Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 339 страниц)

Был вечер; приближалась белая ночь. Филиппов – круглолицый мужчина лет сорока пяти, с бородкой и усами, чем‑то похожий на поэта Некрасова, – лавировал по кабинету: ловко, ухитряясь ничего не задеть и не сшибить. То и дело он сверялся с показаниями своих приборов и имел вид озабоченный, но вполне довольный.

– Всё получится, – пробормотал он. – Сердцем чувствую: всё пройдет, как надо. То‑то будет шуму в Академии наук, когда я опубликую…

Договорить он не успел.

В дверь его лаборатории – имевшей отдельный выход во двор, – кто‑то позвонил, и от неожиданного дребезжания экспериментатор чуть не выронил колбу с треххлористым азотом. Если б он не удержал ее в руках, если бы емкость со взрывчатой смесью ударилась об пол, то весь дом вместе с окружающими его постройками (и вместе с человеком, звонившим в дверь) взлетел бы на воздух. Но Судьбе не угоден был столь благополучный исход.

7

Ранним вечером 11 июня по улицам Санкт‑Петербурга размеренно вышагивал, куря на ходу папиросы, невысокий молодой мужчина: черноволосый, довольно бледный, рябоватый, со светло‑карими, почти желтыми глазами. Шел он уверенно, не глядел ни на витрины магазинов, ни на вывески, ни на таблички с названиями улиц и номерами домов. По пути какой‑то приезжий обратился к нему с вопросом: как найти такую‑то улицу? И был глубоко удивлен, когда брюнет ответил ему с явственным грузинским акцентом, что, к сожалению, он нездешний.

И это было более чем правдой: он должен был находиться не здесь. Молодой грузин, исключенный из Тифлисской семинарии за революционную деятельность и основавший затем Батумский комитет РСДРП, должен был летом 1903 года сидеть в кошмарной тюрьме города Батума. И его товарищи, остававшиеся на свободе, были убеждены, что он там. Да и большинство охранников думало так. Он умел быть убедительным: его научил этому знакомец по Тифлисской семинарии, Георгий Гурджиев; и молодому человеку даже не составило особого труда заключить с тюремным начальством договор. Он вернется в тюрьму – позже, ближе к осени, когда состоится суд над ним и над другими организаторами рабочей демонстрации 1902 года. Но теперь, когда начиналась истинная игра – а молодой грузин нутром чувствовал, что она начнется вот‑вот, – он никак не мог остаться от неё в стороне. И – переодетый в приличный, будто у чиновника средней руки, костюм, без усов, с остриженными по моде волосами, – он шел по столице Империи. Раза два или три мимо него проходили городовые, но ни один из них даже взглядом его не удостоил.

Бывший семинарист точно знал, куда ему нужно попасть. И объяснялось это даже не тем, что друзья, приютившие и переодевшие его, подробно объяснили, как найти нужный дом, и даже нарисовали на бумажке план. Он и без плана пришел бы туда, куда нужно. Интуиция (его враги будут потом говорить: звериное чутье) вела его, не давая сбиться с пути. И дом № 37 по улице Жуковского он отыскал без труда.

Проходя во двор через арку подворотни, грузин вытащил из внутреннего кармана пиджака какой‑то увесистый предмет и взял его в правую руку, а сверху прикрыл габардиновым летним пальто, которое нес на сгибе локтя.

8

– Кто там? – спросил из‑за двери Филиппов.

– Михаил Михайлович? – Голос был мягкий, довольно приятный, только с очень уж сильным грузинским акцентом. – Я ваш давний поклонник. Можно мне взять у вас автограф?

– Я занят! Приходите завтра!

Инженер стал отходить от двери, однако визитер теперь уже не позвонил – постучал в неё и проговорил, явно поднеся губы к са́мой замочной скважине:

– Пожалуйста, Михаил Михайлович! Я издалека, в Петербурге проездом, и через час отходит мой поезд. У меня с собой ваш роман «Осажденный Севастополь». Только подпишите книгу, и я тотчас уйду.

