Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

К дому протоиерея Тихомирова Иван пришёл пешком – не счёл нужным закладывать экипаж. И прямо возле калитки увидел Зину: она небольшими грабельками ровняла землю на ведущей к дому дорожке, зачищая следы босых ног Митрофана Кузьмича. Ещё ночью Иван упросил их всех – отца Александра, Зину, Аглаю и ведунью Агриппину – молчать о том, что произошло. Держать в секрете то, что они видели Митрофана Кузьмича Алтынова. И в каком состоянии он при этом пребывал. Но сейчас, при виде потерянного выражения на Зинином лице, Иван ощутил укол совести при воспоминании об этой просьбе: его волновала лишь репутация собственного семейства, а о том, что станут чувствовать члены семьи священника, он словно и позабыл.

– Ванечка! – Зина, завидев его, слабо улыбнулась и опустила свои грабельки наземь. – Как хорошо, что ты зашёл! Я уж боялась: мы с тобой не увидимся до моего отъезда.

– Ты уезжаешь? – удивился Иван. – Я считал: это твоя бабка Агриппина должна сегодня уехать!

– Так она и уехала, едва только рассвело: подхватила два своих кофра, села в папенькину бричку и укатила невесть куда. Но, правда, пообещала, что бричку пришлёт с каким-нибудь возницей обратно, когда доберётся до железнодорожной станции. Даже не сообщила нам, куда она собирается по железной дороге ехать!..

Похоже было, что Агриппина Федотова решила убраться из Живогорска подобру-поздорову, уповая на то, что поехать за нею следом в поезде восставший из мёртвых купец-колдун не сможет.

– Но ты-то куда уезжаешь? – воскликнул Иван.

– Папенька отсылает меня к другой моей бабушке – своей матери. – Её Зина назвала именно бабушка, без пропуска букв. – После того как много лет назад скончался папенькин отец, тоже – священник, она вышла замуж во второй раз – за одного московского книготорговца. Дворянина, между прочим. И теперь я еду к ней и её мужу в их подмосковную усадьбу Медвежий ручей. Поживу пока у них. Ведь папенька намеревается перевестись из Живогорска в какой-нибудь дальний приход и не хочет сразу брать меня с собой. Так что, как только наша бричка воротится, маменька тотчас отвезёт меня на станцию. Я уже и вещи уложила.

– Ну, так ведь Подмосковье рядом! Я смогу туда к тебе приехать. Надеюсь, твоя бабушка не откажется меня принять? Если что, я скажу ей, что собираюсь расширить алтыновское дело за счёт книготорговли и хочу посоветоваться об этом с её мужем.

– Нет, Ванечка! – Зина покачала головой. – Приезжать туда тебе покуда не стоит! Я ту свою бабушку едва помню и не знаю, как она твой приезд воспримет. Я стану тебе писать, обещаю! И ты можешь отвечать мне. Но, пожалуйста, сам не ищи со мною встречи. Да, и спасибо тебе, что ты прислал своих людей – забрать тот сундук. Папенька даже перекрестился троекратно, когда эту махину из дому вынесли! А твой работник ещё и двести рублей ему за сундук заплатил, хоть папенька и говорил, что это совершенно лишнее.

– Я рад, что отец Александр доволен. – Иван забылся – кивнул головой, и от очередной вспышки боли у него всё завертелось перед глазами; так что он лишь пару секунд спустя сумел задать вопрос, который более всего его волновал: – Но нельзя ли нам будет повидаться ещё раз до твоего отъезда? Может быть, я провожу вас с Аглаей Сергеевной до станции?

Однако ответить ему девушка не успела.

– Дочка, с кем это ты разговариваешь? – послышался из дома голос Аглаи Тихомировой.

И Зина, заслышав его, метнулась к Иванушке, быстро поцеловала его в щёку и прошептала:

– Уходи! Будет лучше, если мои родители тебя здесь не увидят! – а потом взбежала на крыльцо и скрылась за дверью.

Всё, что оставалось Ивану сделать – это развернуться и идти восвояси.

