Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 153 (всего у книги 339 страниц)

Глава 17. Книга с другими символами

4 декабря 1939 года. Понедельник

Подмосковье. Москва

1

Берия положил на письменный стол Хозяина толстую книгу тёмно-вишневого цвета и раскрыл её на заранее заложенной странице. На одной из четырёх заложенных им страниц. Гербъ рода Веревкиныхъ было написано на ней поверху – со старорежимной орфографией. А под этой надписью красовалось изображение и самого герба: увенчанный короной щит со скрещенными ключом и стрелой.

Хозяин посмотрел сначала на Берию – длинным, цепким взглядом. И лишь после этого опустил глаза – стал изучать изображение, даже не присаживаясь за стол.

– И что ты хочешь мне этим сказать? – спросил он, наконец, снова переводя взгляд на посетителя. – Что наш Веревкин был дворянского происхождения? Считаешь, это имеет теперь хоть какое-то значение?

Берия ощутил, как большая капля пота потекла у него по переносице, пробираясь под зажимы пенсне. Но глаз от Хозяина он не отвел.

– Позвольте, товарищ Сталин, я покажу вам и всё остальное, – сказал он и раскрыл книгу на другой заложенной странице.

Там, судя по заголовку, был представлен герб рода Еремеевых: помещенные в поле щита корабль, якорь, скрещенные меч и бердыш, а также свернутый канат.

Сталин хмыкнул, но посмотрел на картинку с любопытством.

– На гербе Еремеевых изображена веревка – ты этим решил меня удивить? – Он снова тигриными своими глазами поглядел на наркома.

Но Берия, ни слова не говоря, раскрыл следующую заложенную страницу, надпись на которой сообщала, что здесь представлен герб рода Золотаревых. Изображение на щите являло собой белый четырёхконечный крест, под которым находились ключ и меч.

Сталин уселся-таки за стол, взял книгу в руки и не меньше минуты изучал изображение. А потом сам, не дожидаясь, когда это сделает Берия, раскрыл тёмно-вишневый том на последнем развороте с закладкой. После чего издал чуть слышный разочарованный вздох. Нарком понял: Хозяин ожидал увидеть там фамильный герб Топинских. Однако на той странице находился герб однофамильцев недавней жертвы, обнаруженной в Комаровском овраге: дворян Озеровых. И был это странный, диковинной формы крест – именно такой, какой оставлял на местах преступлений тот, чье дело вел сейчас проект «Ярополк». Точнее – вёл Николай Скрябин со своей следственной группой. Прежде чем ехать в Кунцево, нарком запросил материалы по этому делу. И потом по дороге, сидя в машине, изучил их все.

Хозяин захлопнул книгу и, чуть вскинув брови, посмотрел на Берию.

– Да, знаю, – поспешно произнес тот, – Озеров в нашу четверку не входил. Но как-то он с нею связан, тут сомнений быть не может. И все эти люди связаны между собой через свои... м-м-м... семейные узы.

– Возможно, Лаврентий, у тебя зрение острее, чем у меня. Я вот, в отличие от тебя, никакой связи между твоими закладками не углядел. Должно быть, из-за того, что пенсне не ношу.

Берия чуть перевёл дух: раз уж Хозяин решил пошутить, то, стало быть, его ярость начала сходить на нет.

– Эта связь в глаза не бросается, товарищ Сталин, однако она есть. И смысл её, думается, в двух символах: креста и ключа. Да, да, – Лаврентий Павлович поспешно закивал, видя, что Хозяин хочет ему возразить, – в гербе Еремеевых эти символы явственно не просматриваются. Но скрещенные меч и бердыш тоже можно трактовать как крест. А якорь – как аналог ключа, только морского.

– Ты уже допросил Резонова – главу «Ярополка»?

Хозяин сменил тему так внезапно, что Берия удивленно сморгнул и ответил не сразу – секунды через три-четыре:

– Ещё нет, товарищ Сталин.

Он чуть было не прибавил: «Вы меня вызвали раньше, чем я успел это сделать», да вовремя прикусил язык. На неумышленную дерзость Хозяин мог бы разозлиться не меньше – а, может, и больше! – чем на преднамеренную.

