Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

1

Митрофан Кузьмич понял уже, что ему не дождаться нынче сынка-недотёпу. Тот на своей голубятне опять позабыл про всё на свете. Да и сам купец первой гильдии уже не столько молился на гробе своего отца в фамильном склепе, сколько отвлекался на мысли мирские и суетные.

Впрочем, а не для того ли, чтобы именно эти мысли привести в порядок, он и пришёл сюда? Ведь надо было что-то решать насчёт привлечения к делу племянника Валерьяна. И в зависимости от принятого решения переписывать или не переписывать свою духовную.

– Все мы под Богом ходим, – пробормотал Митрофан Кузьмич.

В пустом склепе его тихие слова гулко отразились от каменных стен и самому купцу показались чуть ли не оглушительными. Ему даже почудилось, что от его слов слегка вздрогнула дверь, которую он запер, заходя в погребальницу, чтобы никто не мог ему здесь помешать и отвлечь его. Иванушка – тот постучал бы, да. И в первый момент Митрофан Кузьмич решил: сынок его всё-таки явился и хочет, чтобы его впустили. Но нет: Иван так робко стучать не стал бы. Кто-то словно бы кончиками пальцев провёл по двери снаружи. Иван же вмазал бы по двери всем кулачищем – деликатностью манер он не отличался.

«Может, это Валерьян?» – подумал Митрофан Кузьмич.

Его племянник в последние дни держал себя с ним как-то странно, непонятно. Причём наметилась эта странность сразу после того, как Митрофан Кузьмич намекнул сыну своей сестры, что хочет сделать его первым помощником и доверенным лицом по купеческому делу. Но Валерьян, который до этого усердно ему помогал и должен был бы, по всем вероятиям, такому развитию событий обрадоваться, выказал в ответ что-то вроде смущённого недоумения. И с тех пор избегал встречаться со своим дядей глазами. А если тот пытался навести разговор на вопрос о будущности племянника, Валерьян быстро и ловко от этой темы уходил.

Но сейчас он, пожалуй что, мог решить: пора без обиняков обсудить всё с дядей с глазу на глаз. А какое место подошло бы для такого обсуждения лучше, чем это? И Митрофан Кузьмич сделал уже два шага к двери склепа – проверить, не стоит ли за ней его племянник. Но тут же и застыл на месте, словно его обухом оглоушили. И не потому вовсе, что понял: Валерьян не мог ничего знать о том, куда он, Митрофан Алтынов, сегодня отправился.

Гроб с телом его отца, Кузьмы Петровича Алтынова, стоял на невысоком постаменте возле стены склепа, упрятанный в гранитный саркофаг. Может, конечно, и нехорошо это было, что он оставил его поверх земли, но не мог Митрофан Кузьмич себя заставить отца закопать. Положить его в здешнюю торфянистую грязь, к червям и личинкам. А так он тешил себя иллюзией, что отец всё ещё рядом с ним. В буквальном смысле рядом: всего в нескольких вершках от него, хоть и упрятан в дубовый гроб и гранитный футляр поверх него.

И вот теперь внутри этого дубово-гранитного вместилища что-то явственно зашевелилось – как если бы там передвинулся с места на место джутовый мешок с грецкими орехами.

Митрофан Кузьмич вздрогнул, словно ему попала за ворот летнего сюртука тающая сосулька. И ощутил, как грудь его сдавило. Медленно, отказываясь верить себе, он повернулся к гранитному саркофагу, сделал к нему один шаг. А на втором шаге застыл, уже занеся над полом ногу. И при этом будто со стороны увидел себя: мужчину в добротном летнем костюме, с аккуратно подстриженными волосами и светлой бородкой – и со сведённым судорогой ужаса лицом.

– Он всё-таки вернулся… – На сей раз Митрофан Кузьмич говорил громко, в полный голос. – Решил спросить с меня за всё – и это через столько-то лет!..

2

Зина Тихомирова, черноглазая поповская дочка, продолжала взмахивать руками на колокольне. Но Иванушка видел её теперь лишь краешком глаза. Всё его внимание приковала к себе кованая чугунная ограда погоста, примыкавшего к Духову лесу.

Губернская улица, что выводила к кладбищенским воротам, казалась тихой и безлюдной. А сами ворота были закрыты. Как и маленькая калитка рядом с ними, через которую всегда проходила Зина – верила, дурочка, во всякие там приметы. Будто бы ворота предназначаются для мёртвых, и невместно живым через них идти на погост. Однако калитку она за собой сегодня хоть и закрыла, но явно не заперла: чугунную дверку всё время колыхало в створе вперёд-назад.

И купеческий сын быстро уразумел: колыхал калитку отнюдь не ветер! Серые силуэты, казавшиеся издалека несуразно тощими и какими-то дёргаными, налегали на неё и почти что её выдавили. Вот только Иванушка ясно помнил: церковная калитка открывалась не наружу, а внутрь. И эти серые, вместо того чтобы пытаться сорвать её с петель, могли бы просто-напросто потянуть за ручку. Однако их подобная мысль отчего-то не посещала.

Зато самого Иванушку почти одновременно посетили сразу две мысли. Первая составилась так: «А что это я всё ещё здесь, когда я обещался прийти к батюшке – помолиться с ним в погребальнице?» А вторая мысль была: «Так ведь батюшка сейчас как раз на Духовском кладбище!»

Иванушка ссыпался по приставной лесенке вниз, чуть было не наступив на Эрика, всё ещё крутившегося у её подножия. И даже не вспомнил, что лестницу нужно положить наземь – защитить птенцов от пушистого зверя.

– Надо позвать Валерьяна! – прошептал Иванушка. – И сказать обо всём тётеньке! И ещё – отцовским приказчикам!..

Но тут же купеческий сын разозлился на самого себя: а почему это он в первую голову подумал о Валерьяне? Что, разве его двоюродный братец – жених Зине? Почему именно его следует извещать, если с Зиной случилось неладное? И выходило: подспудно Иванушка считал, что у Валерьяна есть какие-то права на дочку священника. Осознание этого не просто разозлило Ивана – привело его чуть ли не в бешенство, чего с ним почти никогда не случалось.

А ещё он пришёл в смятение, когда подумал: что он должен людям сказать? Что Духовской погост запрудили твари, смахивающие на вылезших из земли покойников?! Так ведь он, Иван Алтынов, и без того слыл в Живогорске чуть ли не за дурачка! Когда б ни положение батюшки в городе, Иванушку, может, задразнили бы уже давно уличные мальчишки… Ну, вот, ляпнет он сейчас такое – про ходячих покойников, а потом серым силуэтам отыщется самое обыденное объяснение! А ему, сыну купца первой гильдии, будут поминать этот случай по гроб жизни.

И всё же купеческий сын знал, кто не станет в случае чего глумиться над ним!

Иванушка пробормотал:

– Баба Мавра – она не такая, она обязательно мне поверит.

И он опрометью припустил к пристройке для прислуги, где днём обычно находилась ключница.

Вот только пристройка оказалась заперта изнутри.

– Эй! – Иванушка долбанул пару раз в дверь кулаком. – Кто-нибудь, отоприте!

Но никто не ответил ему. И никакого шевеления за дверью он не уловил. Он оглянулся – хотя снизу, с земли, увидеть колокольню, конечно же, не мог. Но он будто кожей ощущал, как Зина его призывает: «Беги сюда! Скорее!»

Иванушка быстро выхватил из травы кусок угля. Им в доме топили печи, и во дворе он валялся там и сям. А потом прямо на двери, в которую безуспешно стучал, накорябал печатными буквами: «Я на погосте. Пришлите помощь. Иван». Баба Мавра знала грамоту – она прочла бы это послание. И, бросив уголёк обратно в траву, Иванушка собрался бежать к Зине.

Но сперва сделал две вещи.

Во-первых, возле приставной лесенки он подхватил под брюхо проныру Эрика Рыжего, который уже намылился лезть на голубятню. И тут же затиснул кота в стоявшую возле неё деревянную клетку-переноску, предназначавшуюся для птиц. Эрик издал возмущённый вопль и попытался даже просунуть сквозь прутья лапу с выпущенными когтями – цапнуть хозяина. Но решётка была частой – кошачья лапа не пролезла.

– Извини, приятель, – сказал Иванушка и сделал вторую вещь: поднял с земли шестик с привязанной к нему белой тряпицей.

Никакого иного оружия, кроме голубиной махалки и рыжего кота, у купеческого сына под рукой не оказалось.

Насчёт Эрика купеческий сын отнюдь не был уверен: стоит ли тащить с собой рыжего зверя, который издавал гневные завывания в голубиной переноске? Однако Иванушка прочёл немало книг по древнеегипетской истории, пока сидел в городской библиотеке. И знал, кем египтяне считали когда-то кошек.

Так что, зажав под мышкой клетку-переноску, Иван выскочил со двора, куда ни один человек так и не вышел. И пустился бежать к храму и погосту. Эрик поначалу ворочался в тесной для него клетке, протяжно мяукал и вновь пытался достать хозяина лапой с острейшими коготками. Но быстро понял, что проку от этого не будет. А потому притих – временно покорился судьбе.

3

Митрофан Кузьмич перенёс наконец свой вес на занесённую ногу и шагнул вперёд. Однако на большее его сил уже не хватило. Все те воспоминания, которые он даже от самого себя пытался отогнать – не то что поделиться ими с сыном или с домочадцами, – теперь нахлынули на него. Прорвались наружу, как вода через плотину в половодье. Хотя нет, какая там вода: хлынули, как кровь из повреждённой вены.

– Кровь… – Митрофан Кузьмич зажмурился, что ему совершенно не помогло: картина перед его глазами не стала менее отчётливой. – Откуда же в тебе, Танюша, взялось тогда столько крови?..

Полная правда о том, что случилось в ту ночь, когда появился на свет Иванушка, была известна только самому Митрофану Кузьмичу, его отцу Кузьме Петровичу да тому доктору, которого они вызвали к роженице. Даже Мавра Игнатьевна всех подробностей не знала, хоть её – единственную из прислуги – допустили в спальню Татьяны Дмитриевны. А все остальные обитатели дома на Губернской улице делали вид, что понятия не имеют о нездоровье хозяйки. Поскольку считается: чем меньше народу знает о страданиях роженицы, тем меньше она мучается.

Вот только в доме Алтыновых всё вышло иначе.

Умник-эскулап сразу же завёл речь про какое-то там предлежание. Но сказал, что надежда на благополучный исход есть – молитесь, дескать, а я сделаю, что смогу.

Только вот смог-то он маловато. Простыни, так пропитавшиеся Таниной кровью, что их потом пришлось отжимать, да иссиня-бледное лицо жены – вот и всё, что Митрофан Алтынов отчётливо запомнил о той ночи. А всё остальное перекрыли собой истошные, как будто даже не человеческие вопли Татьяны. И когда они стихли, Митрофан Кузьмич едва не возблагодарил Бога – хоть и решил, что означает эта тишина кончину его Танюши.

Но нет: она лишилась чувств, не умерла.

И тут же доктор цепко схватил Митрофана Кузьмича за руку и произнёс – резко, почти зло:

– Нельзя ни секунды терять! Решайтесь: пока она без сознания, я могу сделать кесарево сечение. Но мне нужно ваше на то согласие.

Митрофан Кузьмич заколебался тогда: слишком страшно было давать разрешение резать жену.

– А она – выживет? – спросил он каким-то чужим голосом: сыпучим, словно сухой речной песок; о ребёнке он уже и не спрашивал: не надеялся ни на что.

И тут в комнату даже не вбежал – влетел Кузьма Петрович. Чуть было дверь с петель не снёс – как видно, прямо за дверью стоял и всё слышал.

– Я вам даю такое разрешение! – заявил он. – Делайте, что должны! Спасёте мою невестку – уплачу вам пять тысяч рублей. А спасёте внука – десять тысяч.

Митрофан Кузьмич хотел было возмутиться – что жизнь его жены отец вдвое меньше ценит, чем жизнь младенца. Однако его горло словно бы забил тот самый речной песок, не позволил вымолвить ни слова.