13

Он шёл по Губернской улице медленно, понурившись, почти ничего вокруг не замечая. И даже вздрогнул, когда прямо у себя над головой услышал вдруг хлопанье птичьих крыльев. Он остановился, вскинул голову – и вовремя: на него сверху почти что спикировал белый орловский турман. Иван поднял руку, и голубь опустился прямо ему на ладонь.

Иван Алтынов боялся поверить собственным глазам: это был Горыныч! Взъерошенный, с хвостом, лишившимся нескольких перьев, но вполне себе живой! Не зря его клетка пустовала: турман явно отбился от кадавра и сумел вылететь в слуховое окно.

– Ты всё-таки вырвался! – прошептал Иван. – Не дался – не позволил себя сожрать!..

Купеческий сын ощутил, как на глаза ему наворачиваются слёзы, но тут же отёр их свободной рукой.

– Ничего! – Он провёл пальцами по спине Горыныча, который переминался у него на ладони с лапки на лапку. – Я поставлю для тебя клетку прямо в своей комнате. И никакие живые мертвецы до тебя теперь не доберутся.

И едва Иван Алтынов это произнёс, как чугунная тяжесть внезапно исчезла из его головы. Пропала, словно несуществующие гири вдруг испарились вопреки всем законам природы. Он даже застонал от облегчения. А потом зашагал по Губернской улице дальше.

Так он и шёл до самого Пряничного переулка – до дверей своего дома: человек с белой птицей в руке. Однако, едва войдя в дом, застыл на месте, прислушался: как и прошлой ночью, до него донеслись взволнованные голоса.

Где-то на небольшом отдалении его маменька выкрикивала что-то с отчётливыми истерическими нотами в голосе. Иван разобрал только слова «дормез» и «сундук». А Лукьян Андреевич Сивцов что-то отвечал Татьяне Дмитриевне – с покаянными интонациями, явно оправдываясь. Иван поморщился, недовольный собой: его приказчик уж точно не заслужил разноса! Однако идти прямо сейчас объясняться с маменькой у него просто не оставалось сил.

По-прежнему держа в руке Горыныча, Иван поднялся на второй этаж и, не замеченный никем, вошёл в свою комнату. Там он зашторил окна, посадил Горыныча на скруглённый фарфоровый борт умывального тазика и плеснул в него для турмана свежей воды. А сам поспешил к маленькому столику в углу, заваленному книгами о голубиной охоте. Присев подле него на стул, он минуту или две переводил дух, перебирая в памяти всё то, что приключилось с ним за минувшие (десять лет) два дня.

Иван Алтынов перестал слышать голоса, по-прежнему разносившиеся по дому. Не замечал, как по-хозяйски расхаживает по туалетному столику Горыныч, который вволю напился воды и теперь наверняка намеревался по-птичьи набедокурить. Даже о предстоящем отъезде Зины купеческий сын ухитрился на время позабыть! Он то хмурился, то качал головой, то растирал себе шею под крахмальным воротом сорочки. А потом взял со стола тот черновик, с которого он переписал набело своё давешнее письмо. И принялся перечитывать строки, написанные на измятых листках его собственной рукой.

Вместо эпилога
Два сундука

Письмо Ивана Алтынова к мужу тётки его Софьи, Петру Филипповичу Эзопову

Милостивый государь!

Чрезвычайная надобность вынуждает меня обратиться к вам с просьбой, которая наверняка представится вам весьма обременительной. Однако иных кандидатов на её выполнение у меня нет, а отказаться от задуманного предприятия я не могу.

Софья Кузьминична должна была объяснить вам, какие обстоятельства побудили меня просить вашего содействия. И всё же, дабы неясностей не осталось, позволю себе кратко изложить суть дела ещё раз.

Полагаю, вы не сильно удивились, узнав о том, что ваш приёмный сын Валерьян позволил себе произвести в городе Живогорске опыт, имевший последствия весьма печальные. Подозреваю, что вы сами когда-то помогали моему деду осуществлять схожие опыты с мёртвыми телами. Наверняка отсюда и появились те человеческие кости, которые я обнаружил на дне колодца в фамильном склепе. И, думаю, именно вы, милостивый государь, имея медицинские навыки, отделяли головы мертвецов от их тел, а кости – от мягких тканей. Каковы были цели этих опытов, я не желаю знать. Быть может, мой дед и вправду занимался некромантией: вопрошал о чём-то мёртвых, которые, как известно, всеведущи.

