А Скрябин вскочил и кинулся к Антонину Федотовичу – который оказался вполне себе жив: согнувшись пополам, он кашлял, отплевывался, натужно втягивал в себя воздух. Но – до ветеринара Николай Скрябин не добежал.

Григорий Иванович решил, что зрение его обманывает. Поскольку четверка действующих лиц, только что находившихся на берегу, незнамо каким образом обратилась вдруг в пятерку. И этот новый, пятый фигурант дела настолько поразил воображение следователя прокуратуры, что тот невольно попятился – вместо того чтобы поспешить на помощь старшему лейтенанту госбезопасности Скрябину.

Из мелкой прибрежной воды выбрался карлик-лохмач: практически голый мужичонка с круглыми, переливающимися радугой глазами и густой нечесаной шевелюрой. Смуглое его тело облепляли грязь и листья, схожие с березовыми, а на тощих бедрах красовалась старая истершаяся мочалка, едва прикрывавшая срамное место.

Вначале Григорию Ивановичу померещилось, что у карлика этого – здоровенные ручищи и ножищи. Но потом он смекнул: вовсе даже они не здоровенные. Обычные – сообразные его росту. Просто на руках и ногах лохмача вместо обычных ногтей красовались длиннющие когти: заостренные крючкообразные наросты. И состояли они, судя по пятнам ржавчины на них, не из рогового вещества, а из железа.

6

Скрябин ощутил, что его одежда не просто напиталась водой. Она как будто сама обратилась в воду. И тут же он почувствовал дерганое шевеление в правом наружном кармане своего пиджака. А потом некий маленький предмет, завернутый в компрессную бумагу, выпрыгнул из его кармана наружу – словно крупный кузнечик. Прошло секунды три или четыре, прежде чем Николай вспомнил, что это было – кто это был.

За эти секунды засушенный банник, которого он сунул в карман, да так о нем и забыл, совершенно восстановил свой прежний облик. Компрессная бумага не помогла. И перьев черной курицы у старшего лейтенанта госбезопасности при себе больше не имелось.

У Николая моментально закололо кожу на тыльной стороне ладоней, и он изо всех сил напряг память – пытаясь припомнить, что еще Лара говорила ему про способы защиты от банника? И тут первый взор многоцветных глаз возродившегося существа упал на колхозного ветеринара, который всё еще отчаянно кашлял и ничего подле себя не замечал. Легко – словно двигаясь по гладкому паркету, а не по песку, – антропоморфная тварь устремилась к нему.

Скрябин выхватил из наплечной кобуры свой «ТТ» и дважды нажал на спуск – даже не успев подумать, подействуют ли на банника пули. Но – оба раза пистолет издал только вялые щелчки. После всеобъемлющего купания стрелять он явно не собирался.

– Куликов, да бегите же! – заорал Николай; но было поздно.

Банник взмахнул рукой с когтями возле ног ветеринара, и тут же вспоротая брючина Куликова окрасилась кровью. Антонин Федотович тоненько вскрикнул – не видевший появления банника, он явно даже не понял, что произошло. А маленький человечек высунул язык – ярко-красный и заостренный – и с очевидным удовольствием принялся лизать образовавшуюся под брючиной рану.

Скрябин вскочил, метнулся к ветеринару и, упав на одно колено, снова пустил в ход пистолет – теперь просто-напросто треснул им банника по косматой голове. Лохматое существо отскочило от Антонина Федотовича – и обратило свои радужные глаза уже на Николая. А ветеринар – который, похоже, всё-таки сообразил, что к чему, – мимо Скрябина рваной побежкой ринулся по берегу прочь.

Николай подался назад почти машинально, не успев даже осознано вспомнить прыжок банника в парильне Варваркиных. Но подался всё-таки на долю секунды позже, чем следовало. И, когда банник по-кошачьи на него бросился, один из его ножных когтей вспорол пиджак и рубашку на груди Скрябина, как бритвой прорезав кожу под ними. Николай почти что и не ощутил боли – только онемение охватило середину его груди. Да сердце заколотилось так, что удары его стали отдаваться в ушах гулко, словно звуки тамбурина.

Банник прыгнул еще раз, однако теперь Скрябин был начеку: отскочил вбок, ушел для банника в зону периферийного зрения. И когти лохматой твари только со свистом рассекли воздух в том месте, где только что находилось горло Николая. Лохматое существо пару секунд постояло, покрутило головой – явно потеряв объект атаки, – а затем вприпрыжку припустило по берегу за ветеринаром.

