Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 15. Дальняя дача

3-4 декабря 1939 года. Воскресенье переходит в понедельник

Москва. Подмосковье

1

Николай Скрябин сидел в своем кабинетике и уже два часа кряду вчитывался в аккуратные строчки, вписанные в ученическую тетрадь убористым почерком Сергея Ивановича Родионова. Его рукой – но лишь отчасти им самим. Бывшему капитану госбезопасности принадлежала только малая часть написанного – та, которую Николай определил как вопросы. Ответы же явно предоставлял вопрошающему кто-то другой.

– Или что-то другое... – проговорил Скрябин в полный голос.

В кабинете он теперь находился один. Давыденко и Кедров укатили на служебной «эмке» в Черкизово: заново опрашивать потенциальных свидетелей – предъявляя им фотографии Веревкина и Еремеева. Золотарева из списка подозреваемых Скрябин решил исключить. Поверил словам Родионова. Но ему не давало покоя соображение: они до сих пор не знают, каким образом палач-имитатор прибыл на место преступления и покинул его. Так что старший лейтенант госбезопасности велел Самсону и Мише расширить радиус поисков: включить в него район улиц, примыкающих к Глебовской, а также – выходящих к Яузе. Лара же отправилась в свою – или уже не свою – Ленинку: проводить изыскания относительно дворянского рода Озеровых и его загадочного герба.

А про тетрадь, полученную от Родионова, Николай пока что не сообщил даже Валентину Сергеевичу. Решил, что сперва должен изучить её сам. И теперь он в который раз подряд читал строки, выведенные остро отточенным карандашом.

Разницу между задаваемыми вопросами и получаемыми ответами заметить было очень легко – и не только по контексту. Свои вопросы Родионов записывал большими печатными буквами – как если бы считал, что так его респондентам будет легче их прочесть. А те ответы, которые он заносил на листы в клетку, были выведены его обычным почерком.

ПОЧЕМУ СТАЛИН ВЫБРАЛ ЭТИХ ЧЕТВЕРЫХ – ТОПИНСКОГО, ВЕРЕВКИНА, ЕРЕМЕЕВА И ЗОЛОТАРЕВА?

Прошлое их семей пересекается, хотя они сами об этом не знают. Сталину подсказал их имена московский ясновидящий Смышляев. Но и ему не было известно об их истинной связи.

– Выходит, – прошептал Николай, когда в первый раз прочёл это, – Родионов задавал вопросы своему оракулу до декабря 1937 года, когда Валентин Сергеевич стал шефом «Ярополка».

И он продолжил чтение. Но уже от следующего ответа его будто холодом обдало, хотя в здании лубянского Наркомата жарко топили.

ЧТО ИХ СВЯЗЫВАЛО ИХ СЕМЬИ В ПРОШЛОМ?

Крест и ключ.

КАКОЙ КРЕСТ? КАКОЙ КЛЮЧ?

...

Ответ явно не был получен – дальше следовала чистая страница. Да и Родионов решил перефразировать вопрос:

ЧТО ТАКОЕ ЭТИ КРЕСТ И КЛЮЧ?

Символы.

ГДЕ ИХ МОЖНО НАЙТИ?

В книге с другими символами.

– Шарада какая-то! – нахмурился Николай, когда дошёл до этого места, и резко провёл ладонью по волосам у себя на затылке.

Но, как ни странно, Сергей Иванович Родионов не стал больше ничего об этом спрашивать. То ли догадался, о какой книге речь. То ли решил, что спрашивать бессмысленно. И следующие вопросы были уже совсем иного рода.

ГДЕ СЕЙЧАС ТОПИНСКИЙ?

Недалеко от Москвы. Это место называется станция «Усово».

ГДЕ СЕЙЧАС ВЕРЕВКИН?

Мы его не видим.

ГДЕ СЕЙЧАС ЕРЕМЕЕВ?

В доме своего брата.

ЗОЛОТАРЕВ ЕЩЕ ЖИВ?

Да.

КАК ЕГО НАЙТИ?

И на этот вопрос был дан самый чёткий и определённый ответ из всех:

Обследуйте Дальнюю дачу Сталина в «Зубалово-4».

