Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

1

Валерьян Эзопов дураком самого себя отнюдь не считал. И хорошо понимал, почему вышло так, что он внезапно лишился чувств – здесь, на Духовском погосте. Это был совсем не тот нервный обморок, какой случился с ним давеча в доме Алтыновых. Тогда-то Валерьян памяти не лишился, а в этот раз, когда пришёл в себя, не мог припомнить – хоть убей! – каким образом последний камень оказался зажат у него в руке. Тут и сомневаться не приходилось: на время он сделался одержим духом своего незаконного отца Кузьмы Петровича Алтынова. И открытым оставался для Валерьяна лишь один вопрос: покинул ли этот дух его теперь? Или просто укрылся где-то на самом донышке его, Валерьяна, сознания? Чтобы потом вынырнуть наружу в любой удобный для себя момент. Выскочить, словно чёрт из табакерки.

Впрочем, у них с братцем Иванушкой совсем уже не оставалось времени в запасе. И если они рассчитывали всё-таки обратить вспять тот обряд, который Валерьян столь самонадеянно осуществил накануне, приступать следовало немедленно. А все размышления и сомнения можно было отложить на потом. Если, конечно, это потом настанет для них двоих. Валерьян даже в предрассветных сумерках не мог не заметить, на что – на кого – безотрывно глядит сейчас Иван Алтынов.

Валерьян раскрыл красный гримуар на той странице, которую его кузен-племянник загодя заложил голубиным пёрышком. И, взяв в другую руку лампу, сначала просто пробежал глазами тот текст, который ему надлежало произнести. Без подготовки, с листа, читать заклятие vice versa – задом наперёд – Валерьян не рискнул бы.

– Поторопись! – крикнул ему Иван.

И по его напружинившимся мышцам, по тому, как он стиснул ручку косы, Валерьян мгновенно понял: их мёртвые гости уже совсем близко. Однако даже не повернул головы, дабы проверить, где именно они сейчас. Странное чувство, походившее то ли на прострацию, то ли на экстаз, охватило Валерьяна. И он начал произносить слова, каждое из которых словно царапало его язык и забивало ему уши, так что он сам себя едва слышал. А Иван Алтынов между тем вскинул свою косу и застыл, чуть отведя её назад и слегка согнув колени.

2

Иван видел, когда листал гримуар, что латинский текст, который Валерьяну надлежало проговорить в обратном порядке, занимал не более одной страницы. Однако сейчас купеческому сыну казалось, что обратное заклятие выходит из уст его дяди-кузена столь медленно-тягуче, словно оно состоит из густой патоки. Или – хуже того – из застывающего клейстера. Слова как бы прилеплялись одно к другому – не желали отлетать в воздух.

А между тем первая из рваных теней, чьё внимание они с Валерьяном к себе притянули, уже появилась рядом с алтыновским склепом. То был мужик лет сорока: с широкими плечами, с большой проплешиной на круглой башке. Эту башку Иван снёс ему в один миг, стараясь не думать о том, мог ли он знать её обладателя, когда тот был ещё жив.

Следующий гость оказался куда более мелким – почти тщедушным. И вот его-то Иван мигом припомнил! А припомнив, едва не опустил косу. Однако стыд, который был памятен ему после его промедления с Маврой, удержал купеческого сына от этого. Когда-то – для самого Ивана Алтынова уже очень давно – сей тщедушный господин, звавшийся Василием Галактионовичем Сусликовым, сделался домашним учителем Иванушки, когда того отчислили из гимназии. И надо же было такому случиться: теперь именно он объявился здесь! А Иван даже и не знал о его кончине.

– Пифагоровы штаны на все стороны равны… – прошептал купеческий сын, вспомнив фразочку, которую от Василия Галактионовича перенял, и снова взмахнул косой.

Только чудо заставило его чуть придержать руку: при упоминании Пифагоровых штанов тщедушный господин вскинул на Ивана хоть и мутноватые, но совершенно не мёртвые глаза.

– Что? Что вы говорите? – вопросил он заплетающимся языком.

