Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 339 страниц)

Ракета воткнулась в песок и рванула.

Шагоход немного повело в приземлении, песок бархана поплыл под ногами, и «Саранча», зацепившись правой опорой за что-то неожиданно твёрдое, полетела кувырком.

Опять полкабины песка! Еле проморгался. Но двигатель не заглох, и я в несколько рывков поднял машину. Развернул башню и увидел, за что зацепилась «Саранча». Из оплывшего склона бархана торчали обгорелые железки полузасыпанного шагохода в нелепом на фоне песка городском камуфляже.

Осмотр возможных трофеев – это на потом, сейчас надо нашим помогать.

Немного пробежался вдоль бархана, чтобы дать «Саранче» разогнаться и вернулся в бой. Когда я выскочил на верхушку бархана, два «Кентавра» уже горели, у одного не хватало нижнего сегмента ноги, а броневичков вообще ни одного целого не было видно.

Как потом рассказали наши, когда рэксы выскочили на линию огня, «Кентавры» со всех стволов увлечённо палили мне вслед, стоя к нашим боком, а один так и вообще, спиной. Вот им и влупили.

В нише, образованной тремя барханами, тяжело танцевали шагоходы. «Детины» закрывались огромными пластинами щитов и старались оттеснить шагоходы франков к стене песка самого крутого склона бархана. «Кентавры» огрызались пушками и ракетами и смещались по кругу.

И тут я!

Самый быстрый шагоход в Сирии! И самый легковооружённый.

Но! «JUMP»! И «Саранча» прыгает с бархана на спину подраненного «Кентавра», под опорами что-то хрустит, и машина франков не выдержав такого, буквально, свалившегося на спину счастья, валится на бок.

Теперь бего-о-о-ом! По дуге оббегаю поле боя, чудом увернувшись от залпа обозленного потерей напарника одного из «Кентавров».

Пока франки отвлеклись на меня, два «Детины» рванулись вперед, и синхронно воздев здоровенные мечи, врезали по одному из вражеских шагоходов. Машина, словно огромный металлический конь, получивший смертельную рану, ткнулась передней частью в песок, нелепо отклячив заднюю.

Оставшийся в одиночестве «Кентавр» был обречен. Но, к чести франка, он не сдался и ещё некоторое время отбивался. Продлилось это недолго. Три пропущенных удара в опору – и потерявший подвижность шагоход добили.

* * *

Тишина после боя – она странная. Гул сервоприводов, дрожь корпуса, урчание мотора разбавлены свистом ветра в окнах, который только сейчас начинаешь слышать. Треск разгорающегося шагохода, хруст камешков под опорами… и охренительное ощущение – жив!

Останавливаясь, подошел к нашим. Закопчённые стены щитов, посечённые бронеплиты, но все целы. Виктория!

– Ну ты отморозок, Коршунов!

– Рад что вам понравилось, господин штабс-ротмистр, если что – обращайтесь, повторим! – пилоты заржали.

– Давай зелёную ракету, пусть мародёры приедут, трофеи соберут. Нет, ну чтоб мне кто сказал, что три СБШ и один МЛШ разберут пять «Кентавров» с поддержкой, никогда бы не поверил. Премию тебе, «Саранча».

– Служу царю и Отечеству!

– Молодца. Так все, отдыхаем и домой.

– Можно я за тот вон, – я махнул рукой, – бархан отлучусь?

– Чё, посрать стесняешься? – опять ржут, кони-верблюды́, ёк-макарёк.

– Ну вроде того.

– У тебя полчаса. Успеешь?

– Постараюсь.

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ…

Сопровождаемый предложениями дать кизяк-папир, я направил «Саранчу» в сторону, где видел подбитый шагоход.

Зашел за бархан и понял, что с полчасами я погорячился. Песок вновь осыпался. Из склона торчал только маленький угол чужой машины.

Поставил «Саранчу» в бивуачное положение, выскочил на песок. Мотор глушить не стал, мало ли, придется очень быстро драпать. А в бивуачном положении он всего шесть метров в высоту – маленький.

