Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 6. Провидцы

20–26 мая 1935 года. Москва.

Июнь 1893 года. Санкт‑Петербург

1

При звуках голоса, донесшегося из темного угла, Анна вздрогнула – едва заметно, но это не укрылось от Григория Ильича.

– Так, – протянул он, – по всему выходит, что кое‑кто из ваших сообщников остался на свободе. Может быть, вы, Анна Петровна, облегчите свою участь и назовете нам его имя? Он, между прочим, еще и пытался организовать побег одного из задержанных.

– Я понятия не имею, – с расстановкой произнесла арестантка, – кого вы подразумеваете, говоря о моих сообщниках.

– Ну вот, опять двадцать пять!.. – Григорий Ильич патетически взметнул руки. – Сообщников у вас не было, о планах Благина вы ничего не знали и письмо его впервые прочли здесь, в моем кабинете.

Сидевший в углу невидимка хмыкнул, оценив иронию Семенова.

– Письмо это, – с той же размеренностью проговорила Анна, – есть не что иное, как сфабрикованная кем‑то фальшивка. Больше вам скажу: я почти уверена, что написать такое мог только психически ненормальный человек. Да и к тому же, судя по некоторым оборотам – иностранец.

Говоря это, она чуть наклонилась вперед – словно обращаясь к затененному невидимке. А Григорий Ильич встал со стула и прохаживался теперь по кабинету с зажженной папиросой в зубах. Он находился у Анны за спиной, когда она вдруг вскрикнула и схватилась рукой за обнаженную шею. В первый миг женщине показалось, что ее ужалила огромная, величиной с бабочку‑махаона пчела; и лишь наткнувшись пальцами на папиросный картон, она поняла свою ошибку.

Григорий Ильич, впрочем, папиросу почти тотчас от ее шеи убрал – поскольку сменил диспозицию. Сжав свободной рукой затылок Анны, он поднес тлеющую папиросу к са́мой ее переносице. Казалось, он намеревается снабдить арестантку индийским кастовым знаком – только не нарисованным краской, а выжженным навечно между бровей.

– Надеюсь, – обратился он к Анне, – вы всё же сообщите мне и товарищу Стебелькову, когда именно и при каких обстоятельствах вы вступили в преступный сговор с Благиным Николаем Павловичем? И кто из вас двоих разработал план теракта? И каким таким способом вам удалось летчика завербовать? Хотелось бы узнать в деталях, какие средства вы пустили в ход.

И тут случилось нечто, по‑настоящему Григория Ильича поразившее. Никогда еще прежде в его карьере (куда более длительной, чем можно было бы предположить) не приключалось с ним таких казусов. Анна, несмотря на нестерпимую боль в обожженной шее, невзирая на папиросу, почти прижатую к ее коже, изловчилась и плюнула комиссару госбезопасности прямо в физиономию – точнее, в правый его глаз.

Семенов ударил ее наотмашь так, что женщина упала со стула на пол, а затем подскочил к ней и замахнулся обутой в сапог ногой – целя Анне в левый бок. Наверняка эта ночь завершилась бы для красавицы‑кинооператора тем, что не одно и не два из ее ребер оказались бы сломанными. Но ровно за мгновение до того, как Григорий Ильич нанес удар, со своего места вскочил Стебельков – намеревавшийся, по‑видимому, и сам принять участие в расправе. При этом движения его были столь неловки, что по пути он сбил со стола единственную лампу, запутавшись ногой в ее проводе.

Электрический прибор со звоном ударился об пол; лампочка, сыпля искрами, разлетелась на куски, и кабинет Семенова погрузился во мрак.

2

Комната в коммунальной квартире, где Скрябин проживал с момента своего приезда в Москву, была просторной – метров в тридцать, но, несмотря на это, в ней практически негде было шагу ступить: мебель как‑то очень уж плотно заполняла ее. Зато, будто компенсируя недостаток пространства, помещение озарял столь яркий свет, что Колины соседи с осуждением именовали его иллюминацией.

– Все говорят, как по‑заученному: Благин был воздушным хулиганом, лихачом и анархистом, – сказал Миша; в ЦАГИ он представился корреспондентом студенческой газеты МГУ – кем являлся на самом деле и обладал соответствующим удостоверением. – Незадолго до инцидента Благина даже вызывали в горком партии – на проработку, как видно.

Был поздний вечер вторника, двадцатого мая, и друзья расположились за Колиным обеденным столом, на котором стояли чайные чашки, чайник, тарелка с бутербродами и розетки с вареньем. На коленях у Скрябина устроился белый персидский кот, огромный, носивший звучное имя Вальмон. Юноша то почесывал его за ушами и под подбородком, то, вызывая легкое потрескивание белой шерсти, проводил рукой вдоль кошачьей спины (где в самой середине прощупывался небольшой бