Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

19-20 июля 1939 года. Ночь со среды на четверг

1

У Николая Скрябина, по счастью, нашлось, во что переодеться: в небольшом шкафчике у него в кабинете висело несколько свежих белых рубашек. Но, когда он вытащил одну из них, то даже не сразу смог её надеть: руки его ходили ходуном так, как если бы он до этого долго строчил из пулемета. Впрочем, со своими нервами Скрябин быстро совладал, и, когда он завязывал тугим узлом безнадежно испорченные, перепачканные кровью Назарьева рубашку и летний пиджак, пальцы его почти уже не дрожали. Так что, когда он швырнул свои окровавленные вещи в проволочную корзину для мусора, то не промахнулся.

– Да и Вера Абашидзе тоже не промахнулась… – с мрачной усмешкой пробормотал он себе под нос. – К несчастью, женщины с ангельскими лицами не промахиваются никогда!..

Однако несчастливый этот день подходил к концу. И старшему лейтенанту госбезопасности нужно было возвращаться к себе на квартиру.

Конечно, он мог бы вызвать служебное авто и на нем отправиться домой. Но – время-то уже шло к полуночи. А все жители советской столицы хорошо знали, кто и с какой целью раскатывает ночью по городу на автомобилях марки ГАЗ М1 – знаменитых «эмках», известных также как «черные маруси». Так что Скрябин не хотел пугать и доводить до сердечных приступов своих соседей по дому, которые могли некстати выглянуть в окно и увидеть «эмку» во дворе. И он решил, что поедет домой на метро. Ехать-то ему было всего ничего: от «Дзержинской» до «Охотного ряда».

Однако из-за этого ему пришлось оставить свой «ТТ» в кабинете – запереть его в сейфе. Надевать наплечную кобуру вместе с белой рубашкой, а потом ехать в таком виде на метро – это было бы чересчур даже для участника проекта «Ярополк». Зато из сейфа Николай забрал бумажный пакет с тряпичным мячиком красного цвета: хотел поэкспериментировать с потрепанным артефактом у себя дома.

Перед входом в метро не было ни одного человека, и только светилась ярко-алая буква «М», озаряя асфальт и огромные полукруглые арки-порталы над высоченными дверьми. Но, когда Николай подошел к этим дверям, то внезапно испытал сильнейшее искушение: свернуть в сторону и пойти домой пешком. Какая-то подспудная мысль (Давай, соображай!) будто отталкивала его от входа в «подземное царство».

Однако он помнил, что произошло во время их с Ларой ночной проулки по Моховой. И, хоть самодельный веер – копия старинного – лежал у него в кармане брюк, Николай решил: понапрасну рисковать и топать пешком до самого Дома Жолтовского, пожалуй что, не стоит. Пусть у старшего лейтенанта госбезопасности и не было никакой уверенности в том, что в подземном царстве он будет в большей безопасности, чем на улице. Так что он вошел в пустой вестибюль метро, купил картонный билетик и на пустом эскалаторе поехал вниз.

А ночь, которая накрыла Москву, словно бы заявила свои права и на величественный метрополитен. Люстры-шары над платформой, куда спустился Скрябин, отчего-то светили тускло, и серый мрамор облицовки выглядел почти черным. Тьма жаждала властвовать здесь, и старшему лейтенанту госбезопасности подумалось отчего-то, что тьма эта была голодной. И оголодала сильно – могла бы сожрать всякого, кто только зазевается.

Николай глянул на свои наручные часы: было без восьми минут двенадцать. Он даже удивился: не предполагал, что уже так поздно.

Тем временем в туннеле загрохотал подъезжающий поезд – наверняка совершавший последнюю свою ездку за этот день. С шипением и свистом состав затормозил у платформы, вагонные двери разошлись в стороны, и старший лейтенант госбезопасности, войдя в вагон, сел на один из довольно жестких диванчиков – так, чтобы находиться лицом к платформе. Бумажный пакет с мячиком на веревочке он положил рядом: отчего-то ему даже лишнюю минуту не захотелось держать его в руках. Пневматические двери снова сомкнулись, и поезд тронулся. С «Дзержинской» он не увозил никого, кроме Николая. Да и в своем вагоне тот оказался один.