Соорудил из сектора щита что-то подобное бульдозерному отвалу и принялся отгребать песок. Минут за десять из склона бархана показался «Тигр» дойчей. Вернее, то что осталось от «Тигра». Обоих манипуляторов нет, опор тоже, закопчённая коробка кабины со свернутой на бок башней. А вот ракетная установка, похоже, цела. Как бы мне её открутить в целости за оставшееся время? На «Саранчу» она по-любому не встанет – так загоню на склад! Всё прибавление в премию. Внезапно из корпуса «Тигра» раздался слабый металлический удар.

С-сука, вот щас рванёт!

Прыгнул за «Саранчу», прикрывшись щитом. Сидел за опорой минут пять – ничего. Осторожно вылез. Подошел к корпусу. И снова тихий удар по металлу. Бля! Там кто-то живой! Где на «Тиграх» люки? Пришлось ещё поработать землекопом, или вернее пескокопом, пока на боку не показался силуэт люка. Слава Богу, его не заклинило! Открутив стопоры, откинул люк в сторону.

– Есть кто живой? Эй!

– Нихт шиссен, вассер… вассер, битте![63]63
  Не стреляйте, воды… воды, пожалуйста! (нем.)


[Закрыть] – голос был слабый и тусклый какой-то.

Впрочем, достану-ка я револьвер, вдруг кто «из последних сил», как в том анекдоте, вражин караулит? Достал, заглянул в кабину дойчевского шагохода. Там, опутанное ремнями безопасности, висело тело пилота. Темнота – и больше ничего и никого. Я ввинтился в люк, убрал револьвер и ножом срезал ремни. Тело мягко осело на пол кабины.

– Ну ничё-ничё… Держись, паря, щас мы тебя достанем, всё хорошо будет…

Это ж сколько он в бархане пролежал, бедолага? Обдираясь о какие-то острые железки, вытащил дойча из «Тигра». Вот это, бля трофей!

Когда «Саранча» вышел из-за бархана, с привязанным на броне телом, меня встретила недоуменная тишина.

– Доклад, казак.

– Во время боя мною был обнаружен поврежденный шагоход дойчей, предположительно «Тигр». Ну, мало там что осталось для точного опознания. При попытках взять, по праву нашедшего, трофей, был добыт пленный. Допрос не проводился ввиду крайней слабости пленного. Предварительный доклад закончил.

– Эк ты, – крякнул штабс-ротмистр. – Нахрена так казённо-то? До базы твой трофей доживёт?

– Да шут его знает, – пожал плечами я. – Водой напоил, но без фанатизма. Стимулятор вколол. Часа два живой будет.

– Ну смотри. Тебе за него отвечать.

– Э-э, это с чего?

– Ты его от смерти спас, в этих Европах «долг жизни» называется, они у островных альвов нахватались, пока те на свой Авалон не свалили. Он теперь вроде как твой холоп или… вассал, что ль, или ещё как-то, я, если честно, не силён. В подчинении, короче, пока долг не отдаст. У нас-то эта придурь не прижилась. Закрыл тебя брат спиной – проставься, выпей с ним, побратайся аль отдарись, но чтоб в холопы – эт перебор.

– Вот вы меня порадовали!

– Ага, обращайся, если чё. Ладно, хватит лясы точить. Трофейщики, всё что можно собрали?

– Так точно, господин штабс-ротмистр!

– Выдвигаемся! В походную колонну, «Саранча» – вперёд!

Владимир Войлошников, Ольга Войлошникова
КОМ-2 (Казачий Особый Механизированный, часть 2)

01. ОТ ЭТИХ БЕЛОБРЫСЫХ ОДНИ СПЛОШНЫЕ НЕРВЫ

ЛИЦО ПОДОТЧЁТНОЕ

Русские шагоходы возвращались на базу бодрым маршем.

На базе я сдал пленного безопасникам, пусть сами выясняют, чего им там надо, мне своих головняков хватает.

Штабс-ротмистр представил доклад, в котором так расхвалил меня есаулу, что с его слов выходило, будто я чуть ли не в одну калитку всех «Кентавров» порвал. Только, говорит, в конце дно пробило, да и то за дриснёй умудрился пленного взять, прям не одевая штаны. И пилоты «Детин» стоят ржут, дескать: «героический казак, даже бумагу подтирочную у меня не взял». Есаул просмеялся, утёр слезу:

– Ну, быть тебе с медалью, казак!

– Служу царю и Отечеству!

– Все бы так служили!