– А ты, Мавра, – Кузьма Петрович повернулся к Таниной нянюшке, суетившейся подле постели роженицы, – будешь господину доктору подсоблять. Делать, что он скажет.

Так что Мавра Игнатьевна всё выдумала насчёт того, будто Татьяна Алтынова держала перед смертью на руках новорождённого сыночка. Ничего такого Мавруша не видела: подавала доктору какие-то инструменты – глядела на них. А ещё – на страшный разрез на теле своей воспитанницы. Сам Митрофан Кузьмич тоже присутствовал при кесаревом сечении – стоял вместе с отцом в углу под иконами. Но смог разглядеть только, как из рассечённого живота его Танюши доктор вытягивает за ножки какое-то склизкое существо: всё в кровавых потёках, похожее на гигантского лягушонка. С матерью его соединяла лиловая, вся какая-то узловатая пуповина, которую доктор тут же защипнул двумя зажимами и чикнул ножницами точно между ними.

Младенец не дышал, когда его извлекли из тела матери. Уж это-то Митрофан Кузьмич понял сразу! «Мёртвеньким родился», – только и подумал он.

Но эскулап смириться с таким исходом не пожелал: положил ребёнка на спинку, вычистил ему носовым платком ротик, а потом, зажимая крохотный нос младенца, принялся в этот ротик вдувать воздух. Мавра ничего этого не видела: следуя указаниям доктора, придавливала чем-то Танюшин живот. И к младенцу находилась спиной. Она могла бы догадаться, что с новорождённым не всё хорошо – раз он не подаёт голос. Но догадалась она или нет – о том Танина нянюшка помалкивала. А сам Митрофан Кузьмич впоследствии так и не решился её об этом спросить.

Между тем доктор всё колдовал над младенцем: целую минуту – а может, и больше. А ведь должен был бы заняться родильницей: она-то, хоть и со взрезанным чревом, продолжала дышать! И Митрофан Кузьмич уже думал с каким-то отрешённым оледенением: он своими руками порешит врача-неумёху, если окажется, что он, купец Алтынов, потерял этой ночью и жену, и сына. А потом пойдёт в каторгу – и какое это будет облегчение! Но нет: младенец вдруг хрипловато втянул в себя воздух и тоненько, как крохотный котёнок, запищал. И Митрофан Кузьмич одновременно с этим сам начал беззвучно рыдать, крестясь на иконы и шепча какую-то бессвязную молитву.

Младенца немедленно передали Мавре, которая приняла его на руки – в приготовленную загодя пелёнку. А доктор наконец-то занялся Татьяной Дмитриевной. Она – слава Господу Богу! – так и оставалась в бесчувственном состоянии всё то время, пока её зашивали и накладывали бинты.

И в тот день доктор покинул дом на Губернской улице, став богаче на пятнадцать тысяч рублей: Кузьма Алтынов своё слово всегда держал. Вот только едва Татьяна Дмитриевна пошла на поправку, доктор стал за версту обходить дом Алтыновых. Как видно, Кузьма Петрович и ему сказал то же самое, что и своему сыну – сразу, как отбыл доктор. А меньше чем через год эскулап и вовсе из Живогорска уехал – продал свою практику тому самому врачу, который потом пользовал Иванушку после нападения собак: Сергею Сергеевичу Краснову.

Митрофан Кузьмич припоминал, что тогда, много лет назад, отец его прямо-таки взъярился, когда узнал, что в Живогорск прибыл именно доктор Краснов. Кричал, что тот и года здесь не продержится. И в чём состояла причина такой злобной ярости Кузьмы Алтынова, даже его сын вызнать у него не сумел. Тем не менее выжить Сергея Сергеевича Краснова из уездного города старому купцу так и не удалось: новый доктор пережил своего недруга и до сих пор продолжал пользовать пациентов в Живогорске.

Впрочем, и без всяких докторов Иванушка рос на удивление здоровеньким – даром, что появился из чрева матери бездыханным. А что вырос мальчонка чудаковатым – не от мира сего, так стоило ли тому удивляться? Ведь ни одному миру он в полной мере не принадлежал: ни миру живых, ни, слава богу, миру мёртвых.

