Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

«Он решил не наносить им серьёзных увечий – тогда к ним вернулся бы человеческий облик! А дедуле это не нужно было…» Иванушка невольно передернул плечами, представив, как волкулаки будут извиваться на ветках и через день, и через два, и через неделю…

Кузьма же Петрович, закончив обозревать разорённый погост, поворотился к алтыновской погребальнице – к своему внуку. Поглядел на него длинным, двусмысленным и словно бы выжидательным взглядом. А потом развернулся и двинулся от склепа прочь.

– Дедуля, погоди! – крикнул ему в спину Иван. – Мы же застряли тут! Убери, пожалуйста, дерево от двери! – А потом, стыдясь, прибавил почти по-детски: – Ну, что тебе стоит: просто сдвинь его немножко!..

Однако его дед и шага не замедлил: скрылся из глаз. И только его согбенная спина, обтянутая заскорузлым чёрным пиджаком, мелькнула там, где ограда погоста смыкалась с Духовым лесом.

Глава 24. Наследники по колдовской линии

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Лето 1722 года

1

Иванушка мысленно проклял своего деда, хоть и подозревал: тот способен уловить даже и не высказанное вслух поношение. Купеческий сын был зол настолько, что ему сделалось всё равно. Кузьма Алтынов, который превратил в монстра его отца, давно уже перестал быть в глазах Ивана человеком. Но в том, как он поступал теперь, отсутствовала всякая – даже не человеческая – логика.

– Твой дед решил заточить нас тут, непонятно – зачем, – потерянным голосом произнесла за спиной Иванушки Зина, а потом прибавила не в виде вопроса, а как утверждение: – Он сошел с ума.

«А вот и нет! – подумал Иван и с неимоверным трудом удержал дикий смех, который так и рвался наружу. – Он с самого начала был безумен, как день женитьбы Фигаро! Вероятно, ещё при жизни рехнулся – когда начал складировать у себя в подвале человеческие черепа».

Однако вслух купеческий сын произнес, полуобернувшись к своей невесте и к доктору:

– Я сейчас попробую сам отодвинуть дерево вот этим. – Он слегка тряхнул чугунной пикой, с наконечника которой упало несколько белесых кристаллов ляписа, так что чёрный волк, испуганно взвизгнув, отскочил в сторону. – Но для этого мне нужно будет просунуть руку в щель между дверью и косяком. Если моя рука там застрянет, – он всё-таки не удержался: нервно хохотнул, – тяните меня обратно изо всех сил. И, главное, присматривайте за ним.

И он кивнул на волкулака. А затем выбросил за дверь чугунный прут – с таким расчетом, чтобы тот упал на землю прямо за порогом. После чего снял с себя сюртук, бросил его прямо на пыльный пол, закатал рукава рубашки и, опустившись на корточки, стал изо всех сил тянуться к своей импровизированной пике.

2

Иванушке почудилось, что он протискивает руку в плотно сжатую пасть какого-то чудища. Ладонь купеческого сына ещё так-сяк пролезла в зазор, который имелся между дверью и притолокой. А вот предплечье просунулось едва до середины, когда застряло намертво. Ни туда, ни сюда. Ну, не был Иван Алтынов субтильным юношей, что уж там говорить. И теперь его правую руку будто сдавили тугие челюсти, полные мелких острых зубов: дверь склепа – по всему её ребру – покрывали отколовшиеся щепки. После того, как здесь бесчинствовали ходячие мертвецы, поднятые из могил Валерьяном Эзоповым, никто так и не привёл её в порядок. Для этого дверь требовалось как минимум отпереть, а никому, кроме самого Ивана, такое оказалось не под силу.

Впрочем, купеческий сын всё-таки сумел подобрать с земли чугунную пику. И, кое-как перехватив её, попытался острым наконечником дотянуться до ствола упавшей липы – оттолкнуть его от двери ещё хоть чуть-чуть. Чтобы можно было просунуться в проём, не рискуя содрать себе кожу до самого мяса.