– Вот чёрт, не отвяжется ведь… – пробормотал инженер, воротился к входной двери и распахнул ее. – Ну, ладно, давайте сюда книжку, я вам… – И осекся на полуслове.

Из‑под свернутого светлого пальто, которое визитер перекинул через руку, на Филиппова глядело дуло револьвера.

– Не волнуйтесь, Михаил Михайлович, – с той же вкрадчивой интонацией произнес грузин, – я не причиню вам никакого вреда. Если, конечно, вы сами меня к этому не вынудите. Заходите в дом.

И они вдвоем вошли в лабораторию. Посетитель, не поворачиваясь спиной к Филиппову, на ощупь запер за собой дверь и бросил свое габардиновое пальто прямо на пол – хоть рядом находилась вешалка. На полное обозрение инженера предстал шестизарядный револьвер системы «Кольт».

Михаил Михайлович, не отрываясь, глядел на оружие и пытался понять: что нужно от него этому молодому грузину? Деньги? Но денег он дома не держит, он же не безумец. Все его сбережения хранятся в банке. Тогда что же? Неужто он узнал об этом?

И, будто отвечая на его мысли, желтоглазый брюнет проговорил:

– Мои товарищи сказали мне, что вы, Михаил Михайлович, сделали революционное открытие. И сообщили, что именно сегодня вы собираетесь испытать свое изобретение. Убежден, моё присутствие вам в этом не помешает.

– А, товарищи! – Филиппов выдохнул со злым облегчением. – Значит, они не довольствовались тем, что я им рассказал. Послали наблюдателя. Ну‑ну… Что же, присутствуйте, смотрите – если не боитесь. Только уберите свой револьвер: если вы хоть раз выстрелите, здесь всё взлетит на воздух.

– Стрелять я не буду, – пообещал грузин, однако револьвер не убрал.

Филиппов поглядел на него иронически, покачал головой. Весь его страх прошел; глупо было бояться таких же болтунов‑марксистов, каким являлся он сам.

– Раз уж вы вызвались ассистировать мне, то скажите хотя бы, как мне называть вас? – обратился он к посетителю.

– Зовите меня Коба, – ответил тот.

9

Михаил Михайлович с прежней ловкостью носился по лаборатории, избегания соударения с острыми углами столов и со своей алхимической посудой. Поначалу Коба водил дулом револьвера вослед его перемещениям, но потом ему это надоело, он сел на табурет и положил правую руку на колено, направив дуло кольта в пол. Инженер явно не собирался вынуждать его к стрельбе. Мало того: присутствие зрителя его словно взбадривало, пробуждало в нем артистический кураж. Так что Филиппов, без всякой просьбы со стороны незваного гостя, принялся рассказывать о сути своего эксперимента:

– Еще в юности я прочел, – говорил он, не отрываясь от совершаемых приготовлений, – что изобретение пороха сделало войны менее кровопролитными. С тех пор меня преследовала мысль о возможности такого изобретения, которое сделало бы войны почти невозможными. И вот, вообразите себе: я сделал, наконец, открытие, практическая разработка которого полностью упразднит войну[1].

– Да, да, – Коба нетерпеливо кивнул, – товарищи мне рассказали. Вы изобрели способ электрической передачи на расстояние волны взрыва.

– Именно! И это расстояние может составлять тысячи километров!.. Так что, сделав взрыв в Петербурге, возможно будет передать его действие в Константинополь. Но при таком ведении военных действий на расстоянии война фактически становится безумием и непременно будет упразднена. – Филиппов глянул на Кобу с выражением торжества.

Молодой грузин помолчал, видимо не вполне разделяя энтузиазм Михаила Михайловича, а затем взглянул на филипповскую «дальнюю пушку», жерло которой смотрело в потолок, и поинтересовался:

– И что вы намерены взорвать в данный момент?

– О, ничего, почти ничего! – Инженер рассмеялся, но как‑то нервно. – Некие люди, которые финансировали мои исследования, попросили меня осуществить для них опыт: нанести энергетический удар по объекту, который гипотетически находится за пределами мезосферы.