– Гляди у меня, – сказал в день его появления на свет Митрофану Кузьмичу отец, – не проболтайся никому о том, что сегодня здесь произошло! И особливо – от жены крепко это таи. Не сможет она любить сынка, если узнает, что был он мертворождённым, а доктор его оживил. А паче того – не сможет, когда узнает, что других деток у неё после этого сечения не будет никогда. Коли сболтнёшь ей об этом, так я тебя и с того света достану!

А Митрофан Кузьмич отцовский завет не исполнил. И неважно было, что сказал он Татьяне правду при обстоятельствах чрезвычайных – и когда его отца уже не было на свете.

Так что этот стук, раздавшийся теперь из отцовского гроба – Митрофан Кузьмич словно бы ожидал его услышать. Знал, что рано или поздно отец потребует с него ответа: почему он раскрыл жене тайну, раскрывать которую не имел права? А сейчас ещё и вознамерился отстранить Ивана, любимого внука Кузьмы Алтынова, от семейного дела?

– Нет! – Митрофан Кузьмич замотал головой, отгоняя морок. – Никто там, в гробу, стучать не может! Отец уже почти полтора десятка лет как в райских кущах. А я просто слишком долго был на жаре, и потом ещё тут, в погребальнице, духотой надышался. Вот мне и блазнится всякое.

Купец первой гильдии снова развернулся и по второму разу пошагал к запертым дверям погребальницы. На сей раз он без колебаний отодвинул засов и даже попытался распахнуть дверь – она открывалась наружу. Вот только – не тут-то было! Те, кто недавно в эту дверь постукивал, никуда не ушли. И были это не сынок и не племянник купца Алтынова, отнюдь нет!

4

Когда купец надавил на дверь, пытаясь её отворить, в щель между нею и косяком тут же просунулись пальцы: человеческие, вот только числом куда более десяти! На каждой пятерне они выглядели по-разному. Где-то выглядели бледными, будто вылепленными из парафина, но всё-таки почти живыми. Где-то казались ломкими, словно сухие древесные веточки с ободранной корой. А где-то и вовсе были неполными: с недостающими фалангами, а то и на четырёхпалых или трёхпалых кистях.

Митрофан Кузьмич рванул на себя прочную железную дверь прежде, чем успел подумать: кому такие пальцы могли бы принадлежать? И она перерубила персты, всунувшиеся внутрь. Так что они попадали вниз, прямо к носкам сапог Митрофана Кузьмича. Попадали, однако не перестали при этом шевелиться – подёргиваться и извиваться, словно толстые бледные гусеницы. Купец торопливо задвинул дверной засов, наступив попутно на несколько таких гусениц – и даже сквозь подошвы сапог ощутил их тошнотное, непрерывное, упорное копошение.

– Матерь Божья! – Митрофан Кузьмич осенил себя крёстным знамением. – Да что же это! У меня видения? Я умом двинулся?

Он опустился на колени, поднял с каменного пола один из пальцев – отсечённый на уровне второй фаланги – и поднёс его к самым глазам.

Палец был толстый, явно мужской – указательный или средний перст. Жёлтый пористый ноготь на нём треснул точно посередине, кожа почти вся слезла, а перерубленная кость крошилась, как старое мыло. И всё равно дьявольский перст вёл себя так, будто в нём ещё теплилась жизнь: сгибался и разгибался в своей единственной фаланге и явственно пробовал вывернуться из руки Митрофана Кузьмича.

Купец первой гильдии швырнул его обратно на пол, вскочил на ноги и принялся топтать разбросанные у входа персты с таким остервенением, словно это были ядовитые аспиды или чумные крысы.

– Нет уж, вы сдохнете!.. – бормотал он, ощущая сухую расползающуюся ломкость под сапогами. – Придётся вам сдохнуть, хотите вы того или нет!..

Однако полностью расправиться со своими противниками ему оказалось не суждено. Из отсечённых дверью пальцев на полу продолжало шевелиться с полдесятка, не более, когда прямо у себя за спиной Митрофан Кузьмич вдруг услышал адский грохот, от которого вся монументальная погребальница словно бы подпрыгнула – взвилась над землёй и тотчас опустилась на неё снова.