На вид представлялось, что упавшее (обрушенное дедулей) дерево находится совсем близко. И чугунный прут вот-вот коснется его. Иван стал протискивать руку дальше, и от натуги у него даже в висках заломило. Он буквально услышал, как на его предплечье лопается кожа, и ощутил как щепки (зубы) врезаются в его плоть. И край двери, и притолока окрасились в алый цвет. А Зина за спиной у Ивана испуганно ойкнула: явно увидела, как он раскровенил себе всю руку. Но зато его рука, повлажневшая от крови, продвинулась вперёд ещё на пару вершков. И наконечник пики коснулся ребристой сухой коры старой липы.

Вот только – остриё не могло упереться в древесину как следует: лишь царапало поваленный ствол. Сдвинуть тяжеленное дерево с места не получалось, хоть убей.

Иванушка застонал, но не от боли – от разочарования. И снова попробовал протолкнуть руку за дверь. Ему показалось вначале: это получается! Но тут он со всего маху треснулся правым локтем об угол дверного косяка.

От жгучего, ошеломляющего прострела у купеческого сына запрыгали искры перед глазами. И он, зажмурившись, стиснул зубы так, что заскрипела эмаль: боялся напугать Зину своим криком. Иванушке почудилось: на мгновение или два он лишился чувств. А когда он снова открыл глаза, то решил: его обморок всё ещё длится. Поскольку видел он теперь перед собой вовсе не Духовской погост. И не упавшее дерево. Картина ему предстала совершенно иная.

3

Иванушка стоял прямо перед окном в какой-то просторной горнице, и в спину ему били солнечные лучи. Он даже видел сероватую смутную тень, лежавшую на полу: свою собственную. Но, конечно, ясным днём тени этой надлежало бы оказаться куда более отчетливой. Да и его самого никак нельзя было бы не заметить, если его фигура возвышалась на фоне оконного проёма. Но вот, поди ж ты: два человека, которые в этой горнице беседовали, Ивана, что называется, в упор не видели. Хотя на окно время от времени поглядывали!

«Я стал невидим в солнечном свете!» – Купеческий сын издал мысленный нервический смешок.

И тут же в голове у него раздался голос, который он никогда не смог бы забыть. «Тебя там сейчас нет, Ванятка, – произнес Кузьма Петрович Алтынов. – Но тебе нужно смотреть во все глаза, а главное – слушать, что эти двое говорят! Тот, кто постарше – это князь Михайло Дмитриевич Гагарин. А паренёк – его молодой управляющий из Казанского: Востриков Алексей. Они оба – наши с тобой предки».

И купеческий сын наконец-то вслушался в то, о чем говорили эти два человека, оба – облаченное в платье петровской эпохи. Один – уже немолодой, грузный, в летнем кафтане с золотым шитьем и в напудренном парике, завитки которого спускались ему ниже плеч. Другой – не старше восемнадцати лет на вид, облаченный в лёгкий камзол, светловолосый и голубоглазый. Чем-то он неуловимо походил на самого Иванушку, но рост имел средний и был заметно тоньше в кости. Пожалуй, ему-то не составило бы труда просунуть руку и в самую узкую щель! Князь сидел в кресле за столом, заваленном бумагами, а молодой человек стоял перед ним – в довольно небрежной позе: выставив вперёд согнутую в колене ногу в ботфорте.

– Мне передали бумаги, который ты прятал в своей комнате – даже тайник для них оборудовал! Неужто и впрямь надеялся что-то укрыть от меня в моём же собственном доме? – Князь смотрел на Алексея Вострикова так пристально, как если бы взглядом хотел прожечь в нём дыру.

Но юноша, похоже, не собирался опускать глаза: стоять перед проклятым князем, потупившись. И глядел на собеседника с демонстративно вежливым, выжидательным выражением. Михайло Дмитриевич выждал с минуту, но потом, поняв, что его управляющий ничего не скажет, продолжил сам:

– Я показал бумаги твои одному знающему человеку, и он, вообрази себе, сказал, что писаны они не кем-нибудь, а знаменитым аглицким натурфилософом – господином Невтоном.

– Ньютоном. – Юноша будто и не понимал, что поправлять князя ему уж всяко не стоит.