2

Скрябин закрыл тетрадь и потянулся к телефону – набрать номер Валентина Сергеевича, сказать ему про Зубалово и про всё остальное. Но тут вдруг что-то произошло – словно некий невидимка схватил Николая за руку. И держал крепко, как неотпущенная вина. Или как раненье, приковавшее к постели. Секунду или две старший лейтенант госбезопасности колебался, пытаясь понять, что происходит. Но в этом не преуспел, а потому из невидимой хватки высвободился – и позвонил-таки шефу.

Выслушав его, Валентин Сергеевич долго молчал. И молчание это казалось принужденным, словно шеф «Ярополка» берёг дыхание, поднимаясь по неимоверно крутой лестнице. Но потом, (поднявшись) решившись, он сказал:

– Принесите мне эту тетрадь! Я попробую добиться, чтобы вашу следственную группу допустили в Зубалово. Но, сами понимаете, ничего обещать не могу.

– Я понимаю. Но нам нужно попасть туда как можно скорее. Желательно – прямо сегодня!

Смышляев, к изумлению Николая, издал смешок.

– Прямо сегодня? – переспросил он. – А вы в окно-то смотрели? Я вот по такой погоде даже из здания Наркомата выходить не стану – не то что из Москвы выезжать.

Словам шефа о том, что он планирует заночевать у себя в кабинете, Скрябин совсем не удивился. Подозревал, что Валентин Сергеевич постоянно так делал. А вот для того, чтобы выглянуть на улицу, Николаю пришлось с телефонным аппаратом в руках подойти к окну и раздвинуть плечом шторы.

От недавней ясной погоды не осталось даже следа. И за стеклом не какие-то там белые мухи летали! Казалось, окно снаружи закрывает другая занавеска – снежная. Температура воздуха явно поднялась, и снег не просто шёл – он лился потоками. Причем столкновение теплого и холодного воздушного фронтов вызвало не только заряд ливневого снега. На глазах Скрябина в снеговых тучах промелькнула сиреневым зигзагом молния, а потом где-то в отдалении громыхнул раскат грома. Над Москвой бушевала зимняя гроза.

– Пожалуй, и я заночевал бы здесь! – Николай хмыкнул. – Но мой кот с ума сойдет, если вечером я не приду домой. Всё, что я ему оставлял с утра, он уж точно успел сожрать.

На том они и закончили свой разговор. Старший лейтенант госбезопасности отнес тетрадь в кабинет шефа и на метро поехал домой. Если бы он мог предвидеть, что произойдёт несколько часов спустя, то, вне всяких сомнений, пренебрег бы кормежкой Вальмона – остался бы в Наркомате. Но никаких предвидений – по крайней мере, отчетливых, – Скрябин не ощутил. Рука невидимки на запястье в счёт не шла.

Да и не находил Николай смысла оставаться на Лубянке. Давыденко и Кедров отзвонились – им ничего выяснить не удалось; и он велел им обоим отправляться по домам. А Лара позвонила ему уже из дома – сказала, что Ленинку закрыли на ночь, и ей пришлось отложить изыскания до завтра. Так что, по мнению Скрябина, участникам его следственной группы оставалось одно: ждать, когда Валентин Сергеевич выбьет им разрешение посетить режимный объект «Зубалово-4». И они смогут попасть на Дальнюю дачу Хозяина, где тот в последнее время и бывать-то перестал. Все, кто был знаком с распорядком жизни товарища Сталина, знали: ездит он теперь исключительно в Кунцево.

Выйдя из метро, Николай не удержался – заглянул к Ларе, благо, жила она как раз напротив станции «Библиотека имени Ленина». И они ещё больше часа сидели – пили чай, обсуждали произошедшее.

– Мне обязательно нужно закончить всё завтра, – сказала девушка. – Ведь во вторник – День Конституции, Ленинка работать не будет.

«Зато Наркомат внутренних дел и в честь праздника не закроют!» – мысленно усмехнулся Николай.