Опять все ржут, рэксы-верблюды́, пень горелый. А у меня об одном уж мысли: поскорее «Саранчу» в капонир загнать да морду лица помыть. Им-то в закрытых кабинах хорошо, а я? Ладно, интендант мне очки нашёл, навроде тех, что пилоты лёгких «этажерок» носят, да маску полумагическую защитную для дыхалки, иначе и зола, и сажа, и масляные брызги, не говоря уж о песке и пыли – всё моё! А уж если в смеси…

Но прикрывала защита только самое главное, а остальное пространство моей физиономии оказывалось в разной степени расписным. Учитывая, что сегодня и валялся, и копался, помыться мне хотелось прям очень.

Назавтра, выйдя для утреннего моциона, я нос к носу столкнулся с белобрысым тощим парнем, топтавшимся у входа в мою палатку. В госпитальной пижаме. Стоит бумагу мне тычет.

– Чё тебе, служивый?

Из протянутой бумаги явствовало, что Хаген фон Ярроу находится на излечении в полевом госпитале Российского Экспедиционного Корпуса. Я таращился на бумажку, ничего не понимая.

– Болезный, – ну а чё, из госпиталя же, – я ещё раз тебя спрашиваю, нормальным, человеческим языком – тебе чего от меня надо?

– Согласно международной конвенции, я признан ограниченно дееспособным, – с легким акцентом заявил парень, – и передан под опеку Коршунова Ильи.

– Чего⁉

– Вы меня спасли, теперь я ваш вассал.

– А у меня спросить не забыли? А? Стой тут, зассал, мать твою, я щас!

В палатке быстро одел комбез пилота, только вместо шлема – фуражку, казак я или где?

Выскочил. Этот «зассал» стоял на прежнем месте.

– За мной!

Я понёсся к штабному корпусу. Дойч не отставал. И главное, такая безмятежная улыбка на лице. Похоже, для него всё было в порядке вещей.

В штабе к походному атаману меня не пустили. Чином не вышел. А безопасник, крутя белоснежный ус, вообще заявил, что это теперь не их дело, а исключительно моё. И если мне дойч тут не нужен, то чтоб я его грузовым дирижаблем на родину отправил, чтоб он тут территорию не засорял. На мою родину, не его!

Дойч стоит, лыбу тянет. Я безопаснику:

– Ага! У меня жена дома, молодая-красивая, и я этого белобрысого козла в огород ей пришлю, да⁈

Тот ржёт:

– Ты за него ответственен, ты им и распоряжайся. Можешь вообще пристрелить, чтоб не мучаться.

Господин безопасник у нас, конечно, известен чёрным юмором, но подыграть стоило. Мы оба задумчиво посмотрели на дойча. Тот такой перспективе явно был не рад, улыбка поувяла:

– Не нужно меня стрелять, я есть очень хороший пилот! Венская механическая школа, с отличием.

– У меня «Саранча», это легкий мех англского производства. И рулю я сам. Нахрена мне ещё один пилот?

Нет, кресла два. Но садить на свою шею эту немчуру я категорически не хотел!

Дойч замялся.

– Ну, может, вы найдёте мне применение? Я могу быть механиком.

Нда, похоже, мне от этого подарка не избавиться.

– Ладно… Ты в госпитале на излечении? – он кивнул. – Вот и излечайся до победного. У меня сейчас боевой выход, а там посмотрим.

Я НЕЧАЯННО…

Ага. Посмотрел. В рутинной операции сопровождения мне из франкского карамультука пробили кабину. И осколком брюшину распороло. Мне, не шагоходу. Не помогла скорость. Всё что смог – это выйти из боя, на ходу вколоть стимуляторы, чтоб в обморок не рухнуть. Кровища хлещет, еле-еле за бархан уковылял. «Саранче»-то толком ничего, просто еще одна дыра в кабине, а вот мне чего-то совсем нехорошо. Посадил шагоход, залил гелем дыру в животе – ох, ребятушки, прям совсем дурно.

Съездил, ссуко, в Сирию за хлебушком!

«Напрасно Мару-уся ждёт мужа домо-ой!»

И что-то такая злоба накатила – хрена вам, думаю. Щас отдышусь и таких пиндюлей, вам суки, выпишу. Как раз стимуляторы подействовали, и от лечебного геля холодок по животу пополз, вроде ещё можно повоевать. Поднял «Саранчу». Вперёд!