Бывший домашний учитель Ивана, невесть как забредший в предрассветный час на Духовской погост, явно был вусмерть пьян. Но столь же явно он был жив.

– Чёрт, вот чёрт!.. – пробормотал Иван, холодея при мысли о том, что едва не прикончил изуверским способом своего бывшего ментора.

А тот вдруг запнулся на ровном месте, повалился на бок, да так и остался лежать – даже не попробовал подняться. Мало того, ещё и свернулся калачиком, оказавшись под раскидистым кустом сирени. И почти мгновенно захрапел. Как ему удалось добраться сюда целым и невредимым, представляло собой абсолютную тайну. Иван подумал: быть может, ходячим мертвецам пришёлся не по нутру густой сивушный дух, которым даже с такого расстояния разило от учителя? Или – правду говорят: у всех пьяных есть свой ангел-хранитель?

Иван опустил косу и чуть дрогнувшей рукой отёр пот со лба. А потом перевёл взгляд на Валерьяна.

Тот явно не замечал ничего, что вокруг него творилось – слишком поглощён был своим делом, которое теперь, очевидно, подходило уже к финалу. Произнеся очередную фразу, Валерьян возвысил голос в конце, как порой делают театральные актёры, завершая чтение монолога. А потом захлопнул книгу в красной обложке. И только после этого огляделся по сторонам. Он, вероятно, хотел о чём-то спросить Ивана – даже чуть приоткрыл рот. Да так с раскрытым ртом и застыл. Ибо всё вокруг пришло в тот же момент в движение.

Земля под их ногами мелко завибрировала и начала зримо разглаживаться – везде, где её успели избороздить своими костлявыми ступнями восставшие мертвецы. Тогда как сами они словно бы опамятовались. Все, кто ковылял сейчас сюда – и кому оставалось идти всего ничего до полуразорённого алтыновского склепа, – сперва застыли на месте. А потом преспокойно улеглись наземь – именно что улеглись, не упали! И ползком, по-пластунски, устремились куда-то. Иван с Валерьяном, быть может, и не поняли бы, куда именно они все направляются – да тут прямо рядом с ними появился один из ползунов. И стал неспешно, даже с некоторой аккуратностью, заползать в землю – там, где до этого, похоже, находилось место его последнего приюта. Полз он головой вперёд, помогал себе руками и весьма ловко закапывал самого себя.

– Сработало!.. – прошептал Валерьян; и по тону его было совершенно ясно: в успех их с Иваном затеи он до конца так и не верил.

Впрочем, сработало-то оборотное заклятие, увы, не для всех. С тяжёлым сердцем Иван смотрел на тело Мавры Игнатьевны и на круглую голову мужика, обезглавленного им только что. Эти останки по-прежнему лежали без движения. И купеческий сын тщетно попытался припомнить, скольким ещё восставшим покойникам он повредил головы минувшей ночью. Десяти? Двадцати? Полусотне? И представил, как с наступлением утра все они так и будут лежать посреди погоста, когда прихожане явятся на церковную службу.

Впрочем, тут же поправил сам себя купеческий сын, служить-то завтра в церкви будет некому: отец Александр уж точно с такой задачей не справится. И, едва подумав о священнике, Иван Алтынов тут же перелетел мыслями к Зине Тихомировой. Но не успел свою мысль додумать: первый луч восходящего солнца скользнул низко над горизонтом, почти параллельно земле. И, пробившись сквозь древесную листву, упал точно туда, где лежал обезглавленный здоровяк.

Иван и его двоюродный брат ахнули почти в унисон – да и было отчего!

3

Солнечный свет косыми лучами ложился на мокрую землю, на траву, источавшую одуряюще свежий аромат, на вывороченные из земли кресты, на глубокие провалы возле них, на алтыновский склеп с разбитым витражным окном и на мёртвое тело рядом: на Мавру Игнатьевну, которая, невзирая на изувеченную голову, приобрёла внезапно вид спокойный и даже умиротворённый.

А Иван с Валерьяном лишь стояли на месте, будто обратившись в два соляных столпа, и могли только созерцать открывавшееся им зрелище.