Когда он вышел от Лары, время близилось к одиннадцати вечера, и зимняя гроза с ливневым снегом прекратилась. Так что старший лейтенант госбезопасности бодро пошагал по Моховой улице в сторону своего дома. Лишь на углу Моховой и Герцена он задержался на минуту – постоял, глядя в ту сторону, где терялись в темноте старинные особняки бывшей Большой Никитской. Он как будто снова ощутил хватку у себя на запястье: назойливый невидимка опять пытался ему на что-то намекнуть.

3

В половине девятого вечера грозовой фронт, накрывший Москву, докатился и до Подмосковья. Зарницы то и дело вспыхивали в ночном небе, надсадно рявкал гром, но ливневый снег шёл пока вполсилы. И тот, чьи следы безуспешно пытался отыскать Николай Скрябин, счёл это хорошим для себя предзнаменованием. Ворота для него открыли загодя, как он и рассчитывал. Так что на территорию объекта, куда ему нужно было попасть, он въехал беспрепятственно. Он вообще катил, не останавливаясь, от самой железнодорожной станции «Усово», где ему пришлось ждать недолгое время возле шлагбаума, пока проедет пассажирский поезд. Станция располагалась отсюда недалеко: даже теперь он слышал отдаленный перестук колёс по рельсам.

Конечно, двигаться в сторону парадного хода здешней дачи казалось опрометчивым решением. Но помощник, на которого недавний палач рассчитывал, не подкачал: уже стоял на крыльце, дожидался его. Даже в темноте его невозможно было ни с кем перепутать: из-за ничтожного роста он выглядел, словно десятилетний ребенок. Не зря он когда-то получил прозвание гнусный карлик! Просто невероятной удачей являлось то, что и его отправили сюда.

– Кому повезёт, у того и петух снесёт, – проговорил человек, сидевший за рулём полуторки.

Он и самому себе не сумел бы объяснить, почему произнес эту фразу.

4

Николай Скрябин отлично знал: при проведении расследований рассчитывать на свой дар ясновидения он не может. Ибо дар этот проявляется тогда, когда ему, дару, вздумается – полностью игнорируя волю и желания своего носителя. Однако в ночь с третьего на четвёртое декабря старший лейтенант госбезопасности даже во сне понимал: всё, что видится ему сейчас, происходит взаправду. Точнее, происходило – некоторое время назад, когда ливневый снег ещё не прекратился.

Начался этот странный сон-не-сон с того, что Николаю привиделось и прислышалось, как, скворча мотором, грузовичок-«полуторка» подъезжает по гравийной дорожке к какой-то старинной усадьбе, огороженной высоченной кирпичной стеной. Она по непонятной ассоциации напомнила Скрябину тот бетонный забор, который он видел когда-то в Кунцеве, на Ближней даче товарища Сталина. Но створки стальных въездных ворот здесь почему-то были распахнуты настежь. И сквозь потоки мокрого снега, которые низвергались в этом сне на землю, Николай смог ухватить одну деталь: возле ворот на кирпичной стене имелась вывеска. И даже надпись на ней он вроде бы прочел – ну, или почти прочел. Поскольку в памяти его она не зафиксировалась вовсе. Что и не удивительно: внимание его тут же переключилось на дом, видневшийся в отдалении. Хотя, нет: какой там дом – самый настоящий рыцарский замок! И вид этого строения мгновенно подсказал старшему лейтенанту госбезопасности, что это было за место.

Так что, когда сон его перескочил во времени вперёд (на час? на полтора?), он сразу понял: сейчас ему видится зимний сосновый бор, находящийся в Подмосковье. Он даже точно мог назвать район: Одинцовский.

Человек, за которым Скрябин теперь наблюдал, опрометью бежал по ночному лесу, который то и дело подсвечивали полупрозрачным светом зарницы зимней грозы. При каждой вспышке молнии беглец весь сжимался и втягивал голову в плечи. А Скрябину всякий раз казалось, что со спины бегущего человека накрывает продолговатая тень – в форме зубчатой башни готического замка. Из него-то, по всей видимости, человек и удирал.

Замок этот Николай Скрябин прежде видел на фотографиях. И ему известно было даже имя причудника, который выстроил средневековую рыцарскую усадьбу посреди подмосковного бора. Звался тот Львом Константиновичем Зубаловым. Ещё в конце прошлого века – в 1892 году – он возвел в семи километрах от Одинцова усадьбу в средневековом стиле. Да ещё и обнес все свои владения кирпичной стеной с башенками. Полубезумный миллионер-нефтепромышленник, Зубалов явно возомнил себя кем-то вроде короля Артура или рыцаря Ланселота.