Во всяком случае, тот сундук с черепами, о котором ходили легенды в нашем семействе, оказался отнюдь не легендой. В чём я имел возможность убедиться нынче утром, когда при помощи архитектурных планов полувековой давности отыскал в подвальной части дома тайное помещение. Нашёлся там не только сам пресловутый сундук. В этом сундуке, как выяснилось, обустроил для себя убежище мой дед. И да: он в данное время не вполне мёртв. По этой-то причине я и вынужден обратиться к вам за содействием, поскольку сам не смогу покинуть на длительное время свой дом. Я запер моего деда в его сундуке с черепами, однако оставить этот сундук без присмотра было бы не просто опрометчиво с моей стороны – это стало бы настоящим преступлением. Ибо мне слишком хорошо известно, на какие деяния способен Кузьма Петрович Алтынов.

А теперь – к сути той просьбы, с которой я к вам обращаюсь. Мой отец и брат вашей жены Софьи, Митрофан Кузьмич Алтынов, был обращён моим дедом в чудовищного кадавра: в кровожадное существо, обуреваемое голодом каждую ночь. Я объяснил тётеньке, какими мотивами мой дед при этом руководствовался, хотя это не столь уж важно теперь. Куда важнее другое. В той книге, которую тётенька передаст вам вместе с этим письмом, я нашёл описание способа, при помощи коего можно обратить подобное чудовищное преображение вспять. Латынь вы прекрасно знаете, так что прочтёте об этом способе сами на странице, которую я заложил для вас. Но для того, чтобы возвращение моего отца к человеческому существованию сделалось возможным, одного оборотного заклятья мало. Батюшка должен искупаться в том источнике на склоне Везувия, из которого была взята вода для проведения изначального обряда. Так что я прошу вас о большом одолжении: совершить путешествие в Италию и доставить туда моего превращённого в монстра отца.

Дабы это путешествие осуществить, вам придётся позаимствовать спальный экипаж моей матушки – дормез, в котором она прибыла из Москвы. Эта карета будет вам потребна, поскольку в неё можно поместить большой сундук. Везти свой багаж вам нужно будет за много вёрст, а ехать с ним в поезде слишком рискованно.

А теперь главное: о сундуке в дормезе. Конечно, это не тот сундук, где находятся черепа и не-мёртвые останки моего деда. В сундуке, который станет вашей кладью, прежде хранились вещи небезызвестной вам Агриппины Федотовой. И нынче я посылал наших работников, чтобы они забрали его из дома отца Александра. В сундуке ведуньи Агриппины, который вы найдёте уже погружённым в экипаж, и находится сейчас мой несчастный отец. Он добровольно туда улёгся, когда я объяснил ему всё. Но согласился он это сделать лишь потому, что в дневное время к нему возвращаются прежние человеческие свойства. Я прилагаю к письму ключ от замка, который я навесил на этот сундук. Но отпирать его после захода солнца и вплоть до рассвета я вам не рекомендую, если вам дорога ваша жизнь. Впрочем, я уже обо всём рассказал тётеньке. Да вы и сами наверняка понимаете, насколько опасны существа, подобные тому, в которое мой батюшка не по своей воле обратился.

Да, и ещё: вы уже поняли, что путешествие в Италию вам предстоит совершить вместе с моей тётенькой, которая временно возьмёт на себя все расходы. Однако я в самом ближайшем будущем, как только вступлю в законное владение семейным капиталом, всё ей возмещу. А вам лично, ежели вы сумеете вернуть батюшку в ипостась человека, заплачу сто тысяч рублей серебром. И порукой тому – моё слово.