Скрябин помчался по береговой кромке следом за ними обоими, а Крупицын и Катерина, так и стоявшие в Оке, только поглядели ему вслед. Взгляд несостоявшейся ведьмы был зыбким, водянистым; а вот единственный глаз бывшего капитана госбезопасности глядел цепко, по-человечьи осмысленно.

7

Скрябин и банник догнали Куликова почти одновременно, и всё-таки – лохмач успел раньше: прыгнул ветеринару на спину, принялся ножными когтями рвать ему поясницу. А свои когтистые руки словно бы погрузил Антонину Федотовичу в шею и плечи. Ветеринар даже не закричал – издал булькающий вздох. И повалился на песок лицом вниз.

Николай подбежал к этим двоим всего мгновением позже и снова огрел банника рукоятью пистолета – наотмашь, слева направо по лохматой голове. Таким ударом, пожалуй, и человеку нормальных размеров можно было бы череп раскроить. Но банник в это время уже увлеченно лакал кровь Куликова, которая била у того из шеи фонтанчиком; так кошка лакает воду, льющуюся струей из водопроводного крана. И страшного удара банный дедушка словно бы даже не заметил. Во всяком случае, своего занятия не прервал.

Скрябин швырнул пистолет на песок, схватил банника за тощие голые плечи и рванул на себя. Тварь издала возмущенный вопль, напоследок особенно сильно прошлась когтями по спине ветеринара, но – всё-таки отпустила его. И вдвоем со Скрябиным они упали на берег: старший лейтенант госбезопасности лежал на спине и держал банника обеими руками перед собой, как ребенок держит любимого плюшевого мишку.

Впрочем, продолжалось это всего секунду. Лохматый карлик вывернулся из рук Скрябина, вскочил когтистыми ступнями ему на грудь и склонился над разорванной рубашкой старшего лейтенанта госбезопасности – собираясь теперь закусить кровью новой жертвы. Николай увидел возле своего лица длинный заостренный язык человекоподобной твари, и ему на кожу упало несколько капель крови – наверняка принадлежавшей ветеринару.

Скрябин попытался столкнуть с себя безобразное существо, но оно впилось когтями в его пиджак – прочно, как репейник цепляется к собачьей шерсти. А потом, не довольствуясь нанесенной прежде раной, цапнуло Николая когтем еще раз – прочертив на его груди вторую глубокую борозду, почти параллельную первой. И на сей раз молодой человек уже ощутил боль – резкую, словно его полоснули пилой с миллионом мельчайших острых зубьев. Голова у него закружилась, однако он сумел ухватить банника одной рукой за горло, отстраняя его от себя. И тот засучил в воздухе ногами, целя когтями в руку Скрябина, обращая в клочья рукав его пиджака и оставляя почти бритвенные разрезы на его коже.

Николай свободной рукой стал шарить по песку – пытаясь нащупать отброшенный «ТТ». Но вместо этого ему под руку попался какой-то округлый металлический предмет. И старший лейтенант госбезопасности, даже не думая, что это такое, схватил его и со всего маху врезал им по физиономии гнусной твари. Банник мотнул головой, но продолжил тянуться к кровоточащим ранам на груди Скрябина и когтить его руку. Тот ударил его снова – только тогда поняв, что подобрал с песка хронометр барона Врангеля. А потом нанес удар еще раз, и еще, и крепче сдавил горло банника; но тварь будто и не замечала, что её лупили и душили. Хотя, а чего еще было ждать от существа, способного усыхать до размеров майского жука – а потом моментально отмокать, возвращаясь в прежнее состояние?

После пятого или шестого удара бывший флотский хронометр распался на части – развалился на шестеренки, винтики и пружины. А единственная его стрелка даже вонзилась баннику в кожу – глубоко вошла под его правый радужный глаз. Но и это не произвело на лохмача никакого впечатления.

«Надо позволить ему попробовать моей крови, – мелькнула у Скрябина мысль. – Вдруг и на него подействует?..»

Но – это вполне могло оказаться форменным самоубийством. Все те, на кого действовала кровь Николая, относились к навьему племени: были когда-то людьми. А это существо, хоть и походило внешним обликом на человека, никакого отношения к роду людскому не имело. Как оно могло состариться от его крови, если не старилось вообще?

Радужные глаза твари становились всё огромнее, от правого пиджачного рукава Скрябина остались одни только рваные ленты, а кровь из глубоких царапин уже стекала по руке ему в подмышку. И было просто чудом, что банник еще не вскрыл ему вены.