Что такое мезосфера, Коба не знал; он понял только, что это – где‑то высоко в небе, и осторожно спросил:

– А ваш потолок при этом останется целым?

– Разумеется. – Филиппов посмотрел на него как‑то странно: видимо, до ученого только теперь стало доходить, что его друзья‑марксисты прислали к нему в качестве наблюдателя откровенного профана. – Когда происходит передача радиоволн, разве они сносят всё на своем пути?

Этот пример был Кобе более или менее понятен.

– И на какое расстояние вы сегодня будете передавать излучение? – полюбопытствовал он.

Филиппов слегка пожал плечами. Формулы, которые он использовал, позволяли оценить дальность передачи детонации, но без особой точности.

– Ну… – инженер что‑то прикинул в уме, – примерно в пятьсот километров.

Тигриные глаза Кобы заметно расширились, и он вопросил, от удивления возвысив голос:

– В какой же гипотетический объект вы рассчитываете попасть?!

На этот вопрос инженер так и не ответил: может, не захотел, а может, сам не знал ответа. Но, так или иначе, Коба не собирался покидать лабораторию. Он обязан был увидеть в действии оружие, применение коего наверняка приведет к восстанию народов и смещению прежних властителей (и – к воцарению властителей новых, разумеется).

Филиппов тем временем будто на крыльях летал. Взрывчатые смеси были размещены им в точном соответствии с их назначением; электрические провода подведены, куда нужно.

– Ну‑с, глубокоуважаемый Коба, – проговорил инженер весело, – я бы сказал: с Богом, но, боюсь, Он в таком деле помогать нам не станет.

И – Михаил Михайлович повернул ручку тумблера, подавая электрическую энергию к своему прибору.

Минуту или полторы ровным счетом ничего не происходило. «Обманул меня? – мелькнула мысль у бывшего семинариста. – Подстроил всё так, чтобы опыт не удался?..»

А затем – случилось.

10

Филипповская пушка, только что брызгавшая искрами, фыркнула (Это и есть взрыв?!) и померкла, а вся лаборатория инженера в тот же миг сделалась черной и пустой. Не то, что инженер из неё удрал, нет, дело было в другом: Коба явственно ощутил, что в комнате больше нет ни пола, ни потолка, ни окон, ни лабораторного оборудования. Вообще ничего нет.

Грузин попробовал позвать Филиппова и понял, что не может этого сделать. Звать ему было нечем: язык у него во рту тоже сделался пустотой, равно как и сам рот. Коба хотел повернуть голову: осмотреться по сторонам, но и головы у него теперь не было – хотя он видел, слышал и осознавал всё (А что – всё? Это ничто – и есть «всё»?!).

– Это ничто – и есть Ад… – произнес кто‑то раздумчиво.

Лишь секунду или две спустя Коба узнал свой собственный голос и благодаря этому вышел из оцепенения. Да, тьма была полной, и он не мог видеть собственных пальцев, поднесенных к лицу, но сами‑то пальцы никуда не делись – они по‑прежнему сжимали рукоять кольта!

Коба позабыл о том, что утратил веру в бога еще до исключения из семинарии; переложив револьвер в левую руку, он принялся раз за разом осенять себя крестным знамением. Только от этого ничего не переменилось. Та сущность, которая заполнила лабораторию Филиппова, даже глазом не моргнула – фигурально выражаясь: не было у неё ни глаз, ни лица, ни каких‑либо иных признаков материальной структуры. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною…»[2]

Однако безвидность тьмы оказалась непродолжительной. И Коба, и Филиппов – оба они одновременно заметили начавшиеся изменения. Темная сущность приступила к самоорганизации. Недоучившийся семинарист увидел, как из тьмы проступает силуэт – человеческий, принадлежащий сутулому низкорослому мужчине с несуразно длинными руками. Его фигура словно всасывала в себя окружающий мрак, и вокруг заметно посветлело. А затем и чернота самого силуэта начала просветляться, делаться похожей на цвет человеческого лица и человеческой одежды: полунищенской, такой знакомой.