Всё еще размышляя о том, что произошло на Лубянке, Скрябин глубоко вздохнул и машинально поднял глаза на матовые белые плафоны светильников под потолком. Да так и замер – со слегка запрокинутой головой.

– Как же это я забыл… – потрясенно прошептал он.

Весь его сон – тот, что приснился ему ранним воскресным утром – обрушился на него возвращенным воспоминанием. И Николая словно окатило водой из крещенской проруби – ему даже почудилось, что ледяная вода захлюпала у него в ботинках. А поезд тем временем заехал в туннель, и за окнами вагона вместо облицовочной плитки смазанными полосами замелькали черные стены.

«Сейчас машинист остановит локомотив», – мелькнуло у Скрябина в голове.

И, едва он об этом (вспомнил) подумал, как поезд замедлил ход и остановился. Из приоткрытых окон вагона потянуло легким сквозняком – не холодным, впрочем, и даже не прохладным. Но Скрябин всё равно схватился за рукоять бумажного веера, торчавшую из кармана его брюк. И тут же белый контур этой рукояти превратился в красный: в вагоне погас свет, и остались только отсветы сигнальных фонарей, горевших в туннеле.

А затем по крыше вагона, прямо над головой Николая, кто-то вдруг пробежал – легко и дробно.

2

Суматоха в приемной Валентина Сергеевича Смышляева утихла нескоро – лишь после того, как лубянские санитары унесли на носилках Андрея Назарьева, а конвоиры увели в наручниках Веру Абашидзе и Святослава Данилова. Секретарь Смышляева наблюдал за действиями тех и других, а попутно отвечал на бесчисленные телефонные звонки и отправлял восвояси встревоженных сотрудников «Ярополка», которые поминутно в приемную заглядывали.

– Товарищ Резонов обо всем вас известит, если сочтет необходимым, – повторял он как заведенный.

И уж никак не следовало винить секретаря в том, что в приемной случилось. Он не допустил недосмотр, не проворонил диверсию – он просто не в состоянии был ничего заметить.

Человек, на которого секретарь даже не смотрел – считал, что тот имеет полное право здесь находиться, – заглянул в огромный портплед Данилова, оставленный в углу приемной. А затем, коротко кивнув самому себе, вышел в коридор и спустился на лифте в гараж Наркомата. Там он пробыл недолго: уже десять минут спустя вернулся в приемную Валентина Сергеевича, держа под мышкой свернутый брезентовый баул.

Вот тут-то, конечно, секретарь Смышляева должен был обратить внимание на посетителя. Однако именно в этот момент он заскочил на секундочку в кабинет руководителя «Ярополка» – спросить о дальнейших распоряжениях. И в приемной человек с баулом оказался один.

3

Перед Николаем Скрябиным стояло существо, предположительно – женского пола, облаченное в подобие длинного бурого балахона. Было оно невысокое, с покатыми плечами, с длинными прямыми волосами рыжеватого оттенка, которые свешивались патлами по бокам его лица. В вагон оно проникло не через люк в потолке. И не через двери, которые так и оставались закрытыми. Оно просто оказалось там – возникло из воздуха, который при его появлении будто разделился на несколько длинных плоских пластов. А потом стал склеиваться заново, оставляя внутри себя место для гостьи.

Николай успел уже раскрыть картонный веер, однако понял, что сроку от него не будет. Кем бы ни являлась эта безобразная женщина – двойник жуткой незнакомки из его воскресного сна – Ганной Василевской она уж точно не была. А, может, не была и женщиной – хотя очертаниями фигуры на неё походила. При её появлении красноватый свет огней из туннеля почти перестал проникать в вагон, и Скрябин не мог разглядеть черт лица неведомого существа.