Солнце оказывало моментальное и чрезвычайное по силе воздействие на всё, к чему его лучи прикасались. Тот неизвестный мужик, которого вынужден был обезглавить Иван, не стал зарываться в землю, как его сотоварищи с целыми головами, нет! Вместо этого он сам начал становиться землёй: тело его вмиг почернело, обрёло крупитчатую структуру, а затем распалось почти что в пыль, как распадаются высушенные солнцем куличики из песка, вылепленные маленькими детьми.

А вся земля вокруг под солнечным светом снова завибрировала, но теперь уже куда более отчётливо, и пошла широкими волнами. Каждый накат этих волн как бы размывал глубокие рубцы, оставленные на земле выбиравшимися из неё мертвецами. И на месте этих рубцов возникали лишённые травы участки, походившие на отметины после стригущего лишая. Но ясно было: пройдёт не так много времени, и они затянутся сами собой. Земля обретёт свой прежний, благопристойный вид.

И только бедная Мавра Игнатьевна оказалась не затронута всеми этими преображениями. Восставшая из мёртвых не в результате Валерьянова колдовства, а вследствие ядовитого воздействия укусов ходячих мертвецов, она так и лежала на прежнем своём месте, даже и не думая обращаться в прах.

4

– Вот что, – сказал Иван Алтынов, когда ему самому и Валерьяну удалось наконец оторваться от поразительной картины, представшей им, – теперь, когда мы видим, что твоё оборотное заклятье подействовало, нам нужно решить, что делать дальше. Ведь всякому будет видно: здесь творились всяческие бесчинства. – Он повёл рукой, обводя лысые участки земли, видневшиеся там и сям, а потом со вздохом указал и на обезображенное тело алтыновской ключницы.

– И что ты предлагаешь? Представить дело так, будто на Духовском погосте покуролесила банда осквернителей праха?

Иван снова вздохнул. Уж конечно, он отнюдь не рассчитывал, что Валерьян явится к исправнику с повинной и сознаётся, что все эти бесчинства – его, Валерьяна, рук дело. Однако после всего, что произошло минувшей ночью, Иван всё-таки надеялся увидеть в своём родственнике хоть какие-то признаки раскаяния. Напрасно надеялся, как оказалось.

– Я предлагаю тебе остаться здесь и перенести тело твоей… – Иван Алтынов чуть было не сказал твоей матери, но на полуслове осёкся, поправил сам себя: – …Тело Мавры Игнатьевны в склеп. Там, конечно, тоже обстановка сейчас не ахти, но всё же это лучше, чем оно останется лежать под открытым небом. Да и потом, желательно, чтобы его здесь не было, когда он соблаговолит пробудиться. – Иван кивнул на господина Сусликова – своего бывшего учителя, который продолжал храпеть под сиреневым кустом.

– А ты что собираешься делать?

– А я тем временем сбегаю в дом отца Александра Тихомирова. – Иван отметил, как Валерьян едва заметно хмыкнул при этих его словах. – Попрошу, чтобы батюшка своей рукой написал извещение о том, что с ним приключился несчастный случай и в ближайшую неделю церковных служб в Свято-Духовском храме проводиться не будет. Надеюсь, держать в руках карандаш отец Александр сможет. И, надеюсь также, недели нам с тобой хватит, чтобы привести всё здесь в относительный порядок.

– А исправник?..

– Ну, – сказал Иван Алтынов, – для исправника у меня имеются кое-какие сведения. Да не бледней ты так! Сдавать ему тебя я не собираюсь. Пусть даже тебе за твои художества и следовало бы поплатиться. Но как ни крути, а ты сегодня спас мне жизнь. Так что я перед тобой в долгу. И, по крайней мере, от меня никто не узнает о том, что на самом деле здесь произошло.

5

Часом позже Иван Алтынов возвращался на Духовской погост, весьма довольный результатами своего краткого похода. Во-первых, в кармане у него лежало объявление, написанное самолично отцом Александром, который после отбытия доктора хоть и чувствовал себя получше, но, даже уложенный в постель, не мог уснуть. Протоиерей просил извинения у прихожан за то, что пока не сможет исполнять свои обязанности, и заочно давал им всем благословение временно окормляться в других приходах города Живогорска.