Купец медленно повернул голову – поглядел через плечо: гранитный саркофаг с гробом его отца на постаменте возле стены больше уже не стоял. Как-то кривенько, неопрятно он валялся на боку. Гранитная его крышка отвалилась, раскололась надвое. А из внутренности саркофага – из дубового гроба – доносились уже не просто звуки шевеления. Крепкая древесина, без единого пятна гнильцы, вся будто шла волнами, когда кто-то изнутри раз за разом ударял в неё.

1

Пока Иванушка бежал к Духовскому кладбищу, ему на всей Губернской улице не встретилось ни единого человека. И купеческий сын понятия не имел, радоваться он должен или же пугаться. С одной стороны, хорошо было, что Иванушку не увидел никто из знакомых, когда он выскочил со двора в заплатанных штанах, с нелепой махалкой в одной руке и с котом в клетке, зажатой под мышкой. Но, с другой стороны, куда, спрашивается, этим тёплым летним днём могли подеваться все соседи? Да, Губернская улица пролегала не по центру Живогорска. И Алтыновы продолжали жить на ней только потому, что Митрофан Кузьмич не хотел покидать родовое гнездо. А не то они давно бы уже переехали в центральную часть города. К примеру, на Миллионную улицу, где купец первой гильдии Алтынов владел роскошным доходным домом – аж в четыре этажа.

Но даже и здесь, на мещанской окраине, во второй половине дня так пусто не бывало никогда. И ребятня по улице сейчас не носилась. И молодухи возле колодца не пересмеивались. И на завалинках домов не сидели вездесущие старухи – не лузгали семечки, не чесали языками.

Впрочем, Иванушка на бегу не столько взглядывал по сторонам, сколько поминутно вскидывал голову – пытался увидеть навершие Духовской колокольни. Понять, там ли ещё Зина. Однако рассмотреть ему удавалось только то, как его голуби двумя сходящимися стаями возвращаются восвояси. Он вроде как даже заприметил среди них пару чужих птиц, но сегодня этому нисколько не порадовался.

Между тем деревянная мостовая Губернской улицы закончилась, и дальше был перекрёсток, от которого расходились две дороги. Одна – превосходно укатанная – была почтовым трактом, что вёл к губернскому городу. Из-за этого тракта вся улица и получила своё название. А вторая дорога – две тележные колеи с травяной полосой посередине – вела к храму и погосту на опушке леса. Ездили по ней обычно одни только дроги. Да ещё Митрофан Кузьмич Алтынов привозил на телеге что-то, надобное в церковном хозяйстве. Или же при параде ездил в храм на коляске вместе с Иванушкой. Нечасто, правда – в основном по торжественным случаям. Но всенепременно – в первый понедельник после Троицы: в Духов день, когда в храме был престольный праздник.

На этом перекрёстке вековые деревья кладбища уже не так застили обзор. Так что Иванушка приостановил бег и снова запрокинул голову. Платье Зины по-прежнему белело на фоне часов, что увенчивали колокольню. Но поповская дочка больше уже не размахивала руками. Теперь она глядела вниз – Иванушке показалось, что прямо на него. А ещё она свесилась через перила колоколенного балкончика, держась за них только одной рукой. Другой же рукой указывала куда-то вниз да ещё и вскидывала то и дело лицо, словно желала проверить, видит её Иванушка или нет.

Купеческий сын проследил направление её указующих жестов – и сердце у него похолодело. Он оглянулся на Губернскую улицу – не появился ли там хоть один человек? А когда увидел, что улица по-прежнему пустынна, хотел даже вернуться и начать стучать во все подряд окна и двери – звать людей на помощь. Ибо теперь-то уж точно никто не стал бы поднимать его на смех!

Но если бы он сейчас повернул обратно, то потерял бы несколько лишних минут, которых у Зины уж точно не было. Он хорошо рассмотрел, на что девушка указывала ему. Даже стволы деревьев и разросшийся кладбищенский кустарник не могли в полной мере скрыть немыслимую картину.