Он вскочил на ноги – помнил, что сидел, когда она целовала его во сне, и хотел лишить её возможности напасть на него сверху. Веер он складывать не стал – бросил его рядом с собой на диванчик, чтобы освободить руки. И на миг пожалел, что оставил свой «ТТ», на Лубянке. Но тут же и подумал: ничего нелепее, чем взять это на мушку, и представить себе нельзя. А инфернальное существо шагнуло к нему, склонило рыжеволосую голову, и скальп на его (её) макушке начал собираться в складки.

И тут до Скрябина наконец-то дошло, что происходит – как всё происходит: в чем состоит отличие происходящего от его недавнего сна.

4

«Это мой сон vice versa[28]28
  В обратном порядке (лат.)


[Закрыть] – задом наперед! – понял Николай. – И главное – мне теперь не сплоховать!..»

Он сделал шажок в сторону и встал как можно ближе к вертикальному стальному поручню, за который должны были держаться пассажиры. Но сам за него не взялся. И только смотрел, не отводя глаз, как на макушке рыжей женщины возникают шесть удлиненных бугорков, которые сходятся, как лучи, в центре её головы. Как лопается кожа на этих бугорках. И как наружу выползает черно-серый, скрученный спиралью продолговатый конус, похожий на истончающийся на конце корабельный канат.

А затем аккомпанементом к этому зрелищу возник прежний звук: колокольный звон.

Скрябин не утерпел – бросил-таки взгляд на часы, хоть и знал, что не должен выпускать из поля зрения змееголовую сущность. Стрелки показывали полночь. А канат, вылезший из головы якобы женщины, начал между тем слегка подергиваться – попадая полуночному звону в такт. Как и тогда, в жутком кошмаре Николая.

Но – какие бы силы ни навеяли ему тот кошмар, при появлении каната-конуса молодой человек мысленно эти силы возблагодарил. Представшее ему зрелище было столь противоестественным и гнусным, что выдержать его, не будучи подготовленным, мало кто сумел бы. И, не успела эта мысль возникнуть у Николая в голове, как тьма, жгутом выползавшая из макушки рыжеволосой женщины, метнулась к нему – целя острым концом ему в шею.

Николай отпрянул в сторону за долю секунды до того, как жало сумеречной змеи впилось бы в него. И припал к вертикальному стальному поручню: прижался к нему боковой частью шеи – тем самым местом, куда его поцеловала женщина из сна. Ведь всякому, кто мало-мальски знаком с инфернальной мифологией, хорошо известно: железо непроницаемо для сил Тьмы. Но даже Скрябин, втайне гордившийся своими познаниями по части эзотерики, не ожидал такого воздействия.

Черный жгут ударил в стальной стержень поручня, и тот сработал как громоотвод. Но молния (Тьма) ушла по нему не в землю – которой в вагоне, естественно, и не было. Темный жгут был отброшен стальным поручнем обратно, и острым своим концом вонзился в раскрытую, как бутон цветка, макушку чудовища.

Вошел он в то самое место, из которого и выходил. Так что на голове демонического существа возникла петля из того каната, который вылез из макушки-бутона. Секунду-другую эта петля раскачивалась, как лассо в руках ковбоя, а затем в одно мгновение втянулась обратно в голову жуткой твари. И разошедшийся лепестками череп снова сомкнулся – с сухим хрустом, как если бы древний шаман ударил костяной колотушкой в бубен из человеческой кожи.

На мгновение в вагоне возникла вязкая тишина: звон полуночных колоколов как отрезало. А затем раздался кашляющий звук: голова женщины-демона как будто поперхнулась воротившейся обратно тьмой. При этом лепестки, возникавшие до этого её на макушке, еще не затянулись. А от кашля в голове монстра что-то судорожно сократилось, так что борозды на ней снова разошлись. И голова выплюнула – отхаркнула – на пол какой-то небольшой предмет. Падая, он металлически звякнул.

А дальше одновременно произошли две вещи.

Во-первых, демоническая сущность внезапно схлопнулась. Николай не мог подобрать другого слова, чтобы описать её исчезновение. Вот – только что она была, а затем – с тихим хлопком обратились в облачко мрака, тотчас растаявшее.