– Что-что? – переспросил Михайло Дмитриевич.

– Правильно называть сего учёного мужа – Ньютон. Так произносится по-аглицки, хотя латинскими буквами пишется иначе.

– Так ты что же, – князь в удивлением выгнул одну бровь, – по-аглицки разумеешь?

– Just a litle[23]23
  Совсем чуть-чуть (англ.).


[Закрыть]. – Алексей чуть развел большой и указательный пальцы правой руки, показывая, сколь невелики его познания в английской языке. – По-немецки и по-французски разумею много лучше.

Иванушка даже не удивился, когда уловил в его голосе легкий оттенок тщеславия. Молодой управляющий, которого князь прислал на смену тому, кого загрызли волки, явно знал себе цену. И прибедняться не собирался.

Михайло Дмитриевич покачал головой – то ли в сомнении, то ли в восхищении.

– И ты ведаешь, о чём в тех бумагах писано? – спросил он.

Алексей вздохнул, чуть поморщился и поглядел в сторону окна – возле которого стоял невидимый для него наблюдатель. И во взгляде молодого управляющего Иван Алтынов прочёл: тот понимает, что изворачиваться и наводить тень на плетень нет никакого смысла. Таинственные документы Исаака Ньютона оказались в руках у князя. А сам он, Алексей Востриков, находился…

Иванушка обернулся, чтобы проверить свою догадку, и коротко кивнул самому себе. За окном виделось Старое село – ещё не постаревшее: с крепкими домами, с частоколом по периметру, со смотровой вышкой на небольшом отдалении. И тёмной громадой возвышался за частоколом Духов лес. Можно было не сомневаться: они все находятся сейчас в княжеском тереме, от которого теперь в заброшенном селе остались одни руины. Как-никак, полтора века минуло!

А молодой управляющий между тем снова перевёл взгляд на князя, ответил:

– Я слышал, будто те записи содержат в себе секрет получения вещества, которое именуют lapis philosophorum – философский камень. Но правда сие или вымысел – сказать не могу. Познаний в алхимии не имею. К большому сожалению.

Князь глядел на него изучающе минуты полторы или две. А потом промолвил – и его довольная улыбка поначалу удивила Иванушку:

– Вижу, ты и вправду – внук мой. Настасья не соврала о тебе. Да и лицом ты пошёл в нашу породу. Ты ведь в Москве вырос, верно?

Для Алексея Вострикова слова князя об и родстве явно не стали откровением. И молодой управляющий лишь кивнул:

– Да, в Москве.

Он снова поглядел в сторону окна, и купеческому сыну показалось: юноша не очень понимает, к чему клонит его новообретённый дед? Выражение Алёшиного лица было слегка озадаченным. И только потом, когда Алёша перевёл взгляд на смутную тень у Иванушки под ногами, тот понял: княжеский управляющий ощущает его присутствие! Ну, или, по крайней мере, чувствует: что-то непостижимое сейчас происходит.

– Ну, тогда, – проговорил между тем князь Гагарин, – надобно тебе в Москву вернуться. Дабы самому доискаться до истины. И, разумеется, поделиться со мной, когда ты это сделаешь. – Он ухмыльнулся. – А тут, в Казанском, тем более делать нечего! Ты ведь сам настаивал, чтобы я отселил отсюда всех своих крестьян. И я, заметь, с твоими доводами согласился. Так что тебе негоже артачиться! Ведь это твоими усилиями сельцо моё обезлюдело. – И он тоже поглядел в сторону окна, возле которого стоял Иванушка; но – явно ничего необычного не уловил.

Вот теперь молодой управляющий впервые за всё время выказал беспокойство.

– Я не могу вернуться! – быстро произнёс он, и по лицу его пробежала тень. – Вы и сами это знаете. Вам известно, что я не ради денег поступил к вам на службу. Деньги у меня имеются. Я… скажем так: получил наследство. От того же самого лица, которому прежде принадлежал секретный архив Исаака Ньютона.