Скрябин подумал: «Продержусь, сколько смогу, а потом всё-таки…»

Но докончить эту мысль он не успел. Как давеча он сдернул банника со спины ветеринара, так теперь кто-то другой – громадный, зеленоватый на фоне сизого закатного неба, – выдернул тварь из его пальцев, одним рывком отцепляя длиннющие когти от одежды Николая.

Николай вскинул голову и едва поверил собственным глазам: туловище банника крепко сжал мокрыми ручищами Константин Крупицын, новоиспеченный водяной. А появившаяся невесть откуда Катерина поднесла ему, как хлеб-соль, опустевший краснодеревный ящик с латунными ручками – в раскрытом виде. И бывший капитан госбезопасности принялся запихивать в него отбивавшегося банника, хотя в ящик такого размера даже столь маленькое существо не могло войти. Никак не могло.

И всё же – смуглое тельце банника словно бы втягивалось внутрь футляра из-под хронометра. Оно походило на фигурный воздушный шар, из которого по частям выпускают воздух. Вот – его когтистые ноги затиснулись внутрь краснодеревного футляра. Вот – прикрытые мочалкой бедра потонули в ящике. Вот – щуплое тело вошло внутрь до самого пояса.

Николай не без труда поднялся на ноги и шагнул к Катерине с Крупицыным – неотрывно глядя на футляр. И пробуя понять: что стало причиной чудесного развоплощения банника? То, что ящик наверняка когда-то был освящен – вместе со всем остальным имуществом на том корабле, где служил врангелевский инженер-механик флота? То, что Крупицын приобрел в своей новой ипостаси неожиданное могущество? То, что Катерина всё-таки получила от тетки частичку её ведьмовских сил? И главное – почему эти двое решили ему, Николаю Скрябину, помочь?

И тут Николай сглупил: почти вплотную подступил к ящику. Банник к этому моменту ужался уже настолько, что вошел внутрь по самые плечи; только одна его рука, да шея с косматой головой, выглядывали наружу. И, когда Скрябин приблизился, пальцы твари вцепились ему в левое запястье – в один миг процарапав насквозь толстый ремешок его водонепроницаемых наручных часов, вспоров кожу.

У старшего лейтенанта госбезопасности возникло такое ощущение, что сейчас кисть его руки просто отвалится – оторванная банником. Или – оторванная часовым ремешком, который натянулся так, что врезался ему в кожу, словно испанская гаррота. И – да: кисть в самом деле отвалилась. Только была это когтистая лапа самого лохмача. Григорий Иванович Петраков подоспел-таки к месту схватки – Скрябин даже не успел понять, в какой именно момент он появился. И в руке он сжимал блестевший в сизом свете заходящего солнца короткий стальной клинок: заточенный до сабельной остроты штык-нож.

Отсеченная рука банника повисла у Скрябина на запястье – не желая его отпускать. Кровь из неё не потекла, но зато лохматое существо издало пронзительный, вибрирующий вой. И в унисон с этим воем отсеченная конечность начала мелко дрожать, причем как-то асинхронно – словно была не единым целым, а состояла из множества разрозненных фрагментов. А в следующий миг Николай понял, что это были за фрагменты. Рука существа вдруг рассыпалась – так, словно её вылепили из влажного песка, а потом песок этот высох на солнце, и ветер легко его разметал. Вот только распалась она не на песчинки, а на мельчайшие изжелта-белые зубы, которые, пожалуй, даже для мыши были бы великоваты.

Эти костяные крупинки попадали с запястья Скрябина в воду – как рассыпавшееся в труху кольцо ржавых кандалов. А Крупицын затиснул-таки банного дедушку в ящик целиком и плотно прихлопнув крышку – так что вой существа оборвался резко, как звук отключенной сирены. Катерина крепко прижала ящик к обнаженной груди, и они оба – и она сама, и бывший капитан госбезопасности, – стали медленно заходить в воду. Скрябина и Петракова, застывших на берегу, они будто и не видели вовсе.

Николай сел прямо на песок – вытянув одну ногу, согнув другую в колене; иначе он просто упал бы.

– Спасибо, Костя... – Скрябин ощутил давление в горле, когда прошептал это, и ему пришлось откашляться, прежде чем он обратился к следователю прокуратуры: – И вас, Григорий Иванович, я сердечно благодарю. Но, думаю, нет необходимости говорить: ничего этого вы сегодня не видели. – И он указал кивком головы на берег, где лежало бездыханное тело Куликова, и на реку, вниз по течению которой плыли теперь две темные тени.