Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 8. НКВД и Художественный театр

1936 год. Москва

1

Когда в понедельник, 6 июля 1936 года, Скрябин и Кедров вошли в кабинет Глеба Ивановича Бокия, тот с минуту вообще не глядел на них. Лишь перекладывал с места на место какие-то бумаги на своем столе. А когда посмотрел-таки на стажеров, во взгляде его читались недовольство и надменность. Впрочем, читалось в глазах Бокия и еще кое-что: едва скрываемый корыстный интерес; но причина его Скрябину была не ясна.

Николай и Миша, остановившиеся у двери кабинета, отрапортовали по всем правилам: что они для прохождения стажировки прибыли.

– Где это видано, – вместо приветствия начал с риторического вопроса Бокий, – чтобы стажерам сразу давали младшего лейтенанта госбезопасности? Чтобы получить спецзвание, люди должны отработать по линии госбезопасности установленный срок. А тебе, Скрябин – сразу три красных треугольника на рукав, да жгут серебряный в петлицы… Небось, вам двоим уже и табельное оружие выдали?

«Нет, у нас в кобурах – игрушечные пистолеты», – чуть было не сказал Скрябин, но сдержался, ответил коротко – и за себя, и за друга:

– Так точно, выдали.

Придя сегодня утром в здание НКВД, они с Мишкой первым делом отправились за табельным оружием и обзавелись новенькими «ТТ».

– Рад за тебя и за твоего друга, – медоточивым тоном произнес Бокий.

«Не иначе как готовит нам какую-нибудь гадость…» – решил Скрябин.

– Надеюсь, – продолжил между тем Глеб Иванович, – оружие пригодится вам для охраны библиотеки проекта «Ярополк». Вы оба прямо сейчас туда и отправитесь. И останетесь там вплоть до окончания вашей практики.

При этом заявлении Николай едва не рассмеялся. Он-то сегодня всё утро размышлял над тем, как бы ему убедить Бокия, чтобы тот отправил его в архив «Ярополка» – пресловутую библиотеку. То, о чем ему рассказал в метро Смышляев, требовало работы с уликами, отыскать которые можно было именно среди документов проекта. И вот теперь Бокий по собственной инициативе направлял их с Кедровым туда!

– Есть отправиться в библиотеку, – нарочито унылым тоном выговорил Николай, а затем они с Мишкой синхронно развернулись кругом и пошагали к двери.

И, если Глеб Иванович Бокий ожидал от стажера Скрябина каких-либо возражений, то он их не дождался.

2

По крайней мере, полученные звания в системе госбезопасности давали определенные преимущества. На сей раз, в отличие от прошлого года, Николаю и Мише выделили по письменному столу в примыкавшем к библиотеке просторном и пустом кабинете (где, между прочим, стояло еще четыре стола – но за ними никто не сидел). И теперь на столах у стажеров лежали стопками пухлые коричневые конверты, содержимое которых составляли фотоснимки. Бесчисленные пачки снимков – одиночных или скрепленных круглыми резинками. На оборотной стороне каждой из карточек имелась надпись. Но вместо имён и фамилий граждан, запечатленных на фото, стояли только непонятные буквенно-цифровые комбинации, а рядом – даты.

Шифрованные подписи стояли и на папках-скоросшивателях типа «Дело №…», которыми были туго забиты высоченные стеллажи, заполнявшие библиотеку.

– Ваша задача, – напутствовал Николая и Мишу незнакомый им капитан госбезопасности, препроводивший их сюда, – разложить все эти снимки по папкам, ориентируясь на шифр. Вот здесь, – он кивнул на каталожные шкафы, стоявшие в комнате с письменными столами, – карточки, в которых указано, какое дело где хранится. Расставлены эти дела в соответствии со значимостью персон. Поэтому номера и буквы вам их найти не помогут, даже не пытайтесь. Ищите в каталоге – и потом уже смотрите на стеллажах.