– А, ну да! – Князь осклабился. – Не было ни гроша, да вдруг – алтын! И ты намекал, что твоего благодетеля облыжно обвинили в причастности к глебовскому делу[24]24
  Подробнее об этих событиях читайте в повести «Дом чернокнижника»: /work/210848


[Закрыть]. Так что и тебя могли замести. А здесь, в окрестностях Живогорска, никто тебя искать не стал бы. Но сколько времени прошло, как ты сбежал из Первопрестольного града? Четыре года? Больше? Тебя никто и не опознает: лицом ты наверняка переменился. И ты можешь взять себе иное прозвание! Разве тебе обязательно говорить всем, что ты – Алексей Востриков?

Даже Иванушке было понятно: князь не примет в расчет никаких возражений своего незаконного внука. Но главное – при взгляде на молодого управляющего купеческий сын уразумел: и сам Алексей не сможет отказаться от предложения Михайлы Дмитриевича, чем бы оно ни обернулось. Хочется ему снова попасть в Москву, да ещё как!

– В Немецкой слободе, – продолжал тем временем князь, – живет один старый саксонец. Аптеку там держит. Но за глаза о нём все говорят: он алхимик и оккультист. Это значит…

– Я знаю, – тотчас сказал Алеша, – это значит, что он сведущ в тайных знаниях.

– Точно! – Князь кивнул и расплылся в улыбке, напоминавшей волчий оскал. – Я с нарочным послал ему бумаги, которые ты унаследовал. Сам он их расшифровать не сумел, но сказал: в книгах, что у него имеются, может найтись ключ к этому шифру. Вот только заняться его поисками он не может: зрение ослабело. Однако, сдаётся мне, такая задача будет по силам тому, кого он примет к себе в обучение. Я приготовил тебе рекомендательное письмо к нему.

И с этими словами князь протянул юноше квадратный конверт, на котором уже красовалась тёмно-красная сургучная печать с гербом Гагариных. Как видно, Михайло Дмитриевич ни минуты не сомневался, что внук примет его предложение. Но Алеша долю секунды всё-таки поколебался, прежде чем протянул руку, взял у своего деда конверт и опустил в карман камзола.

– Карета тебя уже ждёт: поедешь в Москву так, будто ты и вправду – княжич! – И Михайло Дмитриевич взмахом руки показал юноше: ступай прочь!

Сердечно попрощаться с внуком ему и в голову не пришло. Да и сколько у него их было – таких бастардов: и детей, и внуков?

И Алёша в самом деле сделал несколько шагов к дверям горницы. Но в шаге от порога вдруг остановился – повернулся к Михайле Дмитриевичу.

– Да, совсем забыл вам сказать! – Юноша даже по лбу себя хлопнул, сетуя на свою забывчивость; Иванушка сразу понял: для своего деда он приготовил пилюлю. – Я ведь тоже встречался со своей бабкой Настасьей: она приезжала ко мне сюда, пока вы отсутствовали. И она, между прочим, рассказала мне, как закончила свою жизнь её сестра Елена. И чего она пожелала всем вашим потомкам. А, стало быть, и мне тоже.

У князя лицо сделалось белым, как ножка гриба-боровика. И он уставился на внука с таким выражением, будто ожидал: тот сию минуту, на его глазах, перекинется в волкулака. А княжеский внук с невозмутимым выражением продолжил говорить:

– Однако у моей бабки Настасьи имеются особые дарования, о которых вы, я полагаю, ничего не знали. Так что она меня успокоила – сказала: наш с нею общий дар лишит проклятие её сестры силы. На меня и моих потомков оно не подействует.

Даже Иван услышал вздох облегчения, который испустил Михайло Дмитриевич. Но его внук свою речь ещё не завершил:

– А ещё бабка меня предупредила: в её роду, начиная с неё самой, будут рождаться дети с колдовским даром. Только передаваться он будет через поколение: от бабок и дедов станет переходить к внукам. Так что у меня к вам, княже, будет сугубая просьба: держите сие в памяти!

Михайло Дмитриевич открыл было рот – явно собрался что-то сказать. Но – так и закрыл его, не произнеся ни слова. Лишь кинул взгляд в окно. Иван понял, что на солнце прямо сейчас набежала туча: даже смутной своей тени он больше не видел на полу перед собой. И вдали отчётливо погромыхивало: приближалась гроза.