– Так езжай в Москву и займись этим! Раз уж он когда-то назвал три фамилии отсюда, – Сталин постучал согнутыми пальцами левой руки по обложке гербовника, – то сможет твоё предположение подтвердить или опровергнуть.

– А как быть со следственной группой Скрябина, для которой Резонов запрашивал доступ в «Зубалово-4»?

Берии почудилось, что Хозяин испытал мгновенное колебание, прежде чем ответил:

– Их тоже взять под арест. Всех. А Скрябина доставить сюда.

2

Валентин Сергеевич Смышляев, известный теперь как руководитель проекта «Ярополк» Резонов, ощущал, к собственному удивлению, отнюдь не страх. Сидя в одиночной камере во внутренней тюрьме НКВД (такой же, в какую поместили Родионова, насколько Валентину Сергеевичу было известно), шеф «Ярополка» ощущал, как сердце его бешено колотится, а по телу то и дело пробегает волнами жар. Он опустился было на кровать, но не смог и минуты усидеть на месте. И теперь мерил шагами своё узилище, ломая руки и хрустя костяшками пальцев. Причём ему, человеку, напрочь лишенному жестокости, представлялось, что хруст издают не его суставы, а шейные позвонки Лаврентия Берии, которые он, Смышляев, переламывает собственными руками.

Часов на узнике не было: их отобрали вместе с другими его личными вещами. Но с момента его ареста явно прошло несколько часов – в камеру сквозь зарешеченное окошко уже просачивалось пасмурное утро. И, только встретив рассвет, Валентин Сергеевич уразумел, что он ощущает: всепоглощающий, жгучий, доводящий до скрежета зубовного, гнев. Он, шеф «Ярополка», торчал сейчас здесь, под замком. Да что там: теперь весь проект почти наверняка попал под удар – оказался выведен из игры. А палач-имитатор – спасибо Лаврентию Павловичу! – разгуливал себе по Москве, выбирая следующую жертву. Возможно, он уже её выбрал. И прямо сейчас...

Смышляев пытался представить себе, какую именно казнь имитатор решит инсценировать на сей раз. Заколет кого-нибудь подобием алебарды на Дмитровском шоссе, воспроизводя расправу над Лжедмитрием? Или организует ещё один расстрел, скажем, на Ухтомской улице – копируя казнь героя революции 1905 года Алексея Ухтомского, о котором давеча вспоминал Скрябин? Валентин Сергеевич, пожалуй, и что-нибудь пострашнее вообразил бы себе, да в этот момент раздался скрежет поворачиваемого в замке ключа, а затем стальная дверь камеры распахнулась.

Узник мгновенно спрятал руки за спину, как только увидел, кто переступил порог. Вошедший – человек в пенсне – не должен был заметить его сжавшиеся в кулаки пальцы. Бывший актёр Смышляев понял, что ему нужно сыграть сейчас самую важную роль в своей жизни. И это не может быть роль разгневанного человека.

Валентин Сергеевич застыл на месте – будто обратился в соляной столп при виде вошедшего. И безмолвно взирал на него, часто моргая и хватая ртом воздух. Дышал он тяжело, и при этом так скукожился, что плечи его сделались вдвое уже, чем были в действительности. А потом, с усилием разжав стиснутые в кулаки пальцы, он сунул руки под мышки – как бы обнял сам себя.

Берия кинул на узника быстрый взгляд, и довольная улыбка зазмеилась у него на губах.

– Зря вы так пугаетесь, товарищ Резонов, – выговорил он со своим знаменитым менгрельским акцентом. – Иосиф Виссарионович распорядился на ваш счёт: пока не применять к вам особые меры воздействия. Он уверен: вы и без того разоружитесь перед нами. Окажете следствию полное содействие.

Смышляев незаметно перевёл дух. И даже не из-за того, что «особые меры» к нему решили не применять – пока, как не преминул отметить Берия. Шеф «Ярополка» опасался: не переигрывает ли он? Не пережимает ли, симулируя страх? Но Берия явно опытным театралом не был: всё принял за чистую монету.