Николай глянул на взбиравшиеся почти к самому потолку полки, уставленными папками (иные были пыльными и потрепанными, а иные – совсем новенькими, даже картон на них всё ещё матово поблескивал), и вздохнул. Только теперь до него дошло, что Бокий в действительности не просчитался: подложил стажерам хорошую свинью. Ясно было: от этой скучнейшей работы им с Мишкой уклониться нипочем не удастся.

– Что значит – в соответствии со значимостью персон? – спросил Скрябин.

– То и значит: которые поважней – находятся внизу, а мало кому интересные – под самым потолком. Чтобы до них добраться, вам обоим придется использовать стремянку. Даже твоего роста не хватит, чтобы с полу до них дотянуться.

В библиотеке имелось несколько раскладных лестниц; они стояли по одной в каждом ряду стеллажей.

– Думаю, – закончил свою речь капитан госбезопасности, – за месяц вашей практики вы должны успеть все фотографии разложить по местам. Во всяком случае, Глеб Иванович уверен, что вы с этой задачей справитесь.

Он глянул на Колю с некоторой, как тому показалось, иронией – но, впрочем, иронией незлого свойства; а потом таким же взглядом, но более коротким, одарил Мишку. И ушел, оставив практикантов одних.

– М-да-а-а... – протянул Кедров; морща лоб, он оглядывал снизу доверху все стеллажи. – Похоже, мы проведем практику с огромной для себя пользой...

– Ну, – Николай выдохнул с нарочитой бодростью, – я-то уж точно рассчитываю кое-какую пользу из этого занятия извлечь. Есть одно дельце... Подробности я, к сожалению, не могу тебе рассказать, но без твоей помощи мне не обойтись.

– Кто бы сомневался, что опять начнутся тайны мадридского двора... – пробурчал Кедров, усаживаясь за выделенный ему стол; заявлению своего друга он, похоже, ничуть не удивился.

3

Фотокарточки, которые приходилось раскладывать Николаю и Мише, почти все отправлялись на верхние полки стеллажей. То есть, изображенные на них персоны особого интереса ни для кого не представляли. А среди тех, что попадали на полки пониже, ни одного знакомого лица Скрябину обнаружить не удавалось. Всё указывало на то, что им с Мишкой подсунули «отработанную руду», из которой давно уже извлекли всё, хоть сколько-нибудь ценное. Наводили на размышление и даты: снимки, оказавшиеся на столе Николая, сделаны были в период с января по апрель тридцать шестого года.

– А у тебя что? – повернулся он к другу. – Какие числа указаны на снимках?

– У меня вообще: с сентября по декабрь 1935-го...

Трудно было представить себе, что по-настоящему важные материалы столько времени пролежали бы невостребованными. Ведь они с Мишкой оба знали, какова специфика фотоархива проекта «Ярополк». Пленка и фотобумага, которые использовались здешними фотографами, давали возможность зафиксировать тени за спинами – у тех фотографируемых, кто был безнадежно обречен, подобно Сергею Мироновичу Кирову в ноябре 1934 года. И на карточках, лежавших на столах у стажеров, запечатлены были люди, над которыми пресловутый ангел смерти занес уже свой меч: астральные «коконы» за их спинами имели цвет от темно-серого до густо-черного. Из чего следовал вывод, что многие из них до июля 1936 года уже и не дожили.

– Какого же черта их снимали, если они никому не нужны? – сердито пробормотал младший лейтенант госбезопасности, а затем сердце его вдруг ёкнуло, пропустило положенный удар и переместилось куда-то ближе к горлу.

Снимок, выпавший из очередного конверта, оказался одиночным – и совсем не таким, как остальные. Цвет бумаги, на которой его отпечатали, был не бледно-сиреневым, как у других карточек, а обычным, желтовато-белым. Видимо, некто, заснявший объект, не состоял на службе в секретном проекте, а являлся самым обычным фотографом. Но вместе с тем за спиной у человека на «не лубянской» карточке присутствовала всё та же тень. Разве что, цвет её был чуть бледнее, чем у остальных.

– Не ошибся Смышляев... – прошептал Коля беззвучно.