Не прошло и минуты, как в лаборатории инженера появилось новое действующее лицо: отец Кобы, сапожник Виссарион Джугашвили. Вся его фигура, казалось, выражает глумливую злобу; только ремня, привычно сложенного вдвое, в его руках не хватало.

Коба поначалу отшатнулся, но затем до него дошло: это он сам, его собственные мысли помогли тьме создать образ, вобравший в себя всё самое отталкивающее для него. Да и не совсем походило это создание на его отца: порождение тьмы имело не более метра росту и еще почему‑то восседало на какой‑то странной двуногой лошади.

Михаил же Михайлович явно увидел что‑то другое, свое.

– Нет, – он замотал головой и даже глаза зажмурил, – нет!..

Мнимый Виссарион Джугашвили тем временем заговорил, однако слова его были обращены не к Кобе – к инженеру. Бывший семинарист видел только шевеление губ, с которых не слетало ни звука. Похоже, бесплотная сущность мгновенно разобралась, кто вызвал ее, и решила сперва переговорить именно с вызывателем.

Михаил Михайлович слушал, не открывая глаз; Коба видел, как из‑под его прикрытых век струятся слезы. Наконец Виссарион Джугашвили умолк и уставился на инженера, явно ожидая его ответа.

Филиппов открыл глаза, и они посмотрели друг на друга: псевдосапожник и ученый‑материалист, критиковавший религиозно‑философское направление в русской мысли, не веривший ни во что, кроме того, что можно увидеть и потрогать руками.

– Я не поклонюсь тебе, – произнес Михаил Михайлович; он увидел.

Слова эти едва успели сорваться с его губ, как он уже падал – лицом вниз, держа руки по швам. Коба понял, что смерть инженера наступила еще до этого его падения; живые люди не падают вот так, как манекены. Молодой грузин услышал хруст, который издала ломающаяся лицевая кость Филиппова, но даже не повернул головы в сторону рухнувшего на пол ученого. Теперь наступала его, Иосифа Джугашвили, очередь. Нечто с обликом его отца повернулось теперь к нему.

Коба знал, с кем он столкнулся, но спросил‑таки:

– Кто ты?

Нечто ответило – без паузы, голосом сапожника Джугашвили, по‑русски, но с грузинским акцентом:

– Я не один. Нас много. Я – часть от целого, я – целое в его части.

Коба не был уверен, что не он сам вызвал (…легион имя мне…[3]) именно такой ответ.

– Что тебе нужно? – поинтересовался он, хотя, конечно, и этот ответ лежал на поверхности.

Однако на сей раз копия его отца не вполне оправдала (…все это дам Тебе, если падши поклонишься мне[4]) ожидания Кобы.

– Мы хотим предложить тебе Союз, – произнес карлик‑сапожник.

Коба даже вздрогнул, так сладостно защемило у него сердце при этом слове. Что‑то в нем было – связанное с великой империей, но не с той, которой правит ныне государь Николай Александрович, а с империей другой: его собственной. Но всё же бывший семинарист не удержался, спросил:

– А что взамен? Моя душа?

Карлик засмеялся.

– Свою, если она тебе так дорога, можешь оставить себе. Но, конечно, ты прав: нам нужны души. Только они нам и нужны. Но подписывать с нами договор кровью совсем не обязательно. Так что, ты согласен?

Коба – надо отдать ему должное – секунду или две размышлял и лишь потом кивнул:

– Хорошо, пусть будет Союз.

И мгновение спустя – он даже шагу не успел сделать! – бывший семинарист очутился на улице; дверь филипповской лаборатории была закрыта, и не похоже было, что сейчас ее отпирали. Ошарашенный, Коба шагнул туда, к двери – сам не зная, зачем, и вдруг оступился. Во дворе даже не было темно: стояла белая ночь, а ведущая к крыльцу дорожка была совершенно ровной. Но тем не менее Коба вдруг упал навзничь – да так и остался лежать.