Выскочил из-за бархана, а там уже наши почти превозмогли. Пока я шкуру латал, франков добили, и вылез я уже к шапочному разбору. Только что успел – в опорный шарнир «Шевалье» льдом засадить. Он на него осел, и наш «Святогор» смял ему башню. Всё. Виктория.

Шагоходы сошлись. Хорунжий Соколов высунулся из открытого люка «Святогора»:

– «Саранча» – жив?

– Жив, но прям чуть. Зацепило меня, господин хорунжий. До базы бы дотянуть. Чего-то мне нехорошо…

– Ещё бы! Все видели, как по твоему шагоходу долбануло, аж искрами метров на пять сыпануло. Ты зачем меня закрыл? Может, и не пробило бы, броня-то у «Святогора» толще.

– Я???

– А кто же?

– Не могу знать, господин хорунжий, должно, случайно получилось.

– Ага, «случайно»! Знаю я тебя, уже наслышан. Давай рысью в часть, и сразу в госпиталь! «Малыш», сопроводишь его, а то на ходу в обморок грохнется. Ходу, ходу!

Так я оказался в госпитале. По-серьёзному, чтоб вот так шили, осколки вынимали, да ещё чтоб маги лечили – в первый раз. По дороге рана от тряски опять стала кровить, и на базу заходил, словно в тумане. Открыть люк кабины смог, а дальше всё. Как вынимали из «Саранчи» – уже не помню. Очнулся через неделю. Это мне уже медсестричка Аня сказала, когда я в себя пришёл: как в беспамятстве вытаскивали, да как на операционном столе в моих потрохах дохтур осколки собирал. Один даже мне на память оставили, по местной традиции.

Житьё в госпитале, я вам скажу, тоскливое.

Лежу. Пошевелиться не могу, весь по тушке перемотанный, и зафиксированный – видать, чтоб не дёргался. В руке капельница. Есть нельзя, пить нельзя. Даже разговоры особо нельзя. Веселуха, одним словом!

Вечером приходит снова та медсестра, говорит:

– Господин старший вахмистр, вам письмо из дома пришло! Хотите, почитаю?

– Конечно, – говорю, – хочу!

Открыла она конверт и удивилась:

– А тут два письма!

– Оба.

И давай она читать. Одно письмо было от Серафимы – длинное и подробное, за прошедшую неделю с отправки предыдущей корреспонденции, со всякими мелкими деталями и событиями нашего семейства, перемежающимися нежными словами о том, как любит она меня, ждёт и надеется, что успею я явиться домой к рождению ребёнка. Ещё она немножко обижалась на родителей. Дескать, всё время за ней следят – «…уж, не подозревают ли в чём? И не глупо ли подозревать женщину в такой тягости…»

Это меня немного обеспокоило, и я поставил себе зарок обязательно написать отцу и разобраться. А Аннушка покуда взялась за второе письмо – от отца, в стиле более старинном начинающееся со слов:

'Дорогой и любезный наш сын Илья! Пишет тебе твой отец, Алексей Коршунов.

Во первых строках сего письма передаю тебе привет от драгоценной твоей матери, Евдокии Максимовны, которая молит Бога о тебе неусыпно всякий день, как и все мы…'

Дальше батя рассказывал о всяких случившихся событиях, и рассказы эти во многом пересекались с Серафимиными, но как бы подсвечивали их с другой стороны. Об одном только у Серафимы не было:

«А ещё случилась у нас оказия. В окрестностях объявились двое проходимцев, представлявшихся землемерами. Белобрысые изрядно и с говором ненашенским. Искали казака, который с польского фронта вернулся с „Локустой“. Ребяты, конечно, их повязали, да сдали в сыскной приказ. Серафимке ничего говорить не стал и другим заказал, чтоб не пугалась, но держим её от худого случая всё время под присмотром…»

Вот тебе и ответ! И не знаешь, взаправду, что лучше – сказать беременной или не сказать? И худо не станет ли ребёночку?

Что за, интересно, ироды белобрысые? Уж не тех ли насильников сродственники, за кровной местью явились? Один, помнится, сильно блондинистый был…

Аннушка нахмурилась и принялась проверять пульс, лоб тряпочкой мокрой промакивать и руками светить:

– Илья Алексеевич! Ну-ка прекратите волноваться, вон как у вас сердцебиение усилилось!