Неизвестный фотограф запечатлел мужчину лет сорока пяти, русоволосого, с гладкой прической, с не совсем правильными чертами идеально выбритого лица и светлыми глазами. Мужчина, облаченный в темный костюм и белую рубашку с галстуком, стоял в помещении, напоминавшем театральный гардероб (одной рукой он опирался вроде бы на гардеробный парапет), а за спиной его, чуть слева, находилось зеркало. И у зеркального двойника русоволосого театрала виднелось за плечами расплывчатое пятно, которое чей-то наметанный взгляд мгновенно высмотрел. Впрочем, для тех, кто не знал, в чем дело, и никогда не слышал об астральных проекциях, пятно это выглядело бы как заурядный фотодефект, не более того.

Коля перевернул карточку, обнаружил шифр (соответствовавший персоне средней значимости) и прочел дату: 5/II.1936.

Сфотографированного мужчину Скрябин видел прежде воочию: на театральной сцене. Тот играл роль судьи в «Пиквикском клубе»: спектакле, поставленном по роману Чарльза Диккенса во МХАТе. Актера в белом судейским парике, более известного всем в ипостаси писателя и драматурга, звали Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

Понял Скрябин и то, что означает дата: пятое февраля нынешнего года. В этот день он – благодаря контрамарке, раздобытой для него отцом, – смог попасть в Художественный театр на первую генеральную репетицию пьесы Булгакова «Мольер». Отец тогда поворчал немного на Колю: зачем идти на генеральную, когда и сам спектакль вот-вот выйдет? Однако у Скрябина возникло противненькое предчувствие: что на спектакль-то он может и не попасть. И если он ошибся, то совсем не намного.

И сейчас под недоуменным взглядом друга Николай сорвался с места и ринулся к стеллажам.

4

Конверт с шифрованной надписью, аналогичной той, что имелась на фотоснимке Булгакова, Коля нашел на одной из средних полок. И, к своему изумлению, обнаружил там еще несколько десятков фотографий, сделанных профессионально (то есть, отпечатанных на загадочной бумаге с сиреневым оттенком). На этих снимках стояли уже более поздние числа: они датированы были мартом, апрелем и маем 1936 года. Вероятно, та карточка, где драматург позировал в театральном гардеробе, вначале не была воспринята всерьез. Для её проверки решили провести соответствующее расследование, а про саму исходную улику забыли, оставив её пылиться в конверте с неходовыми фотоснимками.

С нужной папкой в руках Николай вернулся за свой стол. И даже не стал прятать её от Мишки, который, поднявшись, подошел поближе и принялся разглядывать содержимое папки вместе с другом.

Фотографии, запечатлевшие знаменитого «мхатчика», были двух сортов. Некоторые оказались самыми обычными. И на них, несмотря на все ухищрения секретной лаборатории, никаких признаков «смертной тени» за спиной у Михаила Афанасьевича не выявилось. Таких снимков, к Колиной радости, оказалось большинство.

Но обнаружились в картонной папке и другие, нехорошие, карточки – где серый кокон явственно выглядывал из-за плеча безукоризненно одетого светловолосого мужчины.

Повернув и те, и другие снимки оборотной стороной вверх, Коля начал сравнивать даты. И был совсем уж обескуражен: числа, когда астральный ангел смерти появлялся за спиной у Михаила Афанасьевича, и числа, когда «ангел» исчезал, хаотически чередовались между собой! Вот – писатель и драматург выглядел как человек, у которого имеются неплохие шансы прожить еще немало лет, а уже на следующий день он становится почти гарантированным кандидатом на переселение в лучший мир. Через два дня – снова все в порядке, и так – несколько дней подряд, а затем – вновь появляется темно-серый кокон… Мало того: Скрябин обнаружил две фотокарточки, датированные одинаковым числом, на одной из которых объект был в одиночестве, а на другой – со своим астральным двойником.

– Чертовщина какая-то… – Коля в задумчивости потер затылок, взъерошив свои густые черные волосы. – Полная бессмыслица…

Похоже было, что аналитики, исследовавшие фотографии драматурга, тоже ни до чего не додумались – или, может, додуматься и не пробовали. В конце концов, невелика персона – писатель… Мало ли таких… А вот Валентин Сергеевич Смышляев точно пытался во всем этом разобраться, но – не преуспел.