Во-вторых, на Губернской улице купеческий сын видел явственные и несомненные признаки того, что все её жители вернулись обратно, где бы они там ни находились весь минувший день. С одного крыльца спускалась молодая баба с подойником в руках, направляясь к своей корове, которая, надо полагать, пребывала вчера невесть где, как и её хозяйка. В другом доме из приоткрытого окна слышался пронзительный младенческий плач. Во дворе третьего затейливо переругивались старик и старуха, наверняка – супруги. Словом, жизнь катилась своим чередом. Причём совершенно не похоже было, что кто-то из обитателей Губернской улицы испытал накануне какие-либо неудобства – во время своей непонятной отлучки. И тому могло иметься два объяснения. Либо все эти люди сами ничего не знали о собственном отсутствии. Либо – Иван склонялся именно к такой мысли – их отсутствие оказалось чисто иллюзорным. Они своих домов не покидали вовсе, просто не видели того, что происходило снаружи. Равно как никто, на кого не распространилось заклятие Валерьяна, не мог видеть их самих.

Но главной радостью для Ивана Алтынова всё же явилось то, что он сумел ещё раз повидать Зину. И успокоить её: сказать, что светопреставление, творившееся на Духовском погосте, наконец-то завершилось. Зина даже немножко всплакнула – от радости и облегчения, – когда Иван сообщил ей эту новость. И поглядела на него так, словно он был мифическим героем, которому посчастливилось уничтожить страшное чудовище – этаким Персеем, одолевшим горгону Медузу.

Одно только омрачило Ивану счастье той минуты. В голове у него вспыхнуло: а что произойдёт в их с Зиной взаимоотношениях после того, как он предаст огласке те сведения, о которых давеча намекал Валерьяну? Увы: в том, что предать их огласке непременно придётся, Иван Алтынов не сомневался. Документы, которые ему удалось исследовать за десять лет своего отсутствия, не только могли пролить свет на тайну гибели его деда, Кузьмы Петровича Алтынова. Они могли также очень сильно осложнить жизнь и самой Зине, и всему семейству протоиерея Тихомирова. Потому-то Иван и помалкивал пока обо всём, что ему стало известно. Тянул время, твердя мысленно, что ему нужно всё хорошенько обдумать. Ну а в действительности просто малодушничая. Уж самому-то себе он должен был в этом признаться.

Но всё же, когда купеческий сын снова – в который уже раз за минувшие сутки – вошёл на Духовской погост, никаких по-настоящему дурных предощущений он не испытывал. Прикрепив записку отца Александра к створке ворот (и понадеявшись, что новых ливней, которые могли бы размыть текст, в ближайшее время не случится), Иван Алтынов быстро дошагал до фамильного склепа. Там-то его и ждал первый неприятный сюрприз.

Под кустом сирени уже не храпел Василий Галактионович Сусликов, бывший домашний учитель Ивана. В том месте, где ментор недавно отдыхал, осталась одна только примятая трава. Когда именно он пробудился, куда отправился после пробуждения, оставалось лишь гадать. «Впрочем, – сказал себе Иван, – теперь уже и неважно – куда. Пифагоровы штаны на все стороны равны…»

И он, шагнув к проёму с высаженной дверью, переступил порог алтыновской погребальницы. Где его ждал второй сюрприз.

Валерьян Эзопов стоял, как истукан, возле колодца, что обнаружился в дальней от входа части склепа. И смотрел вниз, где должна была плескаться вода, в которой Иван Алтынов едва не утонул вчера. Что уж там рассчитывал узреть Валерьян, бог знает; он даже не заметил появления Ивана, когда тот вошёл – головы в его сторону не повернул.