Беглец то и дело оскальзывался на мокром снегу, да ещё и спотыкался о сосновые корни, выпиравшие из земли. А несколько раз и вовсе падал. Казалось просто чудом, что он при этом не расквасил себе носа и не сломал ни одной кости. Во всяком случае, поднимаясь на ноги, бежать он продолжал всё так же резво.

И при очередной вспышке молнии – особенно яркой – Николай сумел, наконец, как следует разглядеть беглеца.

То был сухопарый, среднего роста мужчина, на вид – лет шестидесяти. Скрябин не преминул отметить: лицо этого человека сделалось ещё более неприятным за время, что минуло с их последней встречи. Нездорово-худое, из-за чего извилистый хрящеватый нос и слегка оттопыренные уши беглеца казались несообразно большими, оно было обтянуто желтовато-бледной, пергаментно-безжизненной кожей. Особенно же скверное впечатление производил взгляд беглеца: какой-то черный – будто щелки его глаз густо заштриховали углем.

Беглецом был Глеб Иванович Бокий, бывший руководитель проекта «Ярополк», якобы расстрелянный ещё в ноябре 1937 года. Теперь он был облачен не в синюю форменную тужурку с золотыми звездами в петлицах и с тремя шитыми золотом звездами на рукаве – знаками различия, установленными для комиссара государственной безопасности третьего ранга. На беглеце красовалась какая-то тёмная пижама, словно он выскочил в лес, едва поднявшись с постели. А на ногах у него болтались комнатные тапочки на тонкой подошве. Лишь его невероятной удачливостью можно было объяснить то, что он не потерял их на бегу!

Но – благоволение фортуны к бывшему руководителю «Ярополка» оказалось не беспредельным.

Зацепившись штаниной пижамных брюк за какой-то куст, беглец упал. Причем на сей раз упал крайне неудачно: ударился лбом о выступавший из земли корень, да так, что сильно рассек кожу над правой бровью. Кровь, которая потекла по лицу Бокия, в темноте показалась Николаю похожей на бакинскую нефть промышленника Зубалова.

Беглец попробовал встать, но пошатнулся, а затем снова опустился на землю, словно ноги перестали держать его. Однако причиной тому явно была не полученная им рана. Откуда-то издали вдруг донесся чей-то звучный и насмешливый голос:

– Глеб Иванович, остановитесь! Хватит вам уже бегать! Вы же не заяц, в конце концов!

Кое-как поднявшись с земли, Бокий закачался, как если бы стоял под ураганом на палубе корабля. И всё же адреналин помог ему: он удержал равновесие и с удвоенной скоростью кинулся наутек. Но, едва он пробежал десяток шагов, как ливневый снег припустил с такой силой, что некоторое время Глеб Иванович двигался, разгребая его руками, как пловец – воду. Не менее он так плыл, а потом лес впереди него оборвался. И беглец очутился возле глубокого, с обрывистыми краями, оврага.

«Прямо как тот – с Комаровской речкой!» – во сне подумал Николай.

А снившийся ему беглец тем временем и замахал руками уже по-иному – пытаясь сохранить равновесие. И ему это удалось: в овраг он не ухнул.

Стоя на его краю, Бокий отплевывался от попадавшей ему в рот воды со снегом и поминутно протирал глаза, куда затекала ещё и кровь из раны на лбу. И озирался по сторонам, явно пытаясь решить, что ему делать дальше. Возможно, он догадался бы вернуться в лес, где в такую погоду нетрудно было бы спрятаться. Но тут сквозь шум снегового ливня до него донеслись голоса уже двух его преследователей, перекликавшихся между собой. Так что беглец шагнул вперёд, к оврагу, и, без конца оскальзываясь на его глинистом склоне, стал спускаться.