Миша Кедров без слов всё понял.

– Это и есть твое таинственное дельце? – спросил он.

– Оно, – кивнул Николай. – И, Мишка – ты только не обижайся, но до конца дня тебе придется поработать здесь одному. Если, конечно, мне удастся сегодня отпроситься.

С этими словами Скрябин, ничтоже сумняшеся, вытряхнул из картонного скоросшивателя все фотографии Булгакова. Заодно прихватил и ту, первую: «зазеркальную». А затем аккуратно переложил их все в свою собственную – кожаную – папку, с которой он приходил на практику.

5

Николай подивился тому, с какой легкостью ему удалось раньше срока покинуть здание НКВД. Капитан госбезопасности, которого назначили кем-то вроде куратора двух стажеров, только махнул небрежно рукой, когда Скрябин пришел к нему спросить: можно ли ему сегодня закончить практику в четыре часа дня?

– Можешь уйти, во сколько захочешь, – произнес он покровительственно. – Вы же с Кедровым, в конце концов, просто стажеры. Давай, я отмечу твой пропуск.

И Николай вышел из Наркомата в самом начале пятого часа – с пропуском в руке, толстой кожаной папкой под мышкой и целой кучей вопросов, не последним из которых был: с чего бы это в ГУГБ к нему стали относиться так благосклонно? Впрочем, у него имелись и другие, не менее животрепещущие вопросы. И ответ на этот, первый вопрос, он решил поискать позже.

Поначалу Скрябин хотел сесть на трамвай, чтобы прокатиться в сторону улицы Горького. Но потом передумал: пересек площадь Дзержинского, спустился в метро и, проехав две станции, вышел на «Библиотеке имени Ленина». Но, конечно, отправился не к себе домой. Как и все студенты МГУ, он был записан в главную библиотеку страны.

***

Мхатовская многотиражка называлась «Горьковец», и её подшивка, разумеется, нашлась в одном из читальных залов Ленинки. Исходной точкой для своего расследования Коля выбрал 5 февраля 1936 года: дату, которая значилась на обороте самой первой карточки с ангелом смерти.

Статья в «Горьковце», опубликованная в этот день, была иллюстрированной: тоже сопровождалась фотоснимком, который запечатлел усталого мужчину средних лет. Он сидел, подперев голову рукой и наморщив лоб, с обращенным внутрь себя бесконечно грустным взглядом.

Темный пиджак, белая рубашка, галстук – всё было в точности таким, как на «гардеробной» фотографии, попавшей в НКВД. Только зеркала за спиной Михаила Булгакова на этот раз не было. Коля предположил, что фотограф из «Горьковца» отснял несколько пробных планов, прежде чем сделать ту фотографию, которая попала в газету – в качестве сопровождения к интервью Михаила Афанасьевича, озаглавленному: Он был велик и неудачлив.[1]

Название статьи стояло рядом с фото, и в первый миг Николай поразился: кто это сумел так ёмко и точно описать творческую судьбу Булгакова? И лишь потом до него дошло: слова заголовка принадлежали самому Михаилу Афанасьевичу, и относились они к судьбе совсем другого драматурга. Интервью Булгакова «Горьковец» опубликовал 5 февраля по случаю той самой генеральной репетиции пьесы «Мольер», на которой посчастливилось побывать Скрябину. Так что великим и неудачливым Михаил Афанасьевич аттестовал Жана-Батиста Поклена – господина де Мольера.

Впервые пьеса о великом комедиографе была прочитана Булгаковым на совещании литературно-репертуарного комитета Художественного театра еще в январе 1930-го, и называлась она тогда «Кабала святош». Почти тотчас «Кабалу» запретили к постановке. Но позже, в октябре 1931 года, театр заключил с автором договор, согласно которому спектакль по пьесе, получившей новое название – «Мольер», должен был быть выпущен к маю 1933-го. Впрочем, ни об этом, ни о чудовищно затянувшихся и мучительных репетициях несчастной пьесы, ни о макиавеллистских исправлениях, которых требовали от автора, в «Горьковце» не говорилось. Эти подробности – во всяком случае, некоторые из них, – Коля почерпнул из беседы с Валентином Сергеевичем Смышляевым.