– Я не понимаю... – Голос Валентина Сергеевича задрожал, и он на пару секунд прикрыл глаза – как бы собираясь с силами, лишь потом закончил фразу: – Я не понимаю, о каком именно следствии идёт речь.

И вновь Лаврентий Павлович никакого наигрыша не заметил. Да Смышляев на сей раз почти что и не играл. У него возникла догадка – ещё тогда, когда несколько часов назад к нему в кабинет ввалились без доклада трое наркомвнудельцев; и тот из них, кто состоял в звании старшего лейтенанта госбезопасности (прямо как Скрябин!), приказал: «Следуйте за нами». Ясно было, что катастрофа разразилась из-за того, что он, Смышляев, запросил незадолго до этого доступ в «Зубалово-4». Шеф «Ярополка» подозревал даже: фраза о Зубалове оказалась в тетради Родионова не случайно. Что, если проштрафившийся капитан госбезопасности сам внёс её туда – в смысле, без всякого спиритического автоматического письма. С какой целью? Да кто же его знает! Но следствие...

Впрочем, Берия явно не планировал оставлять его в неведении. Подойдя к письменному столу – невиданная вещь для тюремной камеры! – нарком положил на него картонную папку с тесемками, которую принёс с собой. И, вытащив из неё какой-то фотоснимок, издалека показал его Смышляеву – словно бы приглашая того подойти поближе: рассмотреть всё как следует.

Валентин Сергеевич, изображая, что колени его не гнутся, сделал к столу два неловких шага. И по пути не забыл налететь на стул – едва не повалил его. Мебель-то в этой камере к полу не привинтили! Однако весь наигрыш мгновенно сошел с бывшего актёра и режиссёра, когда он увидел, что за снимок ему решил продемонстрировать Берия.

3

На фотографии был запечатлен глубокий, с обрывистыми краями, ров, что окружал видневшееся на заднем плане псевдоготическое имение. Валентин Сергеевич узнал это место, хоть посещал всего раз – когда с труппой своего театра давал выездной спектакль для членов правительства. Снимок сделали в бывшей вотчине нефтепромышленника Зубалова, ставшей впоследствии Дальней дачей товарища Сталина. Дачей, которую тот перестал посещать после смерти своей жены Надежды. Видно, чересчур многое там напоминало ему о ней. И подле замкового рва, на мокром снегу и сам вымокший до нитки, лежал мужчина: с безжизненно запрокинутой головой и с кровавой раной на шее. То был предшественник Валентина Сергеевича на посту руководителя «Ярополка»: Глеб Иванович Бокий, собственной персоной.

А понизу снимка на фотобумаге виднелась рукописная надпись – дата: 4/XII.1939 г.

– Выходит, Бокий был жив вплоть до сегодняшнего дня... – прошептал Смышляев; и этот шепот уже не был отрепетированным атрибутом страха.

А Берия не собирался ограничиваться одной фотографией: принялся выкладывать на стол новые снимки. Вглядываясь в них, Валентин Сергеевич изо всех сил ухватился за спинку стоявшего рядом стула – даже костяшки пальцев побелели. Жертвы: чудовищные, с обезображенными лицами и размозженными головами – представали перед ним, будто в инфернальной портретной галерее. И даже искаженные смертью черты не мешали ему их узнавать. Да кто угодно их узнал бы – любой гражданин Союза ССР!

Взять хотя бы ту фотографию, на которой запечатлели лежавшего на кровати мужчину: лет пятидесяти на вид, с черной кровавой раной на проломленном виске. То был Николай Иванович Бухарин: человек, который показывал всем свою паркеровскую ручку и говорил, что именно ею он написал Конституцию СССР. Ту самую, дату принятия которой советскому народу предстояло отмечать завтра, пятого декабря.

И поражало даже не то, что убийца явно застиг Николая Бухарина во сне. Поражало другое: застиг он его в постели минувшей ночью. Тогда как официально творец советской Конституции и любимец самого Ленина был расстрелян ещё в марте 1938 года.