А, во-вторых, свет в вагоне загорелся снова. И сразу же поезд тронулся с места – покатил, набирая ход, к станции «Охотный ряд», увозя с собой и Николая Скрябина, и предмет, выпавший из головы исчезнувшего существа.

Николай достал из кармана брюк носовой платок в красно-зеленую шотландскую клетку и через его ткань, сложенную вчетверо, поднял упавшую вещь – не притрагиваясь к ней руками. С полминуты он её разглядывал в свете матовых плафонов, а потом тщательно обернул платком и положил в брючный карман вместе с картонным веером, который он так и не пустил в ход. Класть свою находку в бумажный пакет, где лежал разлезшийся по швам красный мячик, Николай не стал: по поводу этого пакета он уже принял решение. И оно заставило его повременить с возвращением домой.

5

В то самое время, когда Скрябин миновал свою станцию – «Охотный ряд», – проследовал на поезде дальше, к «Библиотеке Ленина» и «Дворцу Советов», в Театре Вахтангова происходила прелюбопытная беседа между Самсоном Давыденко и Валерьяном Ильичом.

Первая половина этой беседы являла собой монолог Валерьяна Ильича – который излагал историю открытия, сделанного его отцом. Но по мере этого рассказа Самсон постепенно стал оттаивать. Мышцы его начали подергиваться и обретать чувствительность. Непреложное ощущение того, что он стоит, сменилось полным осознанием правды о своем истинном – лежачем – положении. Главное же: лейтенант госбезопасности Давыденко снова обрел дар речи. Он тут же попросил воды – и выпил разом целый графин, принесенный ему снизу театральным сторожем. А, напившись, вопросил:

– То есть, вы утверждаете, что ваш отец взял бутылку – наподобие той, которая сейчас находится у вас. Потом пошел с ней на Донское кладбище. И каким-то образом сумел заманить в неё душу Дарьи Салтыковой – похороненной там знаменитой изуверки?

– Не душу, нет, – поправил его Валерьян Ильич, – но некий отпечаток её физической и ментальной сущности.

Самсон хмыкнул в удивлении: услышать подобные слова от пожилого вахтера он никак не ожидал. Однако сразу же он задал новый вопрос:

– И благодаря Салтычихе – то есть, этому её отпечатку, – замораживающий призрак был обезврежен?

– Скорее – законсервирован. Как оказалось, далеко не навсегда. Обнаружение духов – тяжкий труд. Их пленение – дело почти невыполнимое. А их вечное удержание – не под силу никому из людского мира.

6

Николай доехал до станции «Дворец Советов», совершенно безлюдной в половине первого ночи, вышел из метро и размашисто зашагал вдоль забора, который ограждал гигантскую стройплощадку, подсвеченную желтыми лучами прожекторов. Там даже ночью суетились люди в рабочих комбинезонах. И пятнами сумрака темнели опорные конструкции будущего дворца, возводимого на месте взорванного храма.

Однако Скрябина строительная площадка не интересовала. Он быстро шел в сторону Кропоткинской набережной. И приостановился только один раз – чтобы поднять с земли несколько крупных кусков щебенки, которая там и сям белела возле забора циклопической стройки. Николай опустил эти шероховатые неровные камешки в бумажный пакет, который нес в руках. А когда подошел к парапету набережной, стянул красно-зеленым носовым платком верх этого пакета, предварительно выпустив из него воздух. Правда, подобранный в метро предмет остался в итоге без обертки; но Николай рассчитывал, что и в таком виде он уж как-нибудь донесет свою находку до дома.

Его не смущало, что бумажный пакет очень быстро размокнет в реке. Проточная вода – это тоже был антидот против разного рода сил, вредоносных человеку. Быть может, не менее сильный, чем железо.

– Счастливого плаванья… – прошептал Скрябин и бросил утяжеленный пакет в серую воду, чуть подсвеченную тонким серпом растущей луны.