Пятнадцатого февраля, в день долгожданной премьеры «Мольера», «Горьковец» вышел с праздничным разворотом, посвященным новой работе МХАТа. Увы: об этом событии написали и другие газеты, которые взялся в «Ленинке» просматривать Коля.

Первой ему попалась на глаза рецензия, помещенная в «Советском искусстве» и подписанная О.Литовским. «Мольера» тот ругал с самозабвенной злобой. И это не была злоба профана или даже матерого театрального критика; Коля знал, что Осаф Семенович Литовский был ни много, ни мало – председателем Главреперткома. И одной его рецензии хватило бы, чтобы угробить любой спектакль. Но злопыхательством Литовского дело отнюдь не ограничилось.

Следующая рецензия, попавшаяся Коле, была напечатана в «Литературной газете» за подписью Б.Алперс. Литгазетчик злопыхал даже более ядовито, чем его «совискусстовский» коллега.

Еще один отзыв о спектакле Скрябин обнаружил в «Вечерней Москве», и его автором был некий Рокотов (Николай очень надеялся, что родственником знаменитому художнику тот не приходится). Этот критик не ограничился одним лишь обругиванием спектакля и актеров. «Совершенно недопустимо, – писал искусствовед – будто с трибуны говорил, – строить пьесу на версии о Мольере-кровосмесителе, на версии, которая была выдвинута классовыми врагами гениального писателя с целью его политической дискредитации».

«А вот это и вправду скверно! – подумал Коля; от прочтения всех этих мерзостей у него противно засосало под ложечкой. – Если уж в ход пошли классовая вражда и политическая дискредитация – жди самого худшего. Надо будет спросить у папы… Уж он-то должен знать…»

Но прежде чем с ним говорить, младший лейтенант госбезопасности собирался в деталях выяснить, что же в итоге случилось с «Мольером»: спектаклем, который репетировали чуть ли не шесть лет, чтобы снять после седьмого представления. Так что изыскания свои Николай Скрябин решил продолжить в проезде Художественного театра.

6

В здание Художественного театра, тёмное и пустое из-за летнего времени, Скрябина впустили беспрепятственно, стоило показать удостоверение ГУГБ. По случаю межсезонья почти все, кто служил в театре, выехали на отдых – в основном отправились в Синоп: небольшой городок под Сухумом; Николай узнал об этом от пожилого театрального вахтера. Туда же, по словам старика, отправился и Михаил Афанасьевич Булгаков вместе с женой. При упоминании о нём глаза вахтера приняли какое-то странное выражение: испуганное и печальное одновременно.

Театральный сторож назвался Степаном Фомичом, но Коля мысленно сразу же окрестил его Фирсом. Очень уж старик походил на персонажа из «Вишневого сада»: седенький, со старомодными бакенбардами и с простовато-наставительной манерой речи. На вид Коля дал ему все восемьдесят лет, но вполне вероятно, что на деле Степану Фомичу и было-то чуть больше шестидесяти.

– Не подскажете, – обратился к нему Скрябин, – где бы я мог почерпнуть сведения о вашей недавней постановке – пьесе «Мольер»?

– Да что ж – «Мольер»? – вздохнул Фирс и поглядел на молодого сотрудника НКВД испытующе. – Сняли пьесу – вы, поди, и сами знаете. Потому и пришли.

– Знать-то я, конечно, знаю, – кивнул Коля. – Но не всё. К примеру, мне неясно, почему так мало представлений она выдержала? Успеха не имела?

Вопрос, конечно, был провокационным: после тех газетных рецензий, что прочел Скрябин, неясностей с этим почему? у него не возникало. Но Степан Фомич на эту провокацию поддался.

– Успеха не имела? – переспросил старик возмущенно. – Да вы знаете, что уже на генеральных репетициях занавес давали раз по двадцать? А самому Михаилу Афанасьевичу, когда он выходил кланяться, овацию устраивали?