На другом снимке Смышляев увидел Льва Каменева, бывшего зампреда Совнаркома и члена Политбюро. Его и вовсе должны были расстрелять ещё в августе 1936-го, вместе с его сподвижником Григорием Зиновьевым. Который когда-то, вскоре после смерти Ленина, чуть было не стал генсеком партии вместо товарища Сталина. Фигуранты открытого процесса по делу Троцкистско-Зиновьевского центра, они, оказывается, стали не прахом в общей могиле на Донском кладбище, а дачными гостями своего заклятого врага!

Каменев лежал на подушке лицом вниз, свесив одну руку с кровати; убийца размозжил ему затылок. А Зиновьев, похоже, пробудился в самый последний момент: пытался закрываться ладонью. И в итоге получил в лицо удар такой силы, что фаланги его пальцев оказались внутри правой глазницы, обращённой в дыру с оскольчатыми краями.

У Берии имелись с собой и другие снимки. Но он, похоже, решил ограничиться уже показанными: закрыл папку, придавил её к столу обеими руками.

– Догадываетесь, кто с ними так обошелся? – спросил он.

Но, возможно, Валентину Сергеевичу только показалось, что это был вопрос. Бывший актёр и режиссёр до крови прикусил изнутри щеку, чтобы привести себя в чувство, и, лишь ощутив во рту отрезвляющий солоноватый вкус, выговорил:

– Какой ужас!.. – Ему даже не пришлось искусственно добавлять дрожи в свой голос: он, Валентин Смышляев, и вправду был потрясен. – Но, если это совершил подозреваемый по одному из дел «Ярополка», я ни в коем случае не должен оставаться здесь. Никак я не смогу помочь следствию, если буду сидеть сложа руки!..

Берия поглядел на него сквозь пенсне – взглядом долгим, нехорошим. Потом сказал:

– К произошедшему точно имеет отношение проект «Ярополк». Да ведь вы и сами это знаете. Правда, товарищ Резонов?

На слове «товарищ» он не только сделал ударение – он ещё и выдержал небольшую паузу, прежде чем произнести его. И Валентин Сергеевич, человек театра, отлично смысл этой паузы уловил.

– Вы правы. – Смышляев прерывисто вздохнул, а потом провёл по лбу дрожащей рукой, изображая, что стирает пот; игра увлекла его так сильно, как он и сам от себя не ожидал – игра гибельная, но оттого словно бы ещё более упоительная. – Преступник, которого мы ищем, состоял когда-то в числе сотрудников «Ярополка». И произошедшее – скорее всего, его рук дело.

– Ну, наконец-то! – Берия ухмыльнулся. – Вы вспомнили про четверку ваших протеже! Но Топинский уже мертв. Залотарев пропал. Так кто же остаётся? Еремеев? Веревкин?

На сей раз Валентин Сергеевич удивился настолько, что ничего играть ему уже и не понадобилось.

– Моих – протеже? – переспросил он и сделал шаг к наркому, думая, что ослышался.

– Так вы и вправду не помните... – протянул Берия, то ли изумленный, то ли довольный этим открытием. – Товарищ Сталин меня предупредил, что вы порой забываете о ваших... как бы это сказать: озарениях. Может, если бы вы помнили о них, то и со Скрябиным поделились бы кое-какими сведениями... А непохоже, что вы это сделали.

И Смышляев понял: вот он – тот момент, ради которого он всю свою игру и затеял. Не имело теперь значения, о чем он позабыл и чего не сказал Николаю Скрябину. Важно было только, что он скажет сейчас. И поверит ли его словам нарком внутренних дел Лаврентий Берия.

– Я должен вам признаться. – Валентин Сергеевич откашлялся, как бы прочищая горло. – Я изначально допустил ошибку, когда давал задание следственной группе Скрябина. Я считал: преступник, которого мы ищем – душевнобольной человек, действия которого невозможно предсказать. А Скрябин безуспешно пытался меня уверить, что в его безумии есть своя система – если вы понимаете, о чем я.

Берия, похоже, понял: с «Гамлетом» он был знаком. И, услышав шекспировскую строку, поджал губы и сощурился так, что его глаза за стеклами пенсне стали походить на обметанные чёрными нитками петли для пуговиц.

– То есть, Скрябин не сумел в этом деле разобраться, потому что вы его сбили с толку своими предположениями?