Что же касается вашего воссоединения с Софьей Кузьминичной, которая до сего дня приходится вам законной супругой, то я оставляю на ваше с ней усмотрение вопрос, какого рода будет это воссоединение. Равно как вам самому, милостивый государь, я предлагаю решить, станете ли вы сообщать моей матушке о целях и причине вашего отъезда. Прошу вас лишь об одном: отбыть немедленно, как только вы это письмо прочтёте. Все необходимые вам вещи вы сможете купить при остановках в дороге. И эти расходы я, разумеется, тоже вам компенсирую.

Я мог бы сказать вам, что такая поспешность продиктована моею заботой о вашей с тётенькой безопасности. И я не погрешил бы против истины. Ведь я не знаю, сколько времени мой отец сможет обходиться без пищи, а кормить его значило бы открывать сундук в ночное время. Мог бы я также выразить опасения, что моя маменька заметит ваши приготовления к отъезду и попытается вам воспрепятствовать. Но я выскажусь более откровенно: мне самому непереносимо тягостно будет видеть ваш отъезд. Я уже попрощался с батюшкой – насколько это было возможно – и предпочту находиться вне дома вплоть до того момента, как вы отправитесь в путь. Поэтому выезжайте, не теряя ни минуты!

Вам известно, милостивый государь, что я никогда не считал вас – и по-прежнему не считаю – своим другом. Однако я всем сердцем желаю вам удачи! И буду молиться, чтобы Господь просветил ваш ум и укрепил вашу руку.

Иван Алтынов, сын купца первой гильдии,

верю – всё ещё живого.

Алла Белолипецкая
Усадьба «Медвежий Ручей»

– Коли надо тебе будет приворотный корешок или заговоры…

– Скорей, твоё лукавство и мастерство на некоторые дела.

Иван Лажечников. Ледяной дом

© Белолипецкая А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 202 5

Пролог

Июль 1858 года. Усадьба «Медвежий Ручей»

Горе живым, которые при свете дня вершат подобные дела! Тот, кто извлёк мертвеца из воды, старался не глядеть на его лицо – на его единственный уцелевший глаз, который словно бы покрывала плёнка прокисшего молока. Белёсым сделался левый глаз бедолаги, тогда как на месте его правого глаза – и всей правой половины его лица – бугрилась расквасившаяся каша серо-зелёного цвета. Когда несчастного вытащили, он уже успел провести на дне полных три дня. Да и теперь только его голова и верхняя часть торса находились на берегу ручья. А всё, что располагалось ниже пояса, продолжало мокнуть в бегущей воде.

Некто, вытянувший из воды обезображенный труп, искривил губы в гримасе отвращения, однако планов своих не переменил. Явно понимал, что поздно ему теперь идти на попятный. Быстро и ловко он расстегнул на утопленнике размокший и потерявший всякую форму сюртук, стянул галстук – модный и недешёвый, но теперь более походивший на верёвку повешенного, – а затем освободил мёртвую грудь от некогда белой рубашки.

Пока с мертвецом производили эти манипуляции, на его белёсый глаз переполз с прибрежной травы шустрый красно-коричневый жук, а вслед за ним перелетело несколько мелких мошек, вроде тех, что заводятся в порченых яблоках. Так что насекомые вполне могли наблюдать за действиями загадочного субъекта, который наполовину раздел покойника, а затем приступил к следующей – куда более странной – процедуре.

Кожа на груди извлечённого из воды бедняги была гладкой, без единого волоска. И тому, кто его раздел, это обстоятельство пришлось весьма кстати. Невесть откуда – словно из воздуха – в его руках появился наполненный тёмно-синей тушью стеклянный пузырёк, из которого торчала кисточка, вроде тех, какими китайские писцы выводят свои иероглифы. Зажав её в длинных тонких пальцах, обладатель пузырька принялся наносить на обнажённую грудь утопленника диковинные и замысловатые знаки. Что узоры эти означали – одному Богу было известно. Но, очевидно, художник придавал им большое значение, поскольку рисовал их со скрупулёзной тщательностью, постоянно сверяясь с листком бумаги, лежавшим подле него на берегу ручья.