Однако выяснилось, что не один Глеб Иванович решил в этом месте перебраться через лесной «каньон»: как видно, такое делали здесь и раньше. Когда Бокий очутился на дне оврага, снова вспыхнула молния. И осветила стянутые между собой металлическим тросом полусгнившие доски. Они могли быть только одной вещью: рухнувшим (или обрушенным преднамеренно) висячим мостом. При этом противоположная часть моста всё ещё держалась на покосившихся опорах, невесть как уцелевших на другой стороне оврага.

Тут же небо располосовала ещё одна молния, где-то очень близко раздался раскат грома, и сиреневый всполох позволил Николаю разглядеть, как озарились ликованием черты беглеца, когда он увидел этот полумост. Да что там: четверть-мост – и то с натяжкой.

«Глеб Иванович, стойте!» – удивляясь самому себе, мысленно воскликнул Скрябин. С чего бы этому ему вздумалось предостерегать Бокия – своего давнего врага? Но, так или иначе, никакого воздействия это предостережение оказать не могло. Сон, снившийся Николаю, был, что называется, с временным лагом. Что случилось – то уже случилось.

Бокий ухватился за конец троса и стал, подтягиваясь на руках и перебирая ногами по крутому склону, карабкаться наверх. Тапочки теперь с него свалились, но двигаться босиком ему, пожалуй, оказалось даже удобнее. Быть может, это предприятие и завершилось бы успешно – беглец сумел бы уйти. Но тут на опушке бора возникли двое преследователей: один высокий, сухопарый, а второй – настолько низкорослый, что был первому чуть ли не по пояс. Для Николая они были просто силуэтами: тьма и потоки снегового ливня не позволяли разглядеть их лица. А электрические зарницы, как на грех, снова полыхать не торопились.

– Осторожнее, не сорвитесь! – прокричал – полусерьезно-полуиронически – высокий мужчина, тогда как малорослый, гневно что-то бормоча, подбежал к краю оврага; спускаться в него он, впрочем, пока не стал.

А у высокого, похоже, оказался дурной глаз. Крепежный трос, только что выглядевший надежным, начал вдруг расползаться у Глеба Ивановича в руках. Явно испугавшись, что и в самом деле сорвется, Бокий перехватил его повыше – там, где перекрученные металлические нити не расходились, а плотно прилегали друг к другу. Вот тут-то и случилось настоящее несчастье.

Извернувшись змеей, истончившийся конец троса каким-то загадочным образом захлестнул шею Бокия, словно стальная гаррота. И в то же мгновение стяжка бывшего моста выскользнула из мокрых ладоней Глеба Ивановича, так что беглец повис над оврагом, хрипя и пытаясь растянуть трос у себя под подбородком.

Преследователи уже оба подступили к краю оврага, и тут позади них сверкнула молния. Рассмотреть лица этих двоих Скрябин, увы, снова не сумел. Зато увидел во всей красе лицо самого Глеба Бокия. Глаза его вылезали из орбит, а кожа очень быстро приобретала синюшный оттенок. Его недруги застыли на месте, и позы их выражали напряженное любопытство. Казалось, они не верили, что всё завершится вот так, без всяких усилий с их стороны.

И – правильно, что не верили.

Проржавевший трос, изрядно помучив бывшего руководителя «Ярополка», со льдистым звоном разорвался. И Глеб Иванович рухнул на дно оврага – ещё раз ударившись обо что-то кровоточащим лбом.

– Ну, всё, полно вам дурака валять, выбирайтесь оттуда, – примирительно проговорил тот из преследователей, что был выше ростом, и даже протянул беглецу руку. – Вам, считайте, просто повезло, что вы ещё живы.

Грудь Глеба Бокия раздирал кашель, кровь заливала глаза, а босые его ноги задрожали, когда он начал вставать. Словом, возможность спастись бегством свелась для него практически к нулю. Так что он, по всей видимости, сдался бы на милость своих преследователей, а там – будь что будет.

Но тут высокий мужчина склонился над краем оврага и произнес уже совсем иным тоном – и как будто иным голосом:

– Кому повезёт, у того и петух снесёт!