Валентин Сергеевич опустил взгляд, потом низко наклонил голову, и лишь после этого произнес:

– Я готов разоружиться и признать свою вину. Но ради нашего общего дела прошу вас разрешить группе Скрябина продолжить это расследование самостоятельно, без моего участия. А я, в свою очередь, готов немедленно дать полные письменные показания о том, каким образом я навредил этому расследованию. Можно сказать, саботировал его.

Берия хмыкнул, что-то беззвучно прошептал, а потом снова раскрыл картонную папку. И на сей раз вытащил из-под фотографий небольшой листок бумаги – вырванную из какого-то блокнота страницу.

– Боюсь, – нарком осклабился, – вы со своей просьбой несколько запоздали. Два часа назад наши сотрудники побывали на квартире Скрябина. В замке входной двери находился ключ, но самого старшего лейтенанта госбезопасности дома не оказалось. А вместе с ним, представьте себе, пропала половина книг из его личного собрания. И явно пропали какие-то важные для него предметы – на полках остались следы в тех местах, где они стояли. Даже кот Скрябина, о котором в вашем «Ярополке» все знают – и тот пропал. Зато наши сотрудники нашли на кухонном столе вот это. – И он повернул страницу из блокнота так, чтобы Валентин Сергеевич мог её разглядеть, не беря в руки.

На листке бумаги красивым твердым почерком Николая Скрябина было выведено всего одно предложение:

Мы сможем распутать это дело, только оставаясь на свободе.

От неимоверного облегчения у Смышляева подкосились ноги, и он почти что рухнул на стул. А Берия тем временем продолжил говорить, так и держа страничку из блокнота на вытянутой руке:

– Мы отправили группу наркомвнудельцев на квартиру Михаила Кедрова, но и его тоже на месте не обнаружили. Мы отправили наряд к Самсону Давыденко – с тем же результатом. И даже вашей новой сотрудницы Рязанцевой дома не оказалось – равно как и почти всех её личных вещей. Так что вопрос возникает один: каким таким способом вы, гражданин Резонов, сумели их всех предупредить?

Глава 18. Белый король

4 декабря 1939 года. Понедельник

Москва. Подмосковье

1

Ларе повезло в одном: готовясь переезжать к Николаю, она заранее уложила почти все свои личные вещи в два больших чемодана. Так что, когда в ночь на понедельник к ней на квартиру нагрянул Миша Кедров и сказал, что нужно рвать когти (он сказал именно так – шокировав девушку и напугав до чертиков), ей оставалось только одеться и уйти из дому с этими чемоданами. Один из них сразу взял Михаил, а второй у Лары забрал возле дверей подъезда Самсон Давыденко, дожидавшийся на улице.

– Пока всё спокойно, – быстро проговорил он. – Уходим!

И они втроём чуть ли не бегом припустили по пустынной в ночной час Моховой улице в сторону Герцена. Там, по словам Кедрова, в одном из старинных особняков находилась неприметная дворницкая квартирка, которую Николай Скрябин ещё несколько лет назад приспособил под своё секретное убежище.

– Да что случилось-то? – чуть задыхаясь от быстрой ходьбы, спросила Лара.

И Михаил ей всё объяснил.

А теперь на этой крохотной конспиративной квартире они собрались вчетвером – впятером, если считать Вальмона, которого хозяин притащил сюда в корзинке. Помимо того, Ларин жених принёс с собой тяжеленный рюкзак, набитый книгами, артефактами и одеждой, а заодно и большую хозяйственную сумку с провизией. Впрочем, здесь же, на этой квартире, имелся ещё и немалый запас консервов, чая, сахара, макарон и ещё всякой всячины. По всему выходило, что Николай никогда не сбрасывал со счетов вероятность того, что ему придётся перейти на нелегальное положение.