Коля, разумеется, знал и о том, и о другом, но даже не кивнул при этих словах. Знай и молчи – такого принципа он придерживался, сколько себя помнил.

– А что на премьере творилось!.. – продолжал между тем Степан Фомич. – Аншлаг полный, и каких только знаменитостей в зале не было!.. А какие декорации соорудили – даже им публика аплодировала!.. А костюмы из парчи!..

«И этим тоже потом попеняли театру: дескать, сколько народных денег в постановку вбухали», – отметил про себя Коля, а вслух произнес:

– Стало быть, «Мольер» – хорошая пьеса?

Фирс уже открыл было рот, чтобы ответить, но затем вспомнил, очевидно, представитель какой организации перед ним стоит. И потому рот закрыл, не произнеся ни звука. Так что Скрябину пришлось, выждав для приличия минутку, переспросить – с успокаивающим старика уточнением:

– Вам не обязательно высказывать собственное мнение! Просто опишите впечатление, какое пьеса на всех произвела. Ведь аншлаг аншлагом, а в театре всегда найдутся люди, которые разберут любое произведение по косточкам.

– Это точно, – подтвердил Фирс. – И разбирать «Мольера», как вы выразились, по косточкам, начали задо-о-олго до премьеры!..

– Расскажите, Степан Фомич! – попросил Коля. – Вы ведь, наверное, один из старейших работников Художественного театра. И так, как вы, никто его «кухню» не знает.

– Один из старейших – это верно, – усмехнулся польщенный вахтер. – Я здесь служу с самого основания театра – с 1898 года. Еще Константин Сергеевич с Владимиром Ивановичем…

И Коле, которого Степан Фомич усадил на стульчик в своей каморке, пришлось выслушать небольшую лекцию об основоположниках Московского Художественного театра и об их непростых взаимоотношениях. Однако затем младшему лейтенанту госбезопасности удалось-таки вывернуть разговор на «Мольера». И вот что поведал ему театральный сторож.

7

По первоначальному распределению ролей Мольера должен был сыграть Иван Москвин; его ученика и «блудного сына» Захарию Муаррона – Борис Ливанов; Бутона, слугу Мольера – Яншин, а короля Людовика ХIV – Юрий Завадский. Но потом пошла чехарда.

Москвин от роли отказался по причинам личного свойства. Когда начинали репетировать пьесу, он как раз расходился с женой. И опасался, что в тягостных объяснениях Мольера с бывшей любовницей Мадленой Бежар будут слышны отзвуки семейных сцен, происходивших в доме у самого Ивана Михайловича.

– А к тому же, – добавил всезнающий Степан Фомич, – у товарища Москвина как раз тогда завязался роман с одной нашей артисткой – первой красавицей. И она на двадцать четыре года моложе его. Ну, прямо как Арманда Бежар была моложе Мольера.

– Эта артистка – Алла Тарасова? – мгновенно догадался Коля, но тотчас своей догадливости устыдился, смущенно произнес, покашляв: – Впрочем, неважно. Пожалуйста, рассказывайте дальше!

И вахтер продолжил свою невеселую повесть.

Москвина заменил актер Станицын, и на пользу спектаклю это, похоже, не пошло. Коле вспомнилась язвительная рецензия Алперса: «На сцену выходит пожилой комедиант с самодовольно незначительным лицом…» И, судя по словам же Степана Фомича, зоил из «Литературной газеты» был не так уж и неправ: Мольер оказался самым слабым персонажем во всём спектакле. Увы, и Николай Скрябин мог бы с этим согласиться. Мольер-Станицын не произвел на него при просмотре пьесы ровным счетом никакого впечатления.

Впрочем, не с одной лишь заглавной ролью происходили злоключения. Юрий Завадский покинул МХАТ – основал свою собственную театральную студию. И вместо него на роль короля Людовика с подачи Станиславского назначили Николая Хмелева (который до этого сыграл Алексея Турбина). Однако сам актер, мечтавший о роли Мольера, этим оказался крайне недоволен и вскоре от участия в спектакле отказался. В итоге играть короля выпало Михаилу Болдуману; конечно, он не был такой знаменитостью, как Завадский или Хмелев, однако, по словам всезнающего вахтера, справился с ролью весьма и весьма неплохо.