Алексей ещё постоял около двери – словно ждал: не надумает ли его дед хоть что-то выговорить? А потом чуть улыбнулся – как будто даже примирительно:

– Ну, а совет ваш я приму к сведению! Как вы там сказали: не было ни гроша, да вдруг алтын? Что же, вот я и возьму себе новое прозвание: будут впредь именовать себя Алтыновым. И все потомки мои станут прозываться так же.

Юноша отдал короткий поклон, распахнул дверь и вышел из горницы, где князь Гагарин так и остался в безмолвии сидеть за столом.

4

Иванушка с силой втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Правый локоть у него адски болел, Зина и доктор что-то встревожено спрашивали, но купеческого сына сейчас лишь одно занимало: он вновь видел перед собой поврежденный ураганом Духовской погост, а не княжий терем в Казанском. А правая его рука, хоть и в кровь изодранная, по-прежнему сжимала чугунный прут.

– Ванечка, Ванечка! – Зина схватила его за плечо. – Если ты можешь – поспеши! Николай Павлович… в смысле – волкулак… как-то очень уж беспокоен! Ты ведь уже дал ему задание, и что будет, если выполнить его он не сможет?

Иванушка ничего ей не ответил: прижался лицом к просвету меду дверью и косяком. И всё своё внимание сосредоточил на острие чугунной пики, с которого осыпались уже все кристаллы нитрата серебра. Напрягая силы, купеческий сын снова попробовал толкнул этой железякой древесный ствол. И – опять без всякого успеха. Чугунный наконечник только выбивал труху из сухой коры.

А затем кое-что произошло.

«Не глупи… – будто издали услышал Иван голос деда; а потом уже другой голос – молодой и бодрый – произнёс: – Колдовской дар передаётся через поколение!»

Купеческий сын подумал сперва: то отдаются у него в ушах слова Алексея Вострикова, решившего взять себе прозвание Алтынов. А потом до Иванушки дошло: слова эти мысленно выговорил он сам!

Он вспомнил, как некоторое время назад его дед Кузьма Петрович устроил левитацию Эрику Рыжему: удерживал котофея в воздухе, чтобы тот с размаху не врезался в дерево. Воссоздал в голове нынешнюю картину: как дедуля всего лишь повёл рукой – после чего полтора десятка волкулаков повисли на ветках, будто рождественские игрушки. И – купеческий сын совсем немного подтолкнул чугунное орудие вперёд. Не рукой; из руки Ивана Алтынова импровизированная пика вырвалась, будто змея в броске.

А в следующий миг тяжеленное дерево, перегораживавшее вход в погребальницу, откатилось далеко в сторону – вместе с прутом из кладбищенской ограды, который глубоко вонзился в него сбоку.

Глава 25. Тетрадь Марии Добротиной

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1720-е годы

1

«Всё-таки хорошо, что Парнасов за мной увязался! – мысленно усмехнулся Иван. – Будто предощутил эскулап, что его услуги сегодня потребуются».

Павел же Антонович накладывал тем временем бинтовую повязку на ободранную правую руку Иванушки. Действовал он быстро и ловко, но купеческий сын всё равно был как на иголках: чёрный с проседью волк метался, всё время норовил выскочить за порог склепа, и от нетерпения даже тихонько поскуливал. То есть, пока что выказывал полный энтузиазм и готовность услужить. Вот только – неясно было, сколько времени его услужливость продлится.

Ни доктор, ни Зина явно не уразумели, каким образом Иван освободил выход из погребальницы. Оба они наверняка считали, что ему удалось отодвинуть дерево при помощи чугунного прута. Да и что ещё они могли бы подумать?

Теперь этот прут лежал у ног Ивана, и волкулак больше от чугунного орудия не шарахался: все кристаллы ляписа осыпались с наконечника чёрной пики. А у доктора осталось так мало этого вещества в запасе, что купеческий сын решил: нужно приберечь толику его на самый крайний случай.