Николай Скрябин даже во сне вздрогнул, услышав эту фразу. Но, как видно, и Глебу Бокию она была знакома: во время охоты на шаболовского душегуба он являлся начальником Специального отдела ГПУ и наверняка получал всю информацию о громком деле. И теперь, услышав эту фразу, Бокий подскочил, словно подброшенный пружиной, и снова стал карабкаться по склону оврага, цепляясь за корни растений и вонзая пальцы в мерзлую землю. Лез он почти с обезьяньей ловкостью и проворством, откуда только силы взялись! Так что низкорослый преследователь разразился длинной матерной тирадой. А высокий – своим прежним, чуть насмешливым, тоном выговорил:

– Надо было захватить оружие, прежде чем пускаться за ним вдогонку! – А потом повернулся к низкорослому: – Что ты стоишь – беги за ним! – И он сделал нетерпеливый жест рукой, словно направляя движение своего спутника.

Карлик что-то беззвучно произнес: то ли новое ругательство, то ли короткую молитву. А затем, повторяя недавний путь Глеба Бокия, стал спускаться по склону оврага. Однако ливневый снег успел ещё больше размыть глинистую почву. Ноги карлика заскользили, он потерял равновесие, шмякнулся на задницу, а затем на ягодицах и на спине съехал на дно оврага, где угодил в мутный – и довольно бурный – ручей. Образовался он явно только что, и потому не был замёрзшим – в отличие от Комаровской речки.

Бокий тем временем почти что выбрался из коварной ложбины. Лишь раз оглянувшись на своего преследователя-карлика, вымокшего до нитки и грязного, Глеб Иванович ухватился за траву на краю оврага и подтянулся на руках.

Но это увидел не только Николай Скрябин в своём диковинном сне-не-сне. Движение Бокия, конечно же, заметил и второй – высокорослый – преследователь. Он моментально нагнулся и поднял с земли предмет, который Николай поначалу не сумел идентифицировать. И понял, что это такое, лишь когда «великан» резко отвел назад правую руку: в ней он сжимал ржавый железный прут – очевидно, конструкционный элемент рухнувшего моста.

А в следующий миг он метнул этот прут, как копье – целя в беглеца.

Арматурный прут копьем не являлся. Не являлся он и подобием арбалетного болта. Так что, по идее, пронзить человеческое тело даже при очень сильном броске он ну, никак не мог! Однако уже через секунду Глеб Иванович оказался им пришпилен к склону оврага, как бабочка – к листу картона. Старая железяка вонзилась Бокию в шею, проткнув её насквозь и уйдя глубоко в землю. Потоком хлынула кровь, и беглец некоторое время косил глазом на бьющий из-под его подбородка алый фонтан – с ужасом и изумлением, словно умирающий на бойне бык, которому только что перерезали горло.

Тут к нему и подобрался преследователь-карлик. И Глеб Иванович из последних сил дернул головой, стремясь отстраниться от него. Так что шейная мышца, в которую вошло импровизированное копье, порвалась, и беглец рухнул в ручей на дне оврага – взметнув столбом брызги дождевой воды и собственной крови. И, наконец, замер, безжизненным взором глядя в темное небо.

Последним, что успел увидеть в своем сне Николай Скрябин, было лицо того карлика. Но – старший лейтенант госбезопасности и так уже догадывался, кто предстал перед ним. Коль скоро Бокия не расстреляли, вопреки всеобщему мнению, то стоило ли удивляться, что и этот субъект до сих пор оставался среди живых?

5

Проснувшись, Николай Скрябин резко сел на кровати. Сердце его частило, на лбу выступила испарина, а с уст рвались ругательства.

– Да там просто паноптикум какой-то! – в полный голос проговорил он, а затем потянулся к телефону, стоявшему на его прикроватной тумбочке.

Однако раньше, чем он успел снять трубку, аппарат издал пронзительный звонок. Хорошо, хоть Вальмон спал сейчас в другой комнате, а не то у бедного перса окончательно расшатались бы нервы.

Николай снял трубку, но не успел даже сказать «алло», как до него долетел голос Миши Кедрова – напряженный до такой степени, что Скрябин лишь по привычному со студенческих лет обращению узнал друга.

– Колька, слушай меня! – Возникла короткая пауза, и Николай будто воочию увидел, как его друг озирается по сторонам. – Валентина Сергеевича арестовали. Я только что видел: его под конвоем вывели из кабинета.