И купеческий сын припустил по одному из двух укатанных дорожных желобов к чугунным воротам, в которые упиралась дорога.

Вначале он бежал так же быстро, как и всю дорогу до этого. Потом сбавил ход – перешёл на неуверенную рысцу. А под конец, когда до ворот оставалось саженей десять, и вовсе перешёл на шаг, который становился всё более и более медленным. Только теперь он как следует разглядел тех, кто штурмовал открывавшуюся внутрь кладбищенскую калитку.

Он и раньше догадывался, кто они. Вот только не предполагал, как они выглядят. И какие намерения выказывают явственно и непреложно.

– Как же это я не подумал-то? – прошептал Иванушка и крепче притиснул к боку клетку с Эриком Рыжим; тот перестал шебаршиться внутри – сидел тихо, напряжённо, будто закаменел. – Ведь мне нельзя туда! Никак нельзя!..

2

Митрофан Алтынов прежде всегда считал, что волосы шевелятся на голове – это просто такая фигура речи. Но вот теперь купец первой гильдии осознал, как сильно он заблуждался на сей счёт! На затылок ему будто кто-то подул – выпустил целую струю ледяного воздуха. От этого кожа на голове Митрофана Кузьмича вся пошла пупырышками мурашек. И в центре каждого из них вздыбился – купец явственно это ощущал – стронувшийся с привычного места волосок.

Удары, доносившиеся изнутри дубового гроба, были сильными и непрестанными. Но вместе с тем были они ещё и однообразными – до такой степени, что казались какими-то равнодушными. Тум, тум, тум – так стучит о стену незакреплённый оконный ставень, когда в него ударяет ветер.

Митрофан Кузьмич сделал маленький шаг вперёд, но ухитрился наступить при этом на обломок расколовшегося саркофага. И даже успел подумать: «Дрянной мне тогда подсунули камень!» – когда его повлекло вниз – он стал заваливаться носом в пол. Купец попытался предотвратить падение: совершил такое движение ногами, будто намеревался убежать. Однако это ему не помогло: он рухнул прямо на крышку гроба, выпавшего из саркофага.

Лицо о гроб своего отца он всё-таки не расшиб: успел выставить перед собой руки. И отбил себе обе ладони о твердокаменную лакированную древесину. Но боли в руках Митрофан Кузьмич почти что и не почувствовал. Теперь, когда он лежал прямо на дубовой гробовой крышке, он всё ощутил куда явственнее: и вздрагивание дерева от мерных ударов, и приторный дух тлена – несильный, перебиваемый запахами ароматических смол и притираний. Не зря же ведь он когда-то приглашал из губернского города лучших бальзамировщиков! Но главное – Митрофан Кузьмич услышал, отчётливо и не мнимо, как изнутри по поверхности гроба что-то поскрёбывает.

Он припал ухом к самой крышке – вжался в неё так, что ушную раковину пронзило болью. Но он и этого почти что не заметил. С четверть минуты он вслушивался в доносившиеся изнутри звуки. А потом совершил нечто такое, за что его и впрямь следовало бы отправить в сумасшедшие палаты.

– Батюшка? – произнёс он неуверенным шёпотом, всё ещё лежа ухом на поваленном гробе; но потом чуть привстал, опёршись о него руками, и выговорил уже громко, приблизив губы к тому самому месту, в которое стучали и скреблись: – Батюшка, это вы?

Звуки внутри стихли на мгновение-другое. И у Митрофана Кузьмича возникла дикая, но непреложная уверенность: там тоже прислушиваются. Во второй раз волоски у него на загривке зашевелились. Но теперь не от страха, отнюдь нет! Митрофан Алтынов, купец первой гильдии, испытал чувство, которому он мог найти только одно наименование: благоговение.

И тут из гроба донёсся уже не стук: внутри что-то явственно перевернулось. И Митрофан Кузьмич готов был бы поклясться на Святом Писании: перевернулось с тихим вздохом. А потом снова принялось ломиться сквозь крышку. Теперь уже словно с энтузиазмом.

– Батюшка, я сейчас! Я выпущу вас!