Секретное убежище Скрябина представляло собой бывшее жилище московского дворника – с выходом не на площадку первого этажа подъезда, а в подворотню дома. И туда же смотрело единственное имевшееся в квартире оконце. Находившееся в крохотной кухоньке, оно было сплошь заклеено старыми газетами. Помимо кухни, в квартире имелась ещё уборная (и на том спасибо, особенно с учётом того, что Вальмон был приучен делать свои дела в унитаз), а также единственная комната: метров пятнадцати площадью, без окон, с единственной кроватью, тахтой, обеденным столом и маленьким гардеробом. Из-за него Николай вытащил сложенную раскладушку, на которой предстояло спать тому, кому не достанется тахта или кровать. Неопределенно долго. Без каких-либо гарантий, что ситуация эта хоть когда-то разрешится.

И сейчас Лара сидела на тахте, крутя на левом запястье наручные часы, и то и дело сглатывала слюну: её мучила жажда, невзирая на то, что, придя сюда, она выпила целую бутылку «Боржоми» из запасов Николая Скрябина. А сам Николай тем временем проводил совещание со своей следственной группой. Под потолком горела лампочка без абажура: из-за отсутствия в комнате окна им пришлось и утром оставить включенным свет. Но зато уж и снаружи их никто увидеть не мог. Так что Скрябин по своей привычке уселся на край стола, за которым расположились Михаил и Самсон, и говорил теперь:

– Я не знаю точно, что произошло в Зубалове. Могу только предположить, что наш объект пробрался туда не только ради того, чтобы устроить там бойню. Что-то ему там до зарезу понадобилось.

– Или кто-то понадобился... – пробурчал Самсон. – И сомневаюсь, что это был якобы расстрелянный Ежов.

Николай поведал им уже о диковинном сне, который привиделся ему в то самое время, когда взяли под арест Валентина Сергеевича. И Лара мгновенно решила: то был отнюдь не сон, а случай классического дальновидения – способности визуально воспринимать события и объекты, находящиеся на расстоянии.

– Я тоже не думаю, что палач приезжал туда лишь ради того, чтобы освободить Ежова, – сказал Николай.

Голос его звучал ровно, и лишь одно выдавало его истинные чувства: левой рукой он без конца тер затылок, ероша свои густые чёрные волосы.

– А ты не разглядел, – спросила его Лара, – там, где он убил Бокия, был тот знак? Ну – полуторный крест?

– Я ничего подобного там не видел.

– Тогда, возможно, убийство Бокия он совершил без предварительного умысла. И не собирался в этот раз имитировать ничью казнь, – сказала Лара. – Иначе придерживался бы прежнего ритуала.

Николай молчал не менее минуты, прежде чем ответил ей:

– Думаю, к тем – ритуальным – убийствам он уже не вернётся. Либо он уже выполнил намеченную программу, либо – попал под доминирующее воздействие личности Василия Комарова. И теперь сможет совершать лишь то, что совершил бы и сам шаболовский душегуб.

– Хвост виляет собакой!.. – невесело усмехнулся Миша Кедров. – Жаль, что для этой собаки у нас нет отравленного куска мяса.

И тут Николай вдруг хлопнул себе по лбу:

– Мишка, я ведь совершенно забыл спросить: какую свою версию ты хотел проверить? Когда поехал на Лубянку и увидел, как Валентина Сергеевича выводят. Ты ведь говорил что-то про отчёты по токсикологии?

Кедров оживился, вскочил из-за стола и устремился в маленькую прихожую. А обратно пришел, держа в руках тонкую картонную папку-скоросшиватель; Лара уже знала, что в такие помещают в «Ярополке» отчёты экспертов-криминалистов.

– Вот! – Михаил положил папку на стол, раскрыл коричневую картонную обложку. – Это токсикологический отчёт по Озерову. И в нем сказано всё то же самое – слово в слово – что было написано в отчете по Топинскому.

Тут уж и Лара встала с тахты – поспешила к столу; забыла даже про мучительную жажду. И они все четверо склонились над папкой, лишь чудом не столкнувшись лбами.

– В крови жертвы, – начал вслух читать Николай, – обнаружены следы психоактивного вещества на основе бутирофенона. Однако выявить полную формулу данного препарата не представляется возможным, так как он содержит элементы и соединения, идентифицировать которые не удалось.

– Ну, – Михаил с довольным видом поглядел на Скрябина, – понимаешь теперь, в чем состояла моя версия?

И Николай в раздумчивости произнес одно-единственное слово, точнее – фамилию:

– Еремеев...