Но и те артисты, которые от ролей не отказывались, начинали вести себя довольно-таки странно. Каждый второй из них своевольничал с текстом и переиначивал его на свой лад. Даже Борис Ливанов, друг Михаила Булгакова, и тот был недоволен ролью Муаррона, хоть всем остальным казалось, что она будто с него написана. Борис Николаевич счел, что его персонаж выглядит слишком уж отрицательным, возжелал облагородить его. И постоянно говорил, что текст мешает ему играть. Вот уж воистину: будто сами небеса ополчились на бедного «Мольера»!

Однако проблемы с актерами худо-бедно утряслись; вовсе не они оказались самыми сложными. И не одно лишь недоброжелательство критиков – как поначалу думалось Коле – тормозило постановку пьесы о великом французском драматурге. Со слов Степана Фомича становилось ясно, что ситуация в Художественном театре была куда сложнее, чем могло бы показаться стороннему наблюдателю. И по всему выходило, что самые большие сложности создавал главный гений театра: Константин Сергеевич Станиславский. Чего стоили одни только репетиции у Станиславского на дому – в знаменитом Леонтьевском переулке! Работа Константина Сергеевича над пьесой Михаила Афанасьевича продолжалась около полутора месяцев: с 5 марта 1935 года примерно до середины апреля. И, как конфиденциально сообщил Коле его новый знакомец, то, что великий режиссер требовал от драматурга, сам драматург назвал образно: вставить зеленые заплаты в черные фрачные штаны.

– И что же Булгаков? – спросил Коля.

– А что – Булгаков? Пытался что-то там понаписать, да только ведь – из-под палки шедевры не создаются. И Константину Сергеевичу его вставки, ясное дело, не нравились. Он требовал всё переделать, чуть ли не заглавную роль переписать. Ну, автор в конце концов и взбрыкнул.

– Что значит – взбрыкнул?

– Ну, я думаю, нервы у него расстроились. Он весь издерганный какой-то сделался, и даже, – Фирс понизил голос, – боялся один по улицам ходить. Так что обычно его до театра провожал кто-нибудь, а потом встречал. Довели человека!..

Коля несколько мгновений молчал, обдумывая услышанное, но затем повторил вопрос, на который так и не получил ответа:

– Так что же всё-таки сделал Михаил Афанасьевич?

– Написал письмо Константину Сергеевичу, – торжественно произнес театральный сторож, – и там говорилось, что переделывать он больше ничего будет. А если его пьеса не подходит театру в том виде, какая она есть, то он, Булгаков, просит эту пьесу снять и вернуть ему.

– Вот это правильно! – воскликнул Коля. – Готов поспорить: это подействовало!

– Зря ты так думаешь, – покачал головой вахтер; по ходу разговора, когда вид страшного энкавэдэшного удостоверения несколько позабылся, старик стал обращаться к молодому собеседнику на «ты». – Сначала-то, может, всё пошло и ничего – более-менее сносно. Станиславский вроде бы согласился ставить пьесу в первоначальном виде, сказал, что это труднее, но и интересней. Только работа всё равно не клеилась. Актерам, прости, Господи, осточертели репетиции, все хотели выпустить спектакль, а не репетировать до посинения. Вот из-за этого-то всё и случилось!

– Да что случилось-то, Степан Фомич? Не томите, переходите к делу.

– А то и случилось: оттеснили Константина Сергеевича от этой постановки. Горчаков – режиссер, который ставил пьесу, – обратился с письмом в дирекцию…

– Так пьесу ставил Горчаков? – изумленно перебил старика Скрябин. – А я думал – Константин Сергеевич.

– Константин Сергеевич осуществлял, так сказать, общее руководство, а режиссером с самого начала был Горчаков. Товарищ Станиславский включился в процесс только на завершающей стадии. До этого его и в стране-то не было: он ездил за границу на лечение.