Но всё же это был пустячный сюрприз в сравнении с третьим – самым главным и удручающим: сколько Иван ни оглядывал разорённое пространство алтыновского склепа, тела Мавры Топорковой он нигде не видел. «Баба Мавра ещё раз восстала из мёртвых – повторно», – подумал он, похолодев. И когда он обратился к Валерьяну, то сам поразился тому, как сдавленно, почти по-стариковски прозвучал его голос:

– А где Мавра Игнатьевна? И где Василий Галактионович, который спал под кустом?

Только тут Валерьян повернулся к нему – с абсолютно отрешённым выражением лица. И купеческий сын моментально решил: сейчас его родственник сообщит ему, что покойная ключница загрызла господина Сусликова, тот сразу же восстал из мёртвых, и они вдвоём отправились бродить по Духовскому погосту. Однако Валерьян Эзопов сказал нечто совершенно иное – Иван даже не сразу вник в смысл его слов, настолько они поразили его:

– Я сбросил тело Мавры Игнатьевны в колодец – сам не пойму зачем. И теперь оно, похоже, утонуло. – Валерьян выдавил кривую усмешку, которая в сумерках склепа превратила его красивое лицо в подобие шутовской маски. – А тот пьянчужка – он, по-моему, увидел, что я делаю. Когда там, – он кивнул на колодец, – раздался всплеск, я услышал, как возле порога кто-то вскрикнул, явно в испуге. Правда, когда я в ту сторону посмотрел, на пороге уже никого не было… Но кто другой мог там кричать, кроме него?

На последний вопрос у Ивана Алтынова ответа не имелось. Но, по крайней мере, он мог бы просветить своего родственника относительно того, зачем он сбросил в колодец тело бедной ключницы. Впрочем, Иван почти не сомневался: Валерьян и сам понимал, из-за чего – из-за кого – он столь дикий поступок совершил. Просто не желал даже самому себе в этом понимании признаваться. Та одержимость духом купца-колдуна, которая помогла Валерьяну отыскать последний камень, потребный для оборотного заклятья, и побудила его затем отправить к Кузьме Петровичу тело его давнишней любовницы.

– Уходим отсюда, – сказал Иван. – Тебе нельзя здесь оставаться ни одной лишней минуты.

1

Иван подумал запоздало: не следовало ему оставлять Валерьяна возле склепа одного – даже на час. Да, он и так уже сделал своему дяде-кузену незаслуженное снисхождение: пообещал молчать обо всех его художествах. Но, если говорить начистоту, снисхождение это было не так уж и велико. Чем обернулось бы дело, если бы он, Иван Алтынов, принялся рассказывать каждому встречному и поперечному о том, что его родственник при помощи колдовской книжицы поднял из могил мертвецов на Духовском погосте? Скорее всего, обернулось бы это тем, что его, Ивана, сочли бы ещё большим дураком, чем считали сейчас, коль уж он буровит подобную ахинею, причём делает это на полном серьёзе. А может, всё и вовсе кончилось бы тем, что его упекли бы в сумасшедшие палаты. Тогда как Валерьяну стали бы даже сочувствовать: дескать, вот какую несусветную напраслину возвёл на него родственничек!

Но одержимость духом купца-колдуна – это была история уже совершенно иного рода. Не самоубийца Кузьма Петрович мог сотворить со своим незаконнорождённым сыном всё, что ему заблагорассудилось бы. Даже если Кузьме Петровичу было и неведомо, какую роль в его убийстве сыграла пятнадцать лет назад настоящая мать Валерьяна – Мавра Топоркова.

Иван бросил короткий взгляд на своего мнимого двоюродного брата, который шагал рядом с ним по Губернской улице в сторону Пряничного переулка. И похолодел: у его родственника оставался открытым только один глаз! А второй плотно смежился – должно быть, из-за того, что веки соединяла тонкая шёлковая нитка телесного цвета. Иван при виде этого вздрогнул и запнулся на ровном месте, прочертив ногой длинную грязную полосу на уличных тротуарных досках. Внутри у него всё будто налилось свинцом: купеческий сын решил, что его дед снова, в который уже раз, вернулся в мир живых.