2

Скрябин отлично понимал: то, что они все четверо решили пуститься в бега, Берия воспримет как самый явный признак их вины. И хуже того: будущий юбиляр, товарищ Сталин, расценит случившееся в точности так же. Однако даже и не это более всего тревожило и мучило старшего лейтенанта госбезопасности. Судьба Смышляева – вот что не давало ему покоя. И ведь кто-то явно пытался предостеречь его, когда давеча он собрался звонить, чтобы рассказать шефу «Ярополка» про Зубалово! А потом этот же кто-то намекнул, что скоро ему, Николаю Скрябину, придётся вспомнить про свою конспиративную квартиру на бывшей Большой Никитской, а ныне – улице Герцена. Не дальний ли его родственник, перешедший в мир иной композитор Александр Скрябин, снова дал о себе знать?

Впрочем, сейчас размышлять об этом было не время. Валентину Сергеевичу они четверо могли помочь, только раскрыв дело палача-имитатора. Если, конечно, следовало по-прежнему называть дело креста и ключа именно так. По мнению Николая, теперь ситуацией рулил кое-кто другой: тот, кого самого казнили ещё в 1923 году. А имитатор либо сделался двоедушником, либо и вовсе подпал под абсолютное влияние Василия Комарова, гораздо более известного как шаболовский душегуб. Хотя искать-то им всё равно предстояло носителя: одного из своих подозреваемых – бывших сотрудников «Ярополка».

– Жалко, – проговорил Николай, – мы не знали вчера, что палач раскатывает на полуторке. Тогда, возможно, мы отыскали бы свидетелей: тех, кто видел, как он парковался в районе Глебовской улицы. И можно было бы предъявить им для опознания фотографии наших подозреваемых.

– Ты всё-таки сомневаешься, что это был Еремеев? – В голосе Миши даже лёгкая обида прозвучала.

– Да нет! – Скрябин качнул головой. – Пожалуй, то, что убийца разъезжает именно на грузовике – это ещё один фактик, указывающий на Митрофана Прокофьевича Еремеева. Ведь его брат Тимофей – колхозный автомеханик.

– Так давайте, товарищ Скрябин, – воодушевился Давыденко, – мы с Кедровым ещё разок наведаемся в тот колхоз – разузнаем, не пропадала ли там полуторка? В колхозе нас точно никто искать не станет. А мы туда могли бы и на попутках добраться!

– Ты, Самсон, умом двинулся? – Николай непроизвольно так возвысил голос, что проснулся Вальмон, который до этого невозмутимо дрых в своей корзинке, и принялся сладко потягиваться, прогибая спину и выпуская когти на лапах. – А из Москвы ты как выбираться планируешь? Если нас всех объявили в розыск, первый же милицейский патруль вас и остановит.

Но тут подал голос Миша Кедров:

– Колька, а та машина, которая осталась от твоего соседа Хомякова – ты ведь её отремонтировал, кажется? Она сейчас где?

Чёрный лимузин «ЗиС-101», некогда принадлежавший покойному ныне соседу Николая по подъезду, инженеру Хомякову, стоял сейчас в двух кварталах отсюда: в одном из глухих дворов на Герцена. Скрябин ещё ночью забрал машину из гаража и пригнал туда. Благо, это авто официально ни в каком розыске не числилось.

– Понимаю, куда ты клонишь, – сказал Николай другу, – но эта машина мне понадобится сегодня для другой поездки. Так что придется вам с Самсоном побыть нынче затворниками.

Давыденко проворчал что-то невразумительное, а Скрябин повернулся к Ларе:

– У тебя ведь найдётся что-нибудь нарядное в твоих вещах? Нам с тобой нужно будет наведаться кое-куда.

3

В понедельник, четвёртого декабря, на территории барвихинского санатория, принадлежавшего Союзу писателей СССР, уже с утра царила суета. Завтра, как-никак, был день Конституции, которую утвердили 5 декабря 1936-го – всего три года назад. Михаил Афанасьевич Булгаков сидел в кресле возле эркерного окна в своей палате и наблюдал, как начавшаяся спозаранку метель ставит белые заплаты на медные стволы сосен. А из коридора до него доносились возбуждённые голоса, звуки беготни, звон посуды и скрежет, производимый какой-то передвигаемой мебелью. Персонал готовился к празднику. И многие пациенты, несомненно, готовились тоже.