Прямо над своей головой, в голубовато‑сером небе летнего Петербурга он увидел круг: черное, как про́клятая душа, завихрение, во все стороны выбрасывающее грязные протуберанцы. Это было что‑то вроде солнца: объект был примерно таким же по размеру, каким дневное светило видится с земли; разница состояла только в цвете. При этом круг черноты тоже источал свет – того оттенка, который в солнечном спектре должен следовать за темно‑фиолетовым.

В голове у Кобы стали возникать слова – не его собственные мысли, а именно слова, произносимые чьим‑то незнакомым голосом: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны: Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя»[5].

Между тем в черно‑фиолетовом дыму перед Кобой (и перед Николаем Скрябиным, который, читая, словно наблюдал ту же картину) стали возникать видения.

Вот – сгусток дыма из кладязя достиг Москвы и коснулся там спящего четырнадцатилетнего гимназиста Коли Бухарина. Тот беспокойно заворочался во сне, застонал; ему приснилось, что он – уже ставший тридцатилетним мужчиной, – сидит за письменным столом и выводит на листе бумаги вдохновенные строки: Пролетарское принуждение во всех своих функциях, начиная от расстрела и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества. А затем черное нечто соединилось с тем, что составляло душу и дух юного гимназиста, угнездилось в нем прочно и ловко. Будущий главный редактор «Правды» перевернулся на другой бок и дальше спал уже спокойно, без каких‑либо сновидений.

В то же мгновение черный свет добрался до Смоленской губернии, и там, в имении своего отца – обедневшего дворянина, пробудился от сна десятилетний Миша Тухачевский. Он был весь в холодном поту от пригрезившегося ему кошмара. Он увидел себя военачальником – в мундире неведомой армии, – стоящим на опушке тамбовского леса. Откуда‑то Миша знал, что сейчас идет 1921 год и что в лесу этом прячутся крестьяне – мужики, бабы, дети; все они оказались почему‑то его врагами. К лесу подвозили на грузовиках какие‑то громадные баллоны, а он, Михаил Тухачевский, распоряжался: «Нужно точно рассчитать, чтобы облако ядовитых газов распространилось по всему лесу. Должно быть уничтожено всё, что в нем прячется». Но – с душою будущего маршала тоже случились перемены; юный Тухачевский вновь опустил голову на подушку и забылся безмятежным сном.

Между тем черная субстанция рванулась к востоку. И вот – на Урале, в Екатеринбурге, на мгновение проснулся девятилетний мальчик: сын печника Гриша Никулин. В своем прервавшемся сне он был страшным мужиком в гимнастерке и галифе, сплошь залитых кровью. Широко расставив ноги, Гриша стоял в полуподвальной комнате под сводами, с полосатыми обоями на стенах; в руках его был наган. Раз за разом повзрослевший сын печника (убийца в гимнастерке) нажимал на спуск, в упор расстреливая скорчившегося на полу мальчика: прекрасного лицом, но – наполовину калеку, едва переставлявшего ноги, и теперь даже не пытавшегося убежать. Отец мальчика – невысокий усатый мужчина лет пятидесяти, – лежал на полу рядом, уже мертвый. Сестры мальчика и его мать тоже были где‑то поблизости; их крики, визг и стоны доносились до Гриши, но из‑за порохового дыма, наполнявшего помещение, он почти ничего не мог видеть. Из Гришиных глаз брызнули слезы – как будто приснившийся дым их разъел, однако в следующий миг будущий палач цесаревича Алексея снова провалился в сон.

11

Скрябин выронил дневник великого князя и некоторое время стоял, опустив руки, и даже не наклонялся, чтобы его поднять. Он почти сожалел о том, что угадал код секретного архива и попал внутрь. Однако прошла минута, другая, и Коля поднял‑таки тетрадь. «Надо же выяснить, чем всё закончилось с Филипповым…» – пробормотал он.

В дневнике великого князя оставались непрочитанными еще добрых полсотни страниц.