Но, сделав этого, особого облегчения он не ощутил. Во-первых, он не знал наверняка, и вправду ли именно тряпичный мячик магнитом для инфернальной сущности с головой-бутоном. Во-вторых, Николай отнюдь не был уверен, что вник, в чем тут суть. И, стало бы, опасность, о которой предупреждал его неизвестный доброхот из сна, никуда не исчезла. А, главное, он так и не сумел понять, чей голос говорил ему тогда «Давай – соображай!» Почему-то именно это более всего раздражало старшего лейтенанта госбезопасности.

Однако он просто не мог придумать, что еще ему предпринять. Чуть ли не впервые в своей жизни ощутил себя в неком подобии интеллектуального тупика. Но одно он знал точно: желание экспериментировать с подозрительным артефактом у него пропало напрочь.

7

Вахтер явно предпочел бы ничего больше не рассказывать. Но Давыденко прекращать свои расспросы отнюдь не планировал.

– Почему же, – спросил он, – в духовскую бутылку не поместили саму Ганну? И как можно было вытягивать из земли такое – ну, часть этой самой Салтычихи? А если бы она решила возобновить свои бесчинства?

– Да, такой риск имелся, – признал вахтер. – Но сосуд, в который мой отец её заточил, удерживал её, как крючок рыбу. Салтычиха – то, что от неё осталось, – должна была оставаться там, где этот сосуд находился. А саму Ганну запереть не представлялось возможным. В то время еще был жив её сын, которого она когда-то очень сильно любила. Так что Ганнина душа сразу же ускользнула бы через него. И тогда Ганна уже не была бы привязана к месту своей гибели – отыскала бы своих недругов где угодно.

– Но ведь Стефания приходилась ей родной сестрой! А Платон Хомяков – тот и вовсе к этой истории имел косвенное отношение, с Ганной даже знаком не был. С какой же стати она так вызверилась на них после своей смерти?

– Ох, тут имелись особые обстоятельства… Мой отец не знал их тогда. А то, может, и не стал бы этим двоим помогать.

Валерьян Ильич повздыхал, глядя в пол, пожевал губами, но потом всё-таки принялся рассказывать.

Февраль 1844 года

Минская губерния

1

Ганна Василевская еще накануне вечером поняла: не следовало им с Артемием назначать встречу на сегодня. Метель, начавшаяся в середине вчерашнего дня, ночью превратилась в самый настоящий буран. И поутру отец Ганны едва сумел открыть входную дверь флигеля, выделенного им в поместье Гарчинских – столько снега намело на крыльцо .

Правда, к полудню немного посветлело, да и снег стал потише. Зато ударил вдруг мороз – такой резкий и яростный, какого Ганна не помнила за всю свою жизнь.

«Не выйду сегодня к Артемию! – решила она. – Он увидит, что меня нет в условленном месте, и поймет, что в такую стужу я сижу дома».

Но тут же другая Ганнина часть – которая вечно перечила всем её мыслям и решениям – произнесла: «Если ты не придешь, он явится прямо сюда. И что тогда скажет отец? А главное – что скажет Войцех, если увидит его?»

С отцом-то она еще могла бы договориться! А вот её бывший любовник, у которого – в огромном господском доме – жил теперь её сын Мариус, церемониться с непрошеным визитером не стал бы. В лучшем случае послал бы своих лакеев выставить его, а то и вовсе – приказал бы спустить на Артемия собак. Хотя – от лакеев и от псов Артемий, пожалуй что, отбился бы. Еще вопрос, кому не поздоровилось бы при их встрече! Так что совсем не этого Ганна боялась в действительности.

Её сын был не с ней – вот что служило для неё устрашением.