– Ясно, – кивнул Николай, у которого от описаний театральных распрей голова уже шла кругом. – И дирекция, если я правильно понял, решила, что пьеса будет выходить под патронажем другого основоположника театра – Владимира Ивановича?

– Как догадался? – изумился вахтер.

– Интуиция, – усмехнулся Коля, утаив от старика знакомство с мхатовской многотиражкой «Горьковец».

– Да, Владимир-то Иванович за дело взялся рьяно, – вздохнул Степан Фомич. – Да только и ему туго пришлось. Начали пропечатывать нас все, кому не лень – борзописцы всякие.

– А, ну да… – Коле вспомнились прочитанные рецензии. – Критики…

– Да какие там критики! – махнул рукой старик. – Сатирики!..

И он продолжил свой печальный рассказ. Сатирическая война против МХАТа началась, как выяснилось, еще в октябре прошлого, 1935 года, когда в одном из номеров газеты «Правда» опубликовали фельетон, озаглавленный «Репетиция». В нем язвительно описывался некий театр, где в течение четырех лет не могут выпустить некую пьесу (тогда как метро в Москве за три года построили), поскольку некий великий режиссер не верит в её завершенность и не чувствует её готовности предстать перед зрителем. МХАТ, «Мольера» и Станиславского не узнал бы только слепой.

– А актеры, актеры-то наши – будто с цепи сорвались! – почти со слезой в голосе воскликнул Степан Фомич. – Сами начали статейки тискать – о своих терзаниях по поводу «Мольера». К примеру, артистка Степанова, которая играла Арманду Бежар, в «Советском искусстве» отметилась, а артист Станицын – в «Вечерней Москве». Вот в такой обстановочке спектакль и выпускался. Что ж удивляться, что его сняли – коль уж скверностей было полным-полно с самого начала.

– Я всё-таки не понимаю, – Коля покачал головой, – почему после всех тех мучений и издевательств, которые Михаил Афанасьевич претерпел, он до сих пор не уволился отсюда?

Вахтер только усмехнулся в ответ:

– Эх, ты… – «Сейчас скажет: недотепа», мелькнуло в голове у Коли, но Степан Фомич не стал произносить Фирсово словечко – закончил фразу по-другому: – С коломенскую версту вымахал, а ничегошеньки не понимаешь…

– Чего же я не понимаю? – немного обиделся младший лейтенант госбезопасности.

– Да всё тут проще простого: любит он его!..

– Кто кого любит?

– Да не кого любит, а что: любит Булгаков этот наш Театр, – а затем в сердцах добавил такое, что юноша окончательно впал в изумление: – Театр чертов, чтоб ему пусто было!..

– Я полагал – вы его тоже любите, – осторожно проговорил Коля. – МХАТ, в смысле.

– Люблю, – осклабился Степан Фомич, – как, знаешь, бабу стервозную любят: вроде и руки чешутся прибить её, а бросить – духу не хватает. Театр – он и есть что-то вроде такой бабы. Кто в его сети попал – тот уж не выберется. Хотя, конечно, ты молод еще, ты в это пока не вникнешь…

– Да, где уж мне вникнуть, – пробормотал Скрябин, разом помрачнев. – Однако, – он встряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, – мне нужно ознакомиться с кое-какими материалами. И всё здесь осмотреть.

8

Степан Фомич разрешил молодому сотруднику НКВД обойти весь театр. И не стал Скрябина сопровождать, как тот и просил. Николаю показалось даже, что старик рад был прекратить разговор с назойливым посетителем: слишком уж о неприятных вещах приходилось ему рассказывать. И вот теперь юноша, нахально забравший улики из архива «Ярополка», подошел к парапету театрального гардероба и принялся раскладывать на нем странный пасьянс.

Выложив в ряд принесенные с собой фотографии, Коля достал из своей папки еще и маленький блокнотик, в котором сделал первую пометку. Она полностью подтверждала его первоначальные догадки о снимке на фоне зеркала: 5 февраля – гардероб. Николай коротко кивнул самому себе, сложил все карточки в пачку и приступил к обходу театра.