В ночь на 12 июня 1903 года Николай Михайлович Романов впервые в жизни осознал, что значит не находить себе места. Он взялся было править свой opus magnum – монументальную биографию императора Александра I, но едва понимал смысл слов, им же самим написанных. Принялся разбирать привезенные ему недавно из Франции старинные манускрипты – и от нервного возбуждения так дернул один из них, что разорвал его пополам. Отправился осматривать свою ботаническую коллекцию (в его обширном дворце имелась великолепная оранжерея) – и чуть было не затоптал один из самых ценных в ней экспонатов.

– Какого дьявола я не настоял! – бормотал он, то и дело ударяя правым кулаком по раскрытой ладони левой руки. – Почему позволил ему взяться за это в одиночку?!

Великому князю и в голову не приходило, что нелюбимый им инженер Филиппов вовсе не был один в эту ночь.

Сейчас решалось дело всей жизни Николая Михайловича – самого неординарного и самого одаренного представителя семейства Романовых. Он и сам знал о своей одаренности и неординарности, отдавал себе отчет, что только он один в состоянии что‑то изменить во имя царствующей династии. Потому‑то и пошел на это. Шутка ли: открыть врата Тонкого мира! Великий князь даже не мог припомнить теперь, как звали человека, подсказавшего ему эту идею много лет назад – человека, убедившего Николая Михайловича, что только возрождение языческой религии может спасти Отечество. В памяти великого князя запечатлелось только одно: подсказчик был обрусевшим иностранцем, бывшим подданным Британской империи. Свою валлийскую фамилию Симмонс он сменил на русскую – Семенов.

От размышлений и воспоминаний Николая Михайловича оторвал телефонный звонок.

В дом № 37 по улице Жуковского великий князь прибыл даже раньше, чем полиция (домочадцы Филиппова по телефону сообщили ему о несчастье), но всё равно с непоправимым опозданием. Инженер был мертв уже много часов. И вызванный в спешном порядке доктор не в состоянии был не то, что помочь – он не мог даже определить причину смерти.

Тело Филиппова лежало там, где его нашли: в лаборатории на полу, возле стола, уставленного приборами. Михаила Михайловича перевернули на спину, и было видно, как сильно разбито его лицо. Впрочем, врач уверил великого князя, что Филиппов сам расшибся при падении, а упал он, вероятнее всего, потому, что с ним случился апоплексический удар на почве перенапряжения.

Едва только тело покойного вынесли из дому, Романов выставил за дверь полицейского следователя и кинулся к шкафу, где находились все записи инженера. Шкаф был взломан – аккуратно, это совсем не бросалось в глаза, – но не пуст. Почти все бумаги Филиппова остались нетронутыми, за одним исключением: пропали все записи, относившиеся к последнему его эксперименту. Будто нарочно, все они были собраны в одну папку с надписью на обложке: Ярополк.

И лишь через тринадцать с половиной лет, при содействии тибетского духовного лица, имя которого Николай Михайлович в своем дневнике так и не решился назвать, он проник в тайну, погубившую «Ярополк». Хуже, чем погубившую: отдавшую детище великого князя его смертельным врагам, которые затем уничтожили и саму Империю, и почти целиком – Императорскую фамилию.

Последняя страница из дневника была вырвана, но её‑то содержание Коле как раз было известно наилучшим образом! Тот текст, написанный на сложенном во много раз листке бумаги, начинался словами:

Сегодня день моей казни. Никто прямо не говорил мне об этом, но я знаю. Кажется, даже мой кот Вальмон это знает. И теперь мне предстоит самое трудное: воззвать к незнакомцу, который, быть может, даже имени моего никогда не слышал.

– Вы воззвали, Ваше императорское высочество… – прошептал Коля. – Но кое‑чего вы всё‑таки не поняли. Да и не могли понять, раз не видели всех этих документов. А вам, Григорий Ильич, теперь конец.

И юноша принялся складывать записки великого князя в ящик‑сундук: листок к листку, тетрадь к тетради, в точности так, как всё располагалось до его прихода сюда. А потом покинул архив «Ярополка» таким же манером, каким и вошел. За окнами, выходившими на площадь Дзержинского, только‑только занимался рассвет.