Кропотливая эта работа оказалась небыстрой. И рисовальщик всё ещё трудился, когда с мутным глазом покойника стали происходить метаморфозы. Молочно-белая плёнка на обесцвеченном водой глазном яблоке начала вдруг вибрировать и натягиваться, словно поверхность мыльного пузыря за миг до того, как он лопнет. А затем – с лёгким, едва слышимым хлопком – плёнка разорвалась, выпустив на поверхность несколько капель слизи, похожей на овсяный кисель. После чего верхнее веко мёртвого мужчины задрожало и резко опустилось.

Мошки взвились в воздух и улетели. Жук, отчаянно спеша, удрал обратно в траву. А глаз разрисованного тем временем открылся – как будто утопленник плутовато подмигнул тому, кто колдовал над ним с кисточкой и тушью.

Странного рисовальщика это, впрочем, ничуть не смутило. Закончив наносить изображение на мёртвую кожу, он приступил ко второй части задуманной им процедуры. И снова в его руках будто ниоткуда возник предмет. Только на сей раз это оказалась не кисточка, а полая игла. Её он стал обмакивать в тушь, а затем быстро, делая неглубокие точные проколы, впрыскивать тёмно-синюю жидкость под кожу мертвеца, точно по контурам нанесённого рисунка.

А когда татуировщик завершил работу, от мёртвого тела отделился, словно новый рой мошкары, дымчатый сгусток. Своими контурами он походил на лежавшее возле ручья обезображенное тело – только принявшее вертикальное положение. И могло показаться, что светло-серый силуэт бежит по воздуху, хотя ногами бестелесный двойник мертвеца вроде бы и не перебирал. Рисовальщик проследил взглядом направление этого бега – и на сей раз губы его тронула довольная улыбка. Сгусток мнимого дыма перемещался в сторону двухэтажного господского дома, что белел в отдалении – за липовой аллеей, проложенной от въездных ворот усадьбы «Медвежий Ручей».

Глава 1
Станция

19 (31) августа 1872 года. Суббота

1

За все семнадцать лет своей жизни Зина Тихомирова ещё ни разу не путешествовала по железной дороге в одиночку. Да и то сказать: невместно было барышне, пусть даже всего лишь дочери протоиерея, раскатывать в поезде одной. И маменька, покупая Зине билет в вагон второго класса, это, конечно же, отлично понимала. Однако поехать вместе с дочкой она никак не могла. Неотложные дела требовали её немедленного возвращения домой, где ждал папенька. Собственно, именно из-за этих дел родители и вынуждены были отправить Зину в непредвиденную поездку: отослать её к бабушке, у которой ей предстояло пробыть как минимум до следующего года.

– Ничего, Зинуша! – успокоила её маменька, когда носильщик занёс в купе два баула с Зиниными вещами. – Я договорилась с проводником: он за тобой присмотрит. И потом, когда ты прибудешь на место, усадит тебя прямо в бабушкин экипаж – он тебя будет поджидать на станции.

С тем они и расстались.

И вот теперь пожилой железнодорожный служащий маялся рядом с Зиной на станционной платформе: крутил головой, высматривая обещанный экипаж. Однако ничего, кроме крестьянских телег, высмотреть не мог. Да и те разъехались очень скоро. Небо заволокло тучами, вот-вот грозил полить дождь, и никого не блазнила перспектива вымокнуть до нитки.

Между тем паровоз уже дал второй гудок, и Зина невольно передёрнула плечами. И не потому, что она замерзала в белом кисейном платье. Хоть в преддверии дождя лёгкий ветерок и кружил пыль на платформе, было весьма жарко, даже душно.

– Ну, барышня, – виновато проговорил проводник, – более я с вами ждать не могу! Поезд вскорости отойдёт. Так что давайте-ка – я занесу ваши вещички в вокзальное здание, и вы дождётесь вашу бабушку там. Ежели и дождь пойдёт – вы не намокнете.

Кряхтя, он подхватил баулы Зины в обе руки и двинулся к небольшому одноэтажному строению в центре платформы: обшитому досками деревянному вокзалу, выкрашенному светло-жёлтой краской, с четырёхскатной железной крышей. И Зина, вздохнув, пошла за ним следом.