Отцом мальчика был Войцех Гарчинский, в браке с которым Ганна не состояла. Он забрал сына в свой дом сразу после его появления на свет, нанял ему кормилицу и нянек, и заявил: о младенце он позаботится. А Ганна должна считать: никакого ребенка она не рожала. Но – так, хотя бы, сын её находился рядом с ней. Нянька мальчика – знавшая, кто ему Ганна, – почти каждый месяц устраивала так, чтобы они могли повидаться, тайком от пана Гарчинского. И Ганна даже сумела передать Мариусу изготовленную ею самой игрушку: набивной тряпичный мячик на веревочке, сшитый из красного сатина. К счастью, Войцех не спросил, откуда эта игрушка взялась. Он вообще не слишком-то вникал в жизнь своего внебрачного ребенка. И во время прогулок Мариус всё время брал мячик с собой: Ганна видела это, наблюдая за ним и за его нянюшкой из своего флигеля, из-за занавески.

Но, если бы Ганну стал бы открыто посещать Артемий Соловцов, это могло бы вызвать у Войцеха Гарчинского вовсе не намерение изгнать чужака и соперника со своей территории. Да и не был Артемий ему соперником. Связь Ганны и пана Гарчинского закончилась еще за полгода до рождения Мариуса. Да, помещику льстила влюбленность юной и прелестной дочки управляющего. И он воспользовался этой влюбленностью в полной мере. Однако её любовь чрезвычайно быстро наскучила ему. А когда стало ясно, что их связь возымела естественные последствия, он дал Болеславу Василевскому, её отцу, пять тысяч серебром – огромную сумму для скромного управляющего! И велел не выпускать дочь из дому, пока она не разрешится от бремени. Отец Ганны попробовал было возмущаться и стал грозить, что дойдет с жалобой до самого губернатора, но Войцех рассмеялся ему в лицо. «Ваша дочь сама меня соблазнила! – заявил он. – Так что берите деньги и благодарите меня за доброту».

И теперь появление Артемия наверняка заставило бы Войцеха Гарчинского исполнить то, что он давно уже задумал: избавиться от Ганны навсегда. Он выдал бы её за Артемия Соловцова замуж в два счета – даже устроил бы для этого её переход в греческую ортодоксию. И после этого она к имению пана Гарчинского не приблизилась бы и на пушечный выстрел. Её ожидал бы переезд в крестьянскую избу Артемия и вступление в его семью в качестве невестки – самого угнетаемого создания, – а потом…

Но что будет потом, Ганна представлять не желала. Если она и выйдет за Артемия, то выйдет на своих собственных условиях. И после этого он не станет больше возить почту на тракте «Санкт-Петербург – Варшава». Они вместе уедут отсюда – хоть в Варшаву, хоть в Санкт-Петербург. Уедут вместе с Мариусом – Артемий всё поймет, когда Ганна расскажет ему о сыне. Надо было только выждать немного и правильно разыграть того козырного туза, который имелся у неё, Ганны Василевской, в рукаве.

2

Стефания, младшая дочь Болеслава Василевского, не испытывала по отношению к своей старшей сестре зависти. Еще чего, было бы, чему завидовать! Да, Ганну все называли красавицей, а вот о самой Стефании – хоть ей в прошлом месяце уже исполнилось пятнадцать лет – никто таких слов никогда не говорил. Правда, о том, что она дурна лицом, тоже никто не упоминал, да и не была она дурна, отнюдь нет! Если бы ни сравнение с Ганной – явно не в пользу Стефании – её вполне могли бы считать хорошенькой. Да и потом, их отец любил Стефанию сильнее, чем её сестру, и этого не скрывал. Она и внешне походила на него куда больше, чем Ганна, которая вся пошла в мать.

Однако Стефания всегда почитала несправедливостью по отношению к себе, что именно Ганна считается в их доме хозяйкой. После того, как шесть лет назад умерла их мать, старшая из двух сестер приняла на себя бразды правления домом. И – да: в тот момент вряд ли могло быть по-другому. Но сейчас-то Стефании стало уже больше лет, чем было Ганне на момент смерти их матушки! Однако отец и сестра продолжали обращаться с нею так, будто она – дитя. Хотя дитя-то в этом имении было одно: незаконный ребенок её сестры! Два года назад, когда её племянник родился – в господском доме, куда к Ганне привозили акушера из самого Минска, – и отец, и старшая сестра Стефании даже и не подумали ничего ей объяснить. Вели себя так, словно бы ничего и не случилось.