Митрофан Кузьмич вскочил на ноги, заметался по склепу, ища хоть что-то, чем можно было бы взломать дубовую крышку. Однако ничего, как на грех, ему на глаза не попадалось. Так что купец снова упал на колени, схватил один из обломков гранитного саркофага, выбрав самый острый, и уже занёс его над дубовой крышкой, метя туда, где виднелась заржавленная шляпка гвоздя. «Здесь древесина быстрее всего поддастся», – решил он.

Но тут кто-то словно бы схватил его за запястье, так что он едва не выронил своё орудие.

– И кто, по-твоему, мог бы там дышать – в гробу, который полтора десятка лет простоял заколоченным? – услыхал он чей-то голос.

И только долгие секунды спустя до него дошло: это выговорил он сам! Не простофиля-муж, не отец сынка-недотёпы, а негоциант-миллионщик, который в жизни не пошёл бы на поводу у всяких фантастических идей.

– Да ты и сам видел, кто сейчас шастает по кладбищу, – произнёс всё тот же здравый, рассудительный голос. – Погляди – их персты до сих пор на полу шевелятся.

И голова Митрофана Кузьмича повернулась – как если бы кто-то сдавил её двумя руками и обратил его лицо в сторону двери.

Обрубленные дверным полотном пальцы и вправду всё ещё подёргивались – но как-то вяло, почти что незаметно. Так что больше походили теперь на обломанные прутики с ободранной корой. И Митрофан Кузьмич высвободил свою голову из хватки тех невидимых рук, что её сжимали. У него даже шейные позвонки хрустнули при этом.

А потом он опять обратил взор к отцовскому гробу, из которого помимо стука снова донеслось сухое шелестение, походившее на тихий вздох.

– Нет, – сказал Митрофан Кузьмич твёрдо, – я должен удостовериться.

Он поднял обломок гранита высоко над головой, а потом с размаху вонзил его острый скол в край гробовой крышки.

3

Валерьян Эзопов стащил с себя одежду своего кузена, даже до собственной комнаты не добравшись: Мавра Игнатьевна завела его в маленькую каморку под лестницей, куда заранее принесла его прежнее платье. И Валерьян почти с наслаждением скинул чужую пиджачную пару, которая и подмокла, и местами перепачкалась, пока он метался по кладбищу.

– Ничего, я всё вычищу! – пообещала ему ключница.

Валерьян всмотрелся в её лицо: загорелое, но зато гладкое, почти без морщин – хоть ей уже стукнуло шестьдесят. И невольно передёрнул плечами. Он знал, по какой причине «баба Мавра», как называл её Иван, взялась помогать ему. Но от этого знания на душе у него было муторно.

А ключница прибавила между тем, пока Валерьян переодевался, стоя за дверцей старого, с покоробившимся шпоном, шифоньера:

– Поднимайся к себе безбоязненно – никто тебя не увидит. Софья Кузьминична уехала к портнихе, а Иванушка – тот и со двора-то сорвался!

И она, держа в руках свёрнутое платье Ивана, вышла за дверь. Валерьян даже не успел спросить, куда именно сорвался его кузен.

– Чёртова старуха… – пробормотал он.

Как будто мало ему неясностей и неопределённостей в этом деле – ещё и она решила напустить туману! Тревога снедала его с того самого момента, как он сбежал с кладбища. Сбежал, едва не забыв забрать бесценную книгу в красной обложке. И бросив в размокшей грязи каменья несусветной стоимости, с которыми теперь наверняка придётся распроститься.

Да, при своём бегстве он принял некоторые меры предосторожности. Во-первых, снова намотал цепь на прутья кладбищенских ворот. Во-вторых, прочёл по красному гримуару заклятье, которое должно было не подпустить кадавров – ходячих мертвецов – к этим воротам. А в-третьих, торопливо шагая по Губернской улице к алтыновскому особняку, Валерьян по памяти произнёс несколько заклятий, которые призваны были удержать обитателей улицы в их домах. Не позволить им высунуть носы наружу и увидеть что-то неподобающее. А от бабы Мавры он знал: вечерней службы сегодня в Духовской церкви не будет. И отсутствие прихожан никого не насторожит.