– Да как не волноваться-то⁈ Дома экие страсти происходят.

– С супругой вашей хорошо всё, она под опекой родственников. Да и недоброжелателей ваших поймали.

– А коли другие явятся? – впрочем, я тут же себе и возразил. – Места у нас малолюдные, всякого чужого за версту видать. А теперь казачки ещё и предупреждены.

– Вот видите! – обрадовалась Аннушка. – И всё же, давайте-ка мы вас в лечебный сон отправим…

– Только письма под подушку положите.

– Всенепременно!

И почти двое суток я спал. Проснулся – опять лежу, ничего не делаю. Третий день, почитай! Уже на стену от безделья лезть охота. И тут ко мне посещения разрешили.

Первым пришел хорунжий Соколов. Весь при параде, медали-ордена солнечные зайчики пускают, чуб завит – красавец. Поставил под кровать сумку с чем-то звякнувшим.

– Это, – говорит, – тебе. Потом посмотришь, как доктора скажут, что можно…

А потом ошарашил известием, что продавил начальство, чтоб подали прошение – на меня, на очередную медаль. Вбил он, видите ли, себе в голову, что я его телом от попадания закрыл! И главное – не верит, что случайно, обижается:

– Я, – говорит, – к своей тушке знаешь, как привязан? Она мне дорога, как память! Так что не выпендривайся! И на «ты» теперь меня зови, не чинись. Иван Соколов я. Наши все пилоты, кто в бою был, подписались под петицией. А ты ещё потом раненый в бой вернулся! Все же видели, как в «Саранчу» прилетело. Главное, ты проскакиваешь – бабах! – из твоего МЛШ-а сноп искр! Мой «Святогор» от удара качнуло – ну, всё, думаю, отлетался Коршунов… Так мы лягушатникам на злобе́за тебя таких люлей вломили, мало не показалось!

– Соколов, я действительно по дурости подставился…

– Молчи, казак! Случайно вышло или нет, для меня, – он ткнул себя в грудь, и иконостас на груди, блеснув, качнулся (кстати, ни хрена у него орденов!), – это вообще рояля не играет. Ты – Коршунов, я – Соколов, целый, ёрш твою клёш, курятник организуем! И ещё скажу: мне техники вмятину в бронеплите «Святогора» показали. Не прикрыл бы – прям в бак бы влетело. Сгорел бы мой СБШ, и я вместе с ним… А тут ты – ну и часть удара на себя принял. Понял, как дело было?

– Ну-у не знаю…

– Вот и не нукай! Я твой командир, мне виднее. Лежи, выздоравливай! Кстати, видел, какие тут медсестрички? Ух! А ты теперь весь геройский казак, – он осёкся, помолчал, – но ты, это, своей, которая к тебе приставлена, глазки не строй, это я тебе по-братски советую.

– Да не собирался, Иван, меня же жена ждёт.

Он недоверчиво покачал головой:

– Моё дело предупредить, – и уже на выходе, обернулся и сказал: – Кстати, дойч твой – маладца!

И ушёл. Я так и не успел спросить: чего дойч маладца?

После слов хорунжего присмотрелся я к своей сестричке. Надо ж так: и не было никакого интереса, а как сказали – ай-яй-яй, нельзя! – так сразу и любопытно стало.

И чего, интересно, глазки строить ей не советуют? Невеста чья-то? Или тайная супруга?

А поглазеть-то потихоньку можно?

Что сказать…

Ну симпатичная, конечно. Глазки блестят, и руки у неё такие, знаете, профессионально ласковые. Вот есть у человека дар повязки там менять или уколы ставить – короче, всё лекарское дело. Вот это про Аню. А в остальном – ну моя-то Симочка сильно для меня лучшее. Так что баловство это. Может, и хороша Маша – ну или как здесь, не Маша, а Аня – да и слава Богу, что не наша. Так как-то.

ЗА ХРАБРОСТЬ!

Прошли две недели, и меня выписали. Обошлось это дело без помпы вообще. Пришёл утром доктор, погладил руками рану поверх повязки, посмотрел в глаза – и всё, говорит:

– Ну, что же, герой, пора вам в часть возвращаться. И чтоб не видел вас тут больше, уж будьте так ласковы.