Но Стефания-то знала: её сестра совсем не собиралась оставлять всё, как есть. Это их отец смирился с позором, сдался, но только – не Ганна. Старшая из двух сестер Василевских чуть ли не каждую неделю писала и отправляла по письму – каким-то неизвестным Стефании людям. И на конвертах, которые Стефания держала в руках, но долго не решалась вскрыть, значились адреса в Варшаве, Вене и Санкт-Петербурге. Недешево выходило такие эпистолы отсылать! Но деньгами-то в их доме сама Ганна и распоряжалась. Так что – отец ни о чем и не подозревал.

Благодаря этим-то письмам Ганна и свела знакомство с тем русским мужланом – Артемием Соловцовым. Он как-то раз приехал к ним в имение за корреспонденцией, подменив заболевшего товарища, да так и повадился после этого забирать у них почту чуть ли не каждый день! Порой, правда, он привозил для Ганны ответные письма. И отдавал их ей прямо в руки, так что Стефания просто места себе не находила от любопытства, гадая: кто и о чем пишет её старшей сестре? Но куда чаще Артемий наведывался к ним просто так, проездом – и оставался на час, а то и больше. Стефания как-то раз не утерпела, спросила, а не прогонят ли его со службы за то, что он манкирует своими обязанностями: гоняет здесь чаи, вместо того чтобы скакать на станцию во весь опор? Но Артемий только усмехнулся, сказал: он всегда сперва доставляет пакеты, а уже обратным путем заезжает сюда.

Что Ганна в нем нашла – этого Стефания понять не могла. Пан Войцех – да, тот поступил с Ганной неблагородно. Хотя, быть может, её сестра сама это заслужила? Зачем она позволила ему так много, не заставив его сперва обвенчаться с нею? Но пан Войцех был, по крайней мере, богат, родовит, и манеры имел безупречные. Ну, и ничего, что он уже в летах – ему почти сорок. Стефания думала: уж она бы такого мужчину не упустила, если бы ей выпал шанс. И становиться его наложницей, как Ганна, она бы точно не стала! Глуповата была её старшая сестра – вот что думала о ней Стефания в течение двух последних лет. Думала – покуда не увидела то письмо.

Только невероятным стечением обстоятельств можно было объяснить, что Стефания о нем узнала и прочла его. А потом – так и вовсе его подменила, подложив в сестрин секретер, в конверт из-под этого письма, сложенные вчетверо листы чистой бумаги. Конечно, если бы Ганне вздумалось то письмо перечесть – всё бы открылось. Сестра уж наверняка догадалась бы, кто рылся в её бумагах – ну, не горничную же ей было заподозрить в подобной краже? Горничной у них служила девка из крепостных пана Гарчинского, и грамоты она не знала. Но – Ганна так и не собралась еще разок заглянуть в заветный конверт. Надо думать, и так уже выучила то письмо почти наизусть – перечитывала его многажды после того, как его доставил Артемий.

В тот раз – когда Стефания нежданно-негаданно получила доступ к конверту с заветным письмом, – к их флигелю, как это уже вошло в обычай, прискакал ближе к вечеру влюбленный почтальон Артемий Соловцов. Случилось это в середине осени прошлого года. Погода стояла всё ещё теплая, и Стефания прогуливалась по господскому парку – пан Гарчинский ей это позволял.

Артемий достал тогда из почтовой сумки довольно пухлое письмо и с ним в руках вошел в двери их флигеля. В то время Болеслав Василевский еще не отказал ему от дому – это было до того, как Артемий сделал свое дикое, нелепое и унизительное предложение: попросил руки Ганны. И в тот осенний день Стефания при виде сестриного ухажера сразу же заспешила обратно к дому. Рассчитывала, что, ежели ей повезет, она сможет пробраться к двери Ганниной комнаты – куда, попирая правила приличия, всегда заходил Артемий. И послушать, о чем эти двое станут шушукаться. А уж потом она изыщет возможность рассказать отцу – будто невзначай – о том, как проводит время его старшая дочь.