– Я мог бы втереть рукой весь нитрат серебра, какой есть, в самое остриё этой пики, – предложил доктор, вытаскивая из саквояжа защитные каучуковые перчатки. – Мне хватило бы того, что осталось.

Но Иван сказал, что делать этого не нужно. У Зины имелся пистолет с серебряной пулей. Да и у него самого, как оказалось, тоже кое-что имелось. Только вот Иванушка и самому себе не мог бы сказать: радовал его этот нежданный дедулин подарок или до чертиков пугал? Он избегал смотреть на свою невесту и на доктора, опасаясь, что взгляд выдаст его: они догадаются, какое смятение он ощущает. И делал вид, что глядит на чёрного волкулака, который крутился возле прикрытой Иваном двери, явно спеша попасть наружу. «Я скажу обо всём Зине, – решил Иванушка. – Уж она-то должна меня понять!.. Но сперва нам нужно отыскать её папеньку».

И, как только Павел Антонович закончил делать ему перевязку, купеческий сын торопливо опустил рукав рубашки, натянул сюртук и обратился к своим спутникам:

– Выходим! – А затем преспокойно потрепал волкулака по холке: – Веди нас, дружище!

Он подхватил с полу чугунный прут и сумку, где лежал револьвер; Парнасов быстро застегнул свой саквояж и взял его под мышку; Зина снова взяла в руки пистолет господина Полугарского, заряженный серебряный пулей. И, едва Иван распахнул дверь погребальницы, сам господин Полугарский – перемещавшийся теперь на четырёх лапах – выскочил наружу. А за ним поспешили и те, кто ходил на двух ногах.

2

Татьяна Дмитриевна Алтынова знала, что нужно поторопиться с изучением обнаруженной в епитрахили тетради. Так что теперь сосредоточенно прочитывала – листок за листком – записки Марии Добротиной. И время от времени издавала такие громкие изумленные возгласы, что Эрик, дремавший с нею рядом на кухне охотничьего дома, вскидывал остроухую башку и бросал на женщину изумленные взгляды. Но, впрочем, тут же снова погружался в дремоту. Рыжий зверь явно слишком сильно вымотался за последние дни, чтобы обращать внимание на нервическую экзальтацию матушки своего хозяина.

«Долгое время я не могла взять в толк, каким образом Ангел сумел выжить после того как прыгнул в колодец, – читала Татьяна Алтынова витиевато выписанные сроки. – Однако ясно было: он смог не только обвести вокруг пальца княжью челядь и сбежать из села, но и воротиться обратно. Ему потребно было беспременно оказаться в наших краях! Ибо Ангел этот каким-то образом проведал: используя воду из колодца близ Казанского, можно и не убивать волков, чтобы поддерживать в себе неувядающую молодость. Да, волки ему, как и прежде, требовались. Но только ненастоящие, а оборотни-волкулаки.

Вода в колодце, который кощунственно назвали Колодцем Ангела, действовала так, что для омоложения достаточно притапливать в ней волкулаков и лить эту воду на себя. Ооборотни не захлебывались до конца, а только возвращались в человеческий облик, и их можно было откачать. Но волкулаков Ангелу требовалось много. Он делал пробы и пришёл к выводу: каждого из этих несчастных можно было использовать лишь по одному разу на протяжении одного лунного цикла. Если чаще – они просто погибали, и никакого омоложения не получалось.

Поэтому-то Ангел и поселился в Живогорске. Обретался там, почти не таясь. Ведь в городе никто его не знал в лицо. А князь Гагарин и почти все жители Казанского к тому времени уже отбыли из здешних мест. Так что опознать его никто не сумел бы. А те, кто о его деяниях знал – помалкивали.

Обо всём этом поведал мне Димитрий Добротин, мой злополучный брат. Который, между прочим, объяснил, почему волкулаки не бежали от этого Ангела, как чёрт от ладана, после первого же случая утопления и последующего возвращения к жизни. Оказалось, что своим волкулакам он обещал если уж не бессмертие, то очень долгую жизнь в человечьем обличье – поскольку все их раны и недуги будут чудесным образом исцеляться. А способствовать этому будет благодаря воде из колодца, который этот самый Ангел вырыл не где-нибудь, а на Духовском погосте. А потом спрятал так, что никто, кроме него самого, отыскать тот колодец не сумел бы. По крайней мере, сам Ангел считал так.