Вокзал, впрочем, оказался изнутри чистеньким и даже уютным. В единственном зале стояли широкие деревянные скамьи с высокими спинками – одного цвета с дощатым полом: коричнево-бордовые. В двух углах матово поблёскивали округлыми листьями высокие фикусы в кадках. В третьем углу висело большое зеркало в золочёной раме. Зина не преминула в него посмотреться и даже расстроилась. Собственное лицо показалось ей неприятно бледным. Её чёрные волосы растрепались в дороге, и несколько длинных прядей выбивалось из-под шляпки, которая съехала набок. Тёмные глаза выглядели неестественно большими – как у палево-серого зайчонка, который как-то забежал к Тихомировым в сад из недалёкого леса, окружавшего их уездный городок Живогорск. А вся фигура Зины как бы изобличала субтильную городскую девицу, хотя дочка протоиерея саму себя никогда к субтильным девицам не причисляла.

Так что она поскорее отвернулась от зеркала и перевела взгляд на четвёртый угол зала ожидания, где громко тикали напольные часы «Павел Буре» в лакированном корпусе вишнёвого цвета. Стрелки часов показывали половину пятого.

– Что ж, барышня, – с нарочитой бодростью проговорил седоусый проводник, опустив её баулы рядом с одной из вокзальных скамей, – надобно мне идти! А вам – счастливо дождаться вашего экипажа!

Он коротко ей отсалютовал, коснувшись кончиками заскорузлых пальцев козырька железнодорожной форменной фуражки, и чуть ли не бегом устремился к вокзальным дверям: только что прозвучал третий гудок паровоза. Зина видела, как пожилой мужчина выскочил на платформу и поспешил к дверям своего вагона. Новый порыв ветра чуть было не сдёрнул фуражку у него с головы, но проводник всё же успел её придержать. И едва он заскочил в вагон, как перрон окутало паром, что-то отрывисто лязгнуло, и поезд тронулся с места.

2

Зина смотрела из окна на перрон, пока последний вагон набиравшего ход поезда не пропал из виду. А потом снова вздохнула, опустилась на жёсткую скамью и огляделась по сторонам.

В зале ожидания пассажиров, помимо неё, находилось не более десятка. И все они сидели от Зины на некотором отдалении: нарядная барынька с двумя детьми – мальчиком и девочкой, которую, по всем вероятиям, тоже не встретили вовремя; седовласый господин в пенсне, читавший газету; ещё один господин, гораздо более молодой («студент», – отчего-то сразу подумала о нём Зина). А ближе всех к ней оказалась какая-то немолодая баба: в чёрном платке и не подходящем к нему цветастом ситцевом платье, с потрёпанными кожаными ботами на ногах. Ни на кого не глядя, баба поглощала пирожки, свёрток с которыми лежал у неё на коленях.

Зина подумала, что нужно бы подойти к зеркалу – поправить волосы и шляпку. Однако её баулы были слишком увесистыми, чтобы тащить их с собой. А оставить их возле скамьи, без присмотра, она не решалась. Студент с цепкими глазами не внушал ей ни малейшего доверия. И что, спрашивается, она стала бы делать, если бы он схватил её поклажу и пустился с ней наутёк?

Помимо окошка, за которым располагалась билетная касса, в зале имелось ещё одно: с надписью «Телеграф» над ним. И при виде него снедавшая Зину тревога слегка улеглась. «Если что, – решила девушка, – я отправлю в Живогорск телеграмму: родителям или Ванечке…» Правда, воспоминание о друге детства, с которым ей пришлось так внезапно расстаться, снова привело Зину в расстройство. Но тут кое-что её отвлекло.

Один из детей барыньки – русоволосый мальчик лет четырёх – заметил Зину. И бегом устремился к ней.

– Вот! – Мальчик протянул ей большое красное яблоко. – Держите! Маменька говорит: сиротам нужно помогать!

– Я не сирота! – вскинулась Зина.