И – да: Стефании взаправду повезло. Причем куда больше, чем она могла бы живописать себе воображением.

Поначалу, правда, её ждало разочарование. Влюбленная парочка за дверью почти не разговаривала: самое начало их беседы Стефания пропустила. А сейчас в Ганиной комнате только смутно шелестела бумага, да пару раз её сестра издавала короткие возгласы удивления. Но под конец она воскликнула в полный голос:

– Так вот почему он помалкивал о том, где находился во время кампании 1831 года!

И Стефания сразу же насторожилась. Отец много рассказывал им с сестрой об истории Польши, и они хорошо знали, что в 1831 году поляки вступили в безнадежную войну против русского императора Николая Павловича.

А потом Стефания услышала, как её сестра за дверью отпирает и откидывает крышку своего секретера – собираясь что-то туда положить. Но тут в коридоре послышались мужские шаги (Стефания едва успела заскочить в небольшую кладовку, укрыться в ней). После чего раздался громкий и недовольный голос Болеслава Василевского, выкликавшего имя своей старшей дочери.

Они оба вышли к нему – и Ганна, и Артемий. Так что Стефания из своего укрытия могла слышать всё, что эти трое говорили друг другу. Точнее, что орали Ганна и отец – независимо друг от друга, слыша каждый лишь самого себя. Артемий-то в основном помалкивал, а если пытался вставить слово и заявить что-то о своих самых честных намерениях, то двое других участников перепалки и не думали его слушать.

Кончилось дело тем, что Болеслав Василевский повел в свой кабинет старшую дочь и её ухажера – который возомнил о себе невесть что, раз уж вздумал приударить за дочкой польского шляхтича, пусть и обедневшего. А Стефания, услыхав хлопок закрывшейся двери отцовского кабинета, тут же из кладовки выскользнула и устремилась в комнату Ганны. И сердце её зашлось от радости, когда она обнаружила: её сестра не успела запереть полученное письмо на ключ в секретере – оно так и лежало на его откинутой крышке.

3

Управляющий Болеслав Василевский – невысокий жилистый мужчина возрастом слегка за пятьдесят, с крупным носом и лысеющей головой яйцевидной формы – проснулся в то студеное февральское утро еще затемно. Он привык вставать раньше всех – включая горничную, которая помогала одеваться его дочерям.

Своего повара они не держали, и еду им обычно приносил из господского дома один из слуг пана Войцеха – что было не очень-то удобно зимой. Но сегодня, когда в дверь постучали, и управляющий пана Гарчинского открыл её, то увидел он вовсе не лакея с большой корзиной, укутанной тулупом, в которой им обычно приносили еду. На крыльце стоял сам пан Войцех. И выглядел он так, что первым, безотчетным побуждением Болеслава Василевского было – захлопнуть перед ним дверь. Овальное, продолговатое лицо Войцеха Гарчинского казалось похожим на лошадиный череп. Его губы – и всегда-то тонковатые – вытянулись в нитку. Нос заострился, и оттого, что на кончике его повисла капля влаги – следствие прогулки по морозу – выглядел крючкообразным. Но главное – в бледно-голубых глазах пана Войцеха застыло выражение такой злобы, что Болеслав Василевский подумал со странной отрешенностью: «Он пришел меня убить».

Однако предположенье это оказалось неверным.

– Ваша дочь Стефания – где она? – спросил пан Гарчинский; фраза эта вышла у него дерганой, рваной, как если бы язык его заплетался.

– Стефания? – пролепетал Василевский, решив, что хозяин его обмолвился: по недоразумению назвал имя не той его дочери. – И она, и Ганна – они обе, должно быть, еще спят.

– Так ступайте – разбудите её! Мне нужно переговорить с ней. Немедля!

Теперь он обрел свой прежний, зычный голос. И, грубо отпихнув Василевского, шагнул в прихожую. Управляющий вконец опешил: он много чего знал за своим паном, но неучтивыми манерами тот никогда не отличался.