Только тогда, когда Валерьян замедлил шаг, заметив, что его спутник споткнулся, и повернулся к нему, Иван Алтынов осознал свою ошибку. И даже издал облегчённый смешок, явно удивив Валерьяна. У того и вправду один глаз был сощурен, однако вовсе не потому, что его зашили. Просто восходящее солнце било своими лучами в лицо Валерьяну, что и вынудило его держать один глаз прикрытым.

– Ты чего смеешься-то? – спросил он. – Наверное, надо мной потешаешься? Над тем, что все мои экзерсисы закончились ничем – одним пшиком?

Но ответить ему Иван не успел. Из-за угла ближайшего к ним дома выбежал запыхавшийся алтыновский приказчик – Лукьян Андреевич Сивцов.

– Ну, слава богу! – воскликнул он. – Я всё-таки успел вас обоих перехватить.

– Что-то случилось? – Иван напрягся, уже догадываясь, что именно он услышит в ответ; и на сей раз не ошибся.

– Вам с господином Эзоповым никак нельзя возвращаться домой! Вас там будет поджидать исправник. И, надо думать, прихватит с собою городовых.

Иван хотел было сказать: нестрашно, я готов с исправником Огурцовым встретиться. Но потом понял: нет, пока что не готов! И спросил:

– Матушка моя ещё не прибыла?

Лукьян Андреевич если и удивился вопросу, то виду не подал.

– О Татьяне Дмитриевне никаких известий я покуда не имею, – сказал он.

– Тогда поступим так. – Иван повернулся к Валерьяну. – Нам с тобой нужно будет пересидеть где-то вплоть до того времени, пока она не появится в Живогорске. – А потом снова обратился к приказчику: – Я вот о чём вас попрошу, Лукьян Андреевич. Вы ведь можете незаметно нас провести в наш доходный дом, что на Миллионной улице? И хорошо бы отвезти туда же и мою мать, когда она прибудет в Живогорск.

– Всё сделаю! – пообещал Сивцов.

И меньше чем через полчаса они трое уже вышли – переулками и подворотнями – на Миллионную улицу.

– Вот что, – сказал приказчик, когда они встали в створе последней подворотни так, чтобы их нельзя было увидеть с улицы, – я сейчас возьму для вас на конторке ключ от какой-нибудь свободной комнаты, а потом впущу вас через чёрный ход.

– Насчёт комнаты, Лукьян Андреевич, – сказал Иван, – у меня будет к вам сугубая просьба. Мне нужно, чтобы нас с Валерьяном поселили именно в ту комнату на верхнем этаже, из окна которой выпал когда-то мой дед Кузьма Алтынов. Можно это устроить?

Сивцов даже дара речи на какое-то время лишился. Только уставился на Ивана, часто моргая и наполовину раскрыв рот. Так что первым задал вопрос Ивану не он, а Валерьян.

– Да зачем тебе это? – изумился он.

– И вправду, Иван Митрофанович, зачем? – эхом вопросил Сивцов, который наконец-то сумел опамятоваться.

– Пока не могу сказать. – Иван в извиняющемся жесте вскинул обе ладони, с которых он снял перепачканные землёй бинты, обнажив едва затянувшиеся рубцы на месте порезов от венецианского стекла. – Но, поверьте, мне это совершенно необходимо.

– Так ведь ту комнату заперли ещё пятнадцать лет назад и с тех пор не отпирали! Батюшка ваш так распорядился. И там сейчас, должно быть, такая пылища и грязюка, что дышать невозможно.

– Ничего, – заверил приказчика Иван, – мы уж как-нибудь найдём для себя воздуху! Откроем окна, если что.

Лукьян Андреевич даже руками всплеснул. Однако вслух возражать более не стал. С явной неохотой, бурча что-то себе под нос, он пошагал к парадному входу алтыновского доходного дома.

– Ты что задумал? – спросил между тем Валерьян.

И от звука его голоса Иван Алтынов даже вздрогнул. Вновь померещилось ему, что рядом с ним не Валерьян вовсе. Не так звучал его голос, как прежде: казался сухим и словно бы старческим. Но, памятуя о своей недавней ошибке с глазом, Иван постарался от себя это наваждение отогнать, проговорил спокойно:

– Скоро сам всё узнаешь. Да мы надолго в той комнате и не задержимся, не беспокойся.