А вот он, опальный литератор и неудачливый драматург, никуда из своей палаты выходить не собирался. Да никто ему и не предлагал этого. Персонал считал: пациенту в его состоянии лучше в праздничных торжествах не участвовать. Сам же он счел бы насмешкой судьбы, если бы его позвали праздновать трехлетие Конституции, которую все именовали по фамилии его несостоявшегося персонажа – сталинской.

И тут вдруг в дверь его постучали, а когда он крикнул: «Войдите!», в палату сунула голову медсестра:

– Товарищ Булгаков, к вам посетители! Из Новосибирска приехали вас навестить ваша племянница, Ирина Леонидовна Карум, и её супруг!

Михаил Афанасьевич только головой покрутил от удивления: вот уж не ожидал он, что дочь его сестры Варюши, которая его на дух не переносила, поедет за тридевять земель, чтобы с ним повидаться.

– Что же, пригласите их! – Булгаков не без усилий поднялся с кресла, поправил очки с затемненными стеклами, которые ему сегодня снова пришлось надеть, повернулся к двери палаты.

А медсестра уже пропускала внутрь стройную русоволосую девушку, следом за которой шёл высокий молодой мужчина.

– Здравствуй, Ирочка! Не знал, что ты вышла замуж! – как мог приветливо произнес Михаил Афанасьевич.

Но уже в следующее мгновение он принялся поправлять свои ненавистные очки: решил, что зрение снова начало подводить его.

Да, свою племянницу Ирину он не видел со времени, когда та была маленькой девочкой. И не очень хорошо представлял, как она должна была бы теперь выглядеть. Но уж вошедшего следом за девушкой молодого человека он не мог не узнать! Именно о нем он постоянно вспоминал после запрета «Батума» и всего, что за этим воспоследовало.

Между тем высокий черноволосый посетитель, пряча улыбку, быстро приложил палец к губам – находившаяся впереди него медсестра ничего не заметила. А вошедшая в палату сероглазая девушка, облачённая в голубое шерстяное платье с красивой вышивкой на плечах и на карманах, проговорила, как ни в чем не бывало:

– Здравствуйте, дядя! Для нас с мужем большая радость повидаться с вами!

Михаил Афанасьевич повернулся к медсестре и, не дрогнув голосом, проговорил:

– Спасибо, что проводили сюда моих родственников! Вы можете идти!

– А мы потом обратную дорогу найдём сами, – прибавил Николай Скрябин.

И, когда медсестра вышла, задвинул щеколду, что имелась изнутри на двери палаты.

4

Час назад, когда мнимые родственники Михаила Булгакова собирались в свою поездку, опять повалил мокрый снег. Но Скрябин был этому даже рад. Все стёкла автомобиля покрылись белым налетом уже тогда, когда Николай и Лара садились в машину. И во время поездки лишь работающие дворники образовывали на лобовом стекле два полукруга.

Разглядеть сквозь них, кто сидел в машине, уж точно не представлялось возможным.

Пока они катили по улицам Москвы, Лара молчала – похоже, пребывала в лёгкой эйфории после того, как узнала, с кем именно ей предстоит сегодня познакомиться. Но, когда они стали выруливать на окраину, не удержалась – спросила:

– Ты потому позволил мне поехать с тобой, чтобы я сыграла роль этой самой племянницы? Иначе и мне пришлось бы сидеть затворницей на твоей конспиративной квартире?

Николай коротко усмехнулся:

– Знал, что ты догадаешься. У Михаила Афанасьевича действительно есть племянница примерно твоего возраста. Её зовут Ирина Леонидовна Карум. Так ты и представишься в санатории. Документы у тебя спрашивать не станут – там не режимное учреждение. Скажешь, что ты приехала вместе с мужем из Новосибирска специально для того, чтобы повидаться с дядей. Имя мужа у тебя вряд ли станут спрашивать. Но, если спросят, скажи: Киселев Иван Кузьмич.