Но мальчик уже положил яблоко рядом с ней на скамью и унёсся прочь. Зина, не зная, что ей делать, оглянулась, ища взглядом мать мальчика – спросить, может ли она принять подарок? Есть ей и вправду очень хотелось, а красное яблоко источало сладостный медовый дух позднего лета. Но к барыньке уже подскочили двое лакеев, следом за которыми шёл немолодой импозантный господин – муж путешественницы, надо полагать. Лакеи подняли с пола несколько чемоданов и большой кофр, дама взяла за руку сына, её муж посадил себе на плечи девочку примерно двух лет, и они все вместе поспешили к выходу. Зина с завистью смотрела, как они все уселись в крытый пароконный экипаж, остановившийся подле станционных дверей. И быстро отъехали. Им явно не терпелось попасть домой: гром сотрясал небо раскатами где-то совсем близко.

Зина искоса поглядела на яблоко, а потом не утерпела: схватила его, быстро обтёрла носовым платком и жадно откусила. Рот её наполнился пронзительно сладким соком, и от удовольствия она даже чуть слышно застонала.

В этот-то момент с соседней скамьи и поднялась баба в цветастом платье и чёрном платке. Пирожки она доела, так что промасленную бумагу из-под них выбросила в мусорную корзину, стоявшую в проходе. А затем пошагала прямиком к Зине и уселась подле неё. От бабы пахло не дрожжевым тестом, а почему-то сеном и сосновой смолой. На вид ей можно было дать и тридцать пять лет, и шестьдесят: смуглое её лицо морщин почти не имело, но голубые глаза выглядели до странности выцветшими, словно у старухи.

– Ты, дева, – проговорила особа в чёрном платке, – не иначе как первородная дочь. По лицу видать.

Зина опешила не меньше, чем тогда, когда маленький мальчик назвал её сиротой. И вместо ответа только медленно кивнула. Но бабе, что с ней заговорила, её подтверждение явно не требовалось.

– А в здешних-то местах, – продолжала та, – на первородных дочерей большой спрос – они к колдовскому ремеслу более других пригодны. Вот я и думаю: а не к Медвежьему ли Ручью ты навострилась ехать?

Тут уж Зина разозлилась не на шутку. Какое дело было этой чужой бабе до того, куда именно она, дочь протоиерея Тихомирова, навострилась?

– Вам-то что до этого? – Девушка глянула на непрошеную собеседницу гневно.

Баба ничуть не смутилась.

– Остеречь тебя хочу. Коли ты туда попадёшь – подобру-поздорову тебя уже навряд ли отпустят. Там немало народу запропало. Сказывают, хозяева тамошние…

Однако договорить она не успела. Зина даже не заметила, в какой именно момент рядом с бабой очутился тот седовласый господин, что давеча сидел на скамье с газетой в руках. Теперь он вдруг положил говорунье в чёрном платке руку на плечо и словно бы слегка оттолкнул её от Зины.

– Хватит уже тебе, Прасковья, – громким и звучным голосом произнёс он, – пугать барышню! Ведь не раз тебя предупреждали: станешь пассажиров беспокоить – к станции на пушечный выстрел не подойдёшь! Ступай-ка ты отсюда!

Баба покосилась на седовласого – безо всякого страха, лишь с выражением брезгливого недовольства на лице. А потом поднялась со скамьи, кивнула Зине, будто старой знакомой, и неспешно, даже слегка вразвалочку, двинулась прочь – вернулась на своё прежнее место.

– Благодарю вас! – Зина вскинула взгляд на седовласого господина в пенсне; бородкой и высокими залысинами он походил на поэта Некрасова.

– Не стоит благодарности! Вы позволите?

Девушка кивнула, и седовласый опустился на скамью – на почтительном расстоянии от неё: не меньше чем в аршин.

– Позвольте отрекомендоваться: Новиков Константин Филиппович, здешний помещик.

– Зинаида Александровна Тихомирова. – Зине неловко было представляться в столь чопорной манере, однако новый знакомый кивнул так почтительно, что её смущение тотчас развеялось.

– Стало быть, – сказал он, – вы внучка Варвары Михайловны Полугарской.

– А вы откуда знаете? – изумилась девушка.

– Мне известно, что Варвара Михайловна была по первому мужу Тихомировой. И Прасковья, кликуша здешняя, явно о вашем родстве догадалась. Это не она вас яблоком угостила? Настоятельно рекомендую его выбросить.