И, выждав условленное время, они с Валерьяном двинулись к чёрному ходу четырёхэтажного каменного здания с лепниной на фасаде. За дверью их уже поджидал Лукьян Андреевич Сивцов.

2

Комната, располагавшаяся на четвёртом этаже великолепного доходного дома, совсем не соответствовала в своём нынешнем состоянии его великолепию. Как и предупреждал господин Сивцов, вся она была наполнена пылью и паутиной, а оконные стёкла посерели от грязи. Впрочем, внешний облик и самого Ивана, и Валерьяна Эзопова оказался вполне под стать здешней обстановке. Оба грязные, взлохмаченные, они выглядели так, что швейцар, стоявший у парадного подъезда, их, пожалуй, и на крыльцо не пустил бы. Иван Алтынов с мрачной иронией оглядел самого себя в зеркале, тоже мутно-пыльном. Сшитая на заказ пиджачная пара, белая сорочка, новые чёрные ботинки – всё это приобрёло сейчас такой вид, что Иван даже пожалел о том, что показался в подобном отрепье на глаза Зине.

– Да, и ещё одна просьба, Лукьян Андреевич. – Купеческий сын повернулся к приказчику, который так и стоял возле порога, не желая заходить в само помещение. – Принесите, будьте так любезны, нам с Валерьяном Петровичем чистую одежду из дому. Только сделайте это сами – прислугу не посылайте.

– Ну, я бы и сам уразумел, что прислуге знать о вашем местопребывании не нужно. – Лукьян Андреевич даже слегка обиделся. – Не будет ли каких других распоряжений, Иван Митрофанович?

Иван сказал, что не будет, и приказчик с явным облегчением ушёл, плотно прикрыв за собой дверь. Язычок новомодного английского замка щёлкнул, войдя в паз: и она захлопнулась.

Валерьян заметил:

– Нам бы ещё воды для умывания доставить не помешало бы.

Но Иван только усмехнулся – с некоторым самодовольством – при этих его словах. В алтыновском доходном доме имелось, среди прочего, некое подобие водопровода: на крыше располагалась водяная цистерна, которую работники, правда, наполняли вручную, таская ведра с водой вверх по лестнице. И сейчас купеческий сын указал своему дяде-кузену на дверку маленькой ванной комнаты в углу:

– Вода там! Иди умойся первым, а я после тебя.

И когда Валерьян за дверкой скрылся, сам Иван шагнул к немытому пятнадцать лет окну. И глянул на улицу – попытался рассмотреть булыжную мостовую, на которую грянулся когда-то его дед. Разводы и потёки на стекле делали картину словно бы затуманенной, но Иван всё равно продолжал смотреть.

– Теперь мы видим как бы сквозь мутное стекло, гадательно, – прошептал он, – тогда же лицем к лицу[7]7
  Первое послание к Коринфянам (13:12).


[Закрыть].

И он взаправду увидел всё с необычайной ясностью. Однако лицом к лицу он оказался не с той давней историей, что привела к погибели Кузьму Петровича Алтынова. Ивана окатило внезапной волной воспоминаний о нём самом – о том, что происходило с ним после того, как шаровая молния угодила в чугунную лестницу, которую он сжимал в руках.

3

Первое, что Иван явственно помнил из того диковинного десятилетия, которое началось для него с приснопамятного удара молнии, была почти такая же комната в дорогом доходном доме. Такая же – по размерам и убранству. Содержалась она, конечно же, в куда большей опрятности. Съёмное помещение состояло из спальни, кабинета и гостиной, в которой Иван Алтынов и обнаружил самого себя – стоявшего перед зеркалом, как и нынче.