– Постараюсь, господин доктор, но тут уж такое наше дело, казацкое, никогда не угадаешь, где каким боком фортуна повернётся.

– А вы, голубчик, всё же поберегитесь. Нужно ещё неделю не напрягать организм, чтобы он в полную норму пришёл. Вот, голубчик бумага для вашего командира с предписанием. Вам ясно?

– Так точно!

– Ну, вот и славно.

Забрал с госпитального склада свои вещички. Кстати, в Соколовской холщовой сумке лежало пять бутылок аж Шустовского коньяка. Кудряво хорунжие живут! Тоже так хочу. Пришёл в расположение, доложился есаулу, а он мне и говорит:

– Ну что, вахмистр, давай, товарищам проставляйся! «За храбрость» тебе вот уже и документы пришли! На днях при всех на построении вручат.

– Служу царю и Отечеству!

– Ты мне-то тут не тянись – не я тебе медаль вручать буду. Говорят, один из Великих князей прилетает, вот перед ним и будешь сапогами щёлкать, – но видно же: улыбается. Знать, приятно старому. Ну, ему приятно, а мне не жалко.

Дошёл до своей палатки. Так, а вот это уже интересно. На месте моей (личной, аккуратной, небольшой) палаточки стоял здоровенный… э-э-э… шатёр? Короче, большая такая палатка. У нас в таких обер-офицеры спят. Так я-то чином помладше буду.

Подошёл… а как стучаться?

– Есть дома кто?

– Да-да, заходите, – раздался знакомый голос.

Чего? Откинул полог и вошёл. На кровати (кровати!) лежал дойч и меланхолично курил трубку. Увидев меня, он вскочил, положил трубку на столик (столик, мать твою!) и доложил:

– Господин Коршунов, во время вашего пребывания в госпитале особых происшествий не случилось.

Ага, а не особые, значит, случались… Так-так.

– Первое. Где моя палатка? Второе. Что это за хрень стоит на моем месте? Третье. Что ты, мать твою, тут делаешь? Это место моё!

– Герр Коршунов, докладываю по пунктам. Ваша палатка лежит в походном сундуке, – что, раскудрить твою через коромысло⁈ Какой сундук? – Второе. На её месте стоит ваше новое жильё, согласно пункту восемнадцатому, главы три, устава гарнизонной службы, в случае нахождения…

– Стоп, это пропустить! Дальше.

– Я нахожусь рядом с вами согласно правилам международной конве…

– Это ты мне уже говорил, а я тебе в ответ, что эти ваши конвенции меня ваще не колыхают.

– Извольте ознакомиться с приказом вашего командира, – он протянул мне сложенный вчетверо листочек, – папирен.

«Папирен» оказался приказом походного атамана о зачислении Хагена фор Ярроу на должность механика-пилота, внезапно МЛШ «Саранча». А «Саранча» у нас в РЭК одна – моя. Подстава, пень горелый.

– А это всё, – я обвёл рукой окружение, – что вообще?

– Согласно уставу, который я имел честь прочитать, пока лежал в госпитале, большой офицерский шатёр, положен вам, как пилоту собственного, а не выданного государством, шагохода. Я имел длительную беседу с каптенармусом, и он предоставил нам положенное.

Да Семёныч за гайку лишнюю удавится! Чувствую, этот эпический «разговор» тянет на подвиг почище любого боевого. Так… Я ещё раз огляделся. Бухнул сумку на столик.

– А это тоже положено? Ну, там – кровати и это вот всё?

– Да, – дойч кивнул. – Мебель входит в стандартную комплектацию шатра. Каптенармус имел иное мнение, мне пришлось ознакомить его со списком стандартной комплектации.

Дойч в моих глазах рос всё сильнее. Это ж надо!

О! Это надо отметить. За знакомство, и заодно шатёр обмыть. Достал бутылку. Кинул её фону.

– На, разливай, – а вдруг у него и бокалы есть?

Бокалы нашлись, чему я уже не удивлялся. И даже лимончик подсохший, по причине жары сирийской, но это я уже придираюсь. Короче, усугубили мы с Хагеном фор Ярроу. И засиделись заполночь. И поговорили по душам. Нормальный боец оказался, да и человек неплохой.