Действовала эта особая вода, только на нелюдей-волкулаков. Для обычного человека она была бесполезна. Вот потому-то, когда все жители, оставшиеся людьми, уже покинули Казанское, оборотни ещё обретались некоторое время в Духовом лесу.

Может, они никогда и не покинули бы здешние места, хоть батюшка мой и старался всеми силами им помочь: избавить их от бесовской порчи – навсегда вернуть им человеческий облик. Да и князь Михайло Дмитриевич Гагарин явно не желал, чтобы по вотчине его шастали колдуны и порожденные ими оборотни. Неспроста же он приказал похоронить казненную им ведьму особым образом: заложить её тело ракушками, являвшими собой маленькие вогнутые зеркальца, отражения в коих оказывались перевёрнутыми с ног на голову. Ведь существует поверье: любой чернокнижник, увидев себя в таком виде, утратит способность колдовать. Равно как и волкулак, чье отражением окажется перевёрнуто, тут же перекинется обратно: навсегда вернётся в человеческий облик. Как жаль, что батюшка мой в своё время этого не ведал!»

Дочитав до этого места, Татьяна Дмитриевна отложила тетрадь без обложки. И потянулась к серебряным столовым приборам, которые она давеча чистила, да так и оставила лежать на кухонном столе. Взяв большую ложку для супа, женщина повернула её к себе вогнутой стороной и, глянув на своё отражение, только хмыкнула. А потом, вернув серебряный предмет на прежнее место, стала читать дальше:

«Однако не это открытие, сделанное, увы, чересчур поздно, способствовало изгнанию волкулаков из окрестностей Живогорска.

Осенью 1725 года от Рождества Христова в здешние места вернулся человек, благодаря которому жители Казанского получили в свое время дозволение перебраться в иные места: молодой управляющий князя Гагарина. Бывший управляющий, говоря точнее. И теперь он выглядел и вёл так, что и его самого легко было принять за боярского сына.

Прямо в день приезда он пошел на Духовской погост и будто по волшебству сыскал там колодец, вырытый Ангелом. После чего нанял в Живогорске каменщиков и привел их на погост, где тотчас закипела работа. Так что месяца не прошло, как вокруг того самого колодца было выстроено небольшое, но весьма основательное здание с двускатной крышей. Оно походило на погребальницу, и многие удивились тогда: бывший управляющий был зело молод, чтобы так заботиться о месте будущего упокоения. А престарелых родственников у него, насколько все знали, не имелось. Однако разрешение на строительство он у епархии испросил, и сделал немалое пожертвование по случаю его получения. Так что придраться к нему никто не сумел бы.

А потом сей молодой господин, который стал называть себя Алексеем Алтыновым, купил себе в Живогорске хороший дом: бревенчатый, но зато в два этажа и весьма просторный. В первом этаже бывший княжий управляющий обустроил большую лавку, для которой нанял сразу двух приказчиков. И начал с большим успехом торговать разными сластями. Однако сам он туда заходил редко. И в Живогорске поговаривали: все дни напролет новоявленный купец проводит либо в Духовом лесу, либо на погосте, вблизи выстроенного им склепа.

А вскоре по городу поползли слухи, что замок на каменном склепе – заговоренный. И открыть его не мог никто, кроме самого господина Алтынова, даже имея при себе ключ. Равно как и взломать дверь погребальницы ни у кого не выходило. Об одном таком случае я знаю достоверно: на моих глазах тот самый Ангел пытался разрубить сию дверь топором. Я в те поры пряталась дни напролет за деревьями возле храма – караулила. Опасалась: как бы там, на погосте, не объявился мой брат Димитрий, которого батюшка мой с таким трудом исцелил от бесовской порчи. И трепетал при мысли, что Митенька снова пожелает стать подручным Ангела.