В зеркале этом Иван увидел, что на нём не та затрапезная одежда, в которой он гонял голубей и побежал затем на Духовской погост, а щегольской партикулярный костюм: тёмно-серый сюртук и брюки, красивый жилет в полоску, белоснежная крахмальная сорочка, пёстрый галстук из лионского шёлка. Такого платья у Ивана Алтынова никогда в гардеробе не имелось – да и куда бы он стал в нём выходить?

Осмотрев себя в гостиничном зеркале, купеческий сын с удивлением обнаружил также, что у него откуда-то появились усы, а волосы его подстрижены и аккуратно уложены – явно опытным парикмахером. Но главное – выражение его лица преобразилось: сделалось серьёзным, сосредоточенным.

«Я грежу, – подумал Иван. – Молния ударила в меня, я лишился чувств, и мне мерещится теперь всякая всячина!»

Однако прежде Ивану никакой всячины не мерещилось никогда – даже после того, как в детстве с ним один раз случился солнечный удар, когда он без шапки проторчал на голубятне в июльский зной добрых шесть часов. Да и потом, он отчего-то ощущал себя в этой квартире так, словно был здесь хозяином. Имел полное право здесь находиться. И к тому же он знал откуда-то, что этот доходный дом располагается в Москве и что квартиру свою он снимает на деньги, регулярно пересылаемые ему отцовским поверенным из Живогорска. А ещё – и это уж вовсе казалось невероятным! – что из своей со вкусом обставленной квартиры он регулярно отправляется на занятия в Московский университет, где состоит студентом юридического факультета.

– Бред какой-то… – пробормотал Иван. – Кто принял бы меня в университет, когда у меня нет аттестата зрелости – я так и не окончил гимназии!

Но даже в звуке собственного голоса ему почудилось нечто такое, что с его словами не вязалось. Голос его звучал по-новому: уверенно, чётко, словно он выговаривал слова, отвечая у доски отлично знакомый ему урок. И одновременно с этим он (вспомнил) понял, каким таким манером ему удалось попасть на университетскую скамью. Каким-то образом он ухитрился сдать экстерном все экзамены за гимназический курс. Самого момента их сдачи Иван Алтынов не припоминал, хоть убей, зато перед мысленным взором у него отчётливо возникали обложки учебников, по которым он к этим экзаменам готовился: тригонометрия, латинский язык, греческий язык, древняя история, русская словесность…

Иван так резко встряхнул головой, что его аккуратно причёсанные волосы моментально растрепались и снова стали похожи на те вихры, с какими купеческий сын помнил самого себя. Являлось ли его преображение бредом или галлюцинацией (это слово Иван откуда-то знал теперь), он должен был в происходящем разобраться, пока не тронулся умом.

Крутанувшись на месте, Иван быстро оглядел помещение вокруг. В превосходно обставленной гостиной всё блистало чистотой: и паркетный пол, и хрустальная ваза на столе, покрытом камчатной скатертью, и стёкла в окне, подле которого примостился низенький, но явно очень удобный диванчик, и графин с водой и двумя стаканами, что стояли тут же, рядом – на ломберном столе.

И здесь же белел прямоугольный предмет: свёрнутая в несколько раз газета. Купеческий сын шагнул к столу, взял газету и с нею в руках опустился на диванчик.

Машинально Иванушка принялся выискивать, не пишут ли что-то новое о стачке кренгольмских ткачей, которая давеча так заинтересовала его. Но ни об этом, ни о Поти-Тифлисской железной дороге, ни даже о готовящейся встрече государя Александра Второго с германским кайзером и австро-венгерским монархом в газете не нашлось ни строчки. Зато Иван Алтынов обнаружил в ней вещи почти что невероятные.

– В соответствии с Манифестом государя императора о всеобщей воинской повинности, оглашённым в январе, – прочёл он, – на военную службу из числа представителей различных сословий в апреле сего года было призвано… – и далее шла колонка цифр, согласно которым армию Российской империи пополнили не только рекруты из крестьянских детей, но и сыновья дворян, купцов и даже лиц духовного звания.

Впрочем, о военной реформе, которую осуществлял по поручению государя императора министр Милютин, Иванушка и прежде краем уха слышал. А потому куда большее впечатление произвела на него статья иного содержания.