12

– Та страница была спрятана в кошачьем ошейнике? – спросила Анна.

Она и Николай вновь расположились под портретом товарища Сталина в комнатке без окон. На столе рядом с ними были разложены несколько десятков фотографических карточек: все – с изображением человека в форме комиссара госбезопасности 3‑го ранга, имеющего пятно вместо лица. Скрябин ухитрился вынести их из библиотеки.

– Да, – кивнул Коля, – великий князь перед самым расстрелом спрятал ее туда и, видимо, выпустил кота, чтобы тот убежал. А моя бабушка как раз тогда ходила в Петропавловскую крепость кого‑то навещать и подобрала Вальмона.

– Странно, что кот уцелел… – пробормотала Анна. – Впрочем, еще более странно другое. Как ты думаешь, сколько лет нашему Григорию Ильичу?

– Понятия не имею. Но, если принять в расчет, что полвека назад он давал советы великому князю…

– Вот именно. Этому Семенову на вид никак не больше тридцати пяти лет.

– Думаю, у Сталина тоже нет уверенности на его счет, – сказал Николай. – Он думает: вдруг однофамилец? Но я считаю – это был именно наш Григорий Ильич.

Анна некоторое время молчала, размышляя, потом заговорила:

– Предположим, ты прав, и Семенов получил возможность продлить себе земную жизнь, изменив свою природу… Но нам‑то что это дает? Товарищ Сталин сам в сговоре с теми сущностями, которым Григорий Ильич теперь служит.

– Вот и великий князь считал, что Сталин заключил сделку: силы из Тонкого мира помогают ему, а он в благодарность служит им, – заметил Скрябин. – Потому‑то и попытался в последний день своей жизни передать записку на волю – кому угодно. Он считал: ни Сталин, ни его соратники его предупреждениям внимать не станут: они все заодно.

– А разве это не так? – спросила Анна.

– Нет, Аня, – Николай покачал головой, – всё не так. Всё не так! Романов исследовал факты и нашел им правдоподобное объяснение, но не учел одного: личности самого Иосифа Сталина. Такие, как он, жаждут властвовать, а не служить. Если даже он и согласился – под влиянием обстоятельств – заключить какую‑то сделку, то, уж конечно, честно исполнять её не собирался. С лукавым – по лукавству его…[6] И теперь Сталин ищет способ подчинить себе те силы, которые вынудили его на сделку. А проект «Ярополк» – это не секта для служения темным сущностям, это – инструмент для поиска особых людей с особыми возможностями. Они нужны Хозяину, чтобы обеспечить превосходство над порождениями Тонкого мира.

– А Семенов?..

– Если верен твой сон, а я не сомневаюсь, что он верен, Семенов действует по указке тех, кого должен был изучать и обуздывать, – сказал Николай. – Вопрос только: для чего именно понадобилось уничтожать «Горький» и другие летательные аппараты? Эти сущности обычно отличаются прагматизмом.

Анна произнесла, удивив Колю:

– Кажется, я знаю, чем они руководствовались. Помнишь, я говорила тебе, что меня отчислили из летной школы? Так вот, отчислили меня после того, как я однажды ночью самовольно покинула аэродром на учебном самолете и отсутствовала три часа. Хорошо, хоть под суд меня за это не отдали.

– И куда же ты летала?

– Правильнее было бы спросить: для чего летала? Видишь ли, накануне вечером одна из наших девушек, Полина Осипенко, вернулась из полета и рассказала, что видела нечто. Она даже не смогла найти слова, чтобы это определить. Оно выглядело, как черная гигантская полынья в небе. Что‑то, похожее на провал с размытыми краями. И из этого исходило черное свечение, представляешь? Так что ты не галлюцинировал, когда читал дневник великого князя. Ты просто каким‑то образом ухитрился увидеть то же самое, что видел бывший семинарист Джугашвили.

– И о чем никто, кроме него самого, знать не мог… – прошептал Коля.