Так вот, я своими глазами видела, как за спиной у Ангела, орудовавшего топором, возник вдруг – словно ниоткуда – Алексей Алтынов. Он был при шпаге, и я думала: он сразу набросится на того, кто посягнул на его имущество. Про бывшего управляющего все говорили, что он человек не робкого десятка. Однако Алексей завёл сперва с Ангелом беседу, которую я, признаться, подслушала. А потому и смогла наконец-то узнать, что случилось в тот день, когда люди князя схватили ведьму и упустили её сообщника. Оказалось…»

Однако узнать, что там оказалось, Татьяна Дмитриевна не успела. Она увидела, как Эрик Рыжий, до этого безмятежно дремавший, вдруг вскочил на лапы. И, подбежав к окну, запрыгнул на подоконник, после чего издал протяжный басовитый вопль: ба-а-а-у!

А в следующий миг за окном возникла статная женская фигура, обладательницу которой маменька Ивана сразу же узнала. И радостно всплеснула руками:

– Ну, наконец-то Агриппина про меня вспомнила!

И только после этого Татьяна Дмитриевна заметила, что за спиной у её конфидентки маячит ещё одна фигура: мужская. А когда госпожа Алтынова припала к мутному стеклу и разглядела второго посетителя, то в очередной раз изумленно ахнула. Вместе с Агриппиной Ивановной к ней заявился в гости племянник её беглого любовника Петра Эзопова – Илюша Свистунов.

3

Отброшенное Иваном дерево находилось теперь саженях в четырёх от двери. И купеческий сын забеспокоился было, как бы его спутники не принялись расспрашивать: каким образом он сумел отодвинуть его так далеко, не выходя из погребальницы? Однако чёрный волк с такой скоростью припустил к кладбищенской ограде, что у спутников Ивана – даже если они что-то и заметили – времени на расспросы не осталось. Дай Бог было не отстать от чёрного зверя!

И угнаться за ним оказалось весьма непросто. Да, купеческий сын помнил, как волкулаки бешено мчались, нагоняя алтыновскую тройку в Духовом лесу. Но всё же Иванушка оказался не готов к тому, что пожилой господин Полугарский, обращённый волка, окажется столь быстроногим. Даже они с Зиной едва поспевали за ним. А доктор Парнасов – тот и вовсе очень быстро отстал. И только натужно отдувался где-то позади них. Да слышался ещё жалобный скулеж волкулаков, которых Кузьма Алтынов развесил по верхушкам деревьев. Зина, не останавливаясь, запрокинула голову – посмотрела на них.

– Если бы у нас было время, – слегка задыхаясь от быстрого бега, проговорила она, – мы могли бы их всех перестрелять серебряными пулями!

И она, чуть замедлив движение, вскинула пистолет – попытались прицелиться в одного из древесных волков.

– Нет, Зинуша! – Иван опустил её руку; он помнил, что рассказал ему доктор. – Нельзя их без разбору убивать! Среди них могут быть невинные жертвы – даже дети… Мы не можем угадать, кто из них есть кто.

А затем возникла и ещё одна вещь предугадать которую они не сумели.

Волкулак-Полугарский явно не знал о существовании той калитки, через которую проникли на погост Иванушка и Зина. Но – ему эта калитка и не нужна была, как выяснилось. Оборотень добежал до чугунной ограды и мигом ввинтился между её прутьями, оказавшись за пределами старого кладбища. А сопровождавшие его люди лишь застыли перед оградой в нелепых позах – словно играли в игру «замри-отомри».

– Сейчас сбежит! – ахнула Зина и всё-таки сдвинулась с места: подалась к черному зверю, подняла обе руки.

Ивану показалось: сейчас его невеста направит пистолет на помещика-волкулака. И он уже хотел крикнуть ей: «Не надо! Кто нас отведёт к твоему отцу, если ты выстрелишь?»

Однако купеческий сын ошибся: девушка, не выпуская заряженного пистолета, сложила руки перед грудью – в жесте мольбы. И произнесла фразу, которая явно поразила подоспевшего доктора: тот издал неуверенный смешок, как если бы решил, что слух обманывает его.