– Нет, это мне… – начала было говорить Зина, а потом поглядела на спелый плод, который всё ещё сжимала в руке, и, не удержавшись, издала крик ужаса и отвращения. После чего отшвырнула яблоко так далеко от себя, что оно покатилось по проходу, прямо к часам «Павел Буре», стоявшим в углу.

Яблоко это, от которого Зина только что несколько раз откусила, всё кишело червями: желтоватыми, вертлявыми, крупными, словно древесные гусеницы. Девушка испытала такое чувство, будто она подавилась куском этого яблока, точь-в-точь как царевна из сказки Пушкина. Она прижала ко рту кулак и попыталась откашляться, но несуществующий кусок яблока продолжал изнутри давить на её горло. У Зины потемнело в глазах, и она порадовалась, что сидит, иначе, вероятно, она не устояла бы на ногах – упала.

Зина не вчера на свет родилась: знала, что означает внезапная порча еды. Порча – она порча и есть. И в голове у девушки мелькнуло, что нужно бы немедля умыться водой с серебряной ложки или с трёх угольков. Да ещё и соответствующий заговор при этом прочесть. Или хотя бы сказать: дурной глаз, не гляди на нас. Однако имелось препятствие, которое не позволяло девушке совершить все эти вполне обоснованные действия. И обойти его дочка священника никак не могла.

3

Константин Филиппович Новиков не поленился: подобрал с полу испорченный плод, выбросил его в ту же самую мусорную корзину, куда смуглая баба сунула давеча кулёк из-под пирожков, а потом снова опустился на скамью в аршине от Зины. Девушка сидела, упёршись руками в колени и низко склонив голову. В ушах у неё тоненько звенело, и взор застилала сероватая пелена.

– Не расстраивайтесь! – Господин Новиков сдвинул пенсне на кончик носа и поглядел на девушку сочувственно. – Никакой опасности в таком яблоке нет. Это Прасковья сбила вас с толку своими разговорами, вот вы и не заметили, чем она вас угостила.

Зина снова хотела запротестовать – сказать, что это было не Прасковьино угощение. Но не смогла вымолвить ни слова. Вдобавок к звону в ушах дочка священника ощутила одуряющий приступ головокружения – наверняка от духоты, сгустившейся перед грозой. И пожалела, что ещё дома выложила из маленького атласного мешочка-сумочки флакон с нюхательной солью, который дала ей в дорогу маменька. Сейчас в мешочке этом лежали только костяной гребешок, карманное издание «Крошки Доррит» Чарльза Диккенса и маленький кошелёк с двадцатью рублями в ассигнациях.

Впрочем, Зину внезапно посетила мысль, которая принесла ей невыразимое облегчение. Ей стало ясно: когда она откусывала от подаренного яблока, никаких червей в нём не было. Ведь если бы даже она не увидела их, то наверняка ощутила бы их вертлявую мягкость у себя на языке. Черви возникли именно после разговора с непонятной бабой – в этом сомневаться не приходилось.

Константин же Филиппович тем временем продолжал говорить, бросая взгляды в сторону Прасковьи, которая снова поднялась со своего места, отряхнула подол цветастого ситцевого платья и неспешно двинулась к выходу из зала ожидания.

– Прасковья у нас – вроде местной знаменитости. У неё имеется домик в близлежащей деревеньке, но она почти что всё своё время проводит здесь, на станции. Чем она живёт, откуда берёт средства к существованию – никто толком не знает. Однако ходят упорные слухи, что она – гадалка и вроде как ворожея. И что будто бы дамы и девицы, желающие узнать свою судьбу или приворожить поклонника, частенько сходят на нашей станции с поезда именно ради рандеву с Прасковьей.

Зина слушала его вполуха. Дурнота у неё потихоньку проходила, голова почти уже не кружилась. И девушка невольно прислушивалась к рокочущим раскатам грома, которые пока что не сопровождались дождём. А главное, ловила звуки, доносившиеся со стороны просёлочной дороги, ведшей к станционному зданию. Всё ждала, не подъедет ли коляска, которую обещала прислать за ней бабушка Варвара Михайловна.