– Точно, – кивнула Анна. – А у меня был шанс увидеть это воочию. И, конечно, я взяла самолет и полетела – туда, где, по словам Полины, находился этот небесный провал. Вот только – там ничего больше не было. Я кружила там, пока горючее не оказалось на пределе, но видела только небо и облака. Очевидно, объект, о котором говорила Полина, не обладал стабильными координатами. Счастье еще, что я дотянула потом до аэродрома, не разбила самолет. А теперь я думаю: счастье – что я этого объекта не увидела. Похоже, всякий, кто наблюдал эту полынью без согласия тех, кто ее создал, становится неугоден тем силам.

Она указал пальцем куда‑то за свое левое плечо – где не было ничего, кроме стены. Но Николай, конечно, ее понял.

– Думаешь, экипаж «Горького» увидел что‑то подобное? – спросил он.

– Думаю, да. Это же, вероятно, увидел летчик Смит и все остальные, кого Семенов переправил на тот свет.

– Полине Осипенко тоже может угрожать серьезная опасность, – заметил Скрябин. – Хорошо бы ее предупредить…

– И что ты ей скажешь? Чтобы она перестала летать? Это всё равно, что сказать ей: перестань дышать. Да и к тому же этот ее несанкционированный просмотр мог остаться незамеченным. Ведь уже больше года прошло с тех событий, а она жива, здорова.

– Вряд ли эти сущности хоть что‑то оставляют незамеченным, – сказал Коля. – Ну, да ладно: разберемся с Григорием Ильичом, и, глядишь, некому станет устраивать катастрофы. Плохо только, что у меня по его персоне одни лишь догадки, никакой доказательной базы. Не с чем пойти к Иосифу Виссарионовичу. Но это можно исправить…

Перед Анной лежали на столе чистый лист бумаги и неподписанный конверт, а на руках ее белели Колины нитяные перчатки. Но браться за перо она не торопилась.

– Ты обезумел, – в десятый раз повторила Анна. – Поступать так – всё равно, что запускать часовой механизм бомбы, не зная, как его остановить.

– Выхода нет, – сказал Скрябин. – Я должен подтолкнуть Семенова к активным действиям. Иначе всё будет бесполезно. Я никогда не докажу твоей невиновности и никогда не остановлю этого негодяя.

Он указал на фотоснимки, лежавшие на столе. Молодая женщина вся подобралась и даже отодвинула руку – чтобы эти карточек не касаться. И надолго замолчала. Николай не торопил ее, но ясно было, что свой план он менять не намерен.

– Послушай, Коля, – наконец проговорила Анна, – я не всё тебе рассказала. Я не так уж и невиновна. В Москве остались друзья отца – такие же полусумасшедшие мистики, как он. Они создали организацию – нечто вроде масонской ложи, и уговорили меня присоединиться к ним. Их целью – нашей целью – было проникнуть в тайны «Ярополка». И мы продвинулись в этом деле. К примеру, завербовали Стебелькова…

И она стала рассказывать: о записке, в которой Стебельков обещал спасти ее, обо всех странностях обращения Семенова – который явно чувствовал: Анна не та, за кого выдает себя, о том, как взъярился Григорий Ильич, когда арестантка вздумала заглянуть ему в глаза.

– Так значит, Стебельков не мне одному продался! – Не удержавшись, Коля начал смеяться; с души его упал камень: Анна сама раскрыла ему то, о чем он не решался ее спросить. – Каков фрукт!..

– Ты не понял…

– Да всё я понял. – Коля наклонился к ней, поцеловал в уголок губ. – Мне всё равно, на кого ты работала. К гибели «Горького» ты не имеешь никакого отношения. И справедливость я восстановлю. Хватит спорить, давай, пиши…

И Скрябин начал диктовать.

Часом позже он доехал на метро до станции «Комсомольская площадь» и там, у трех вокзалов, опустил в почтовый ящик конверт – держа его через бумажку, не касаясь пальцами. На конверте значился адрес: Ленинград, Литейный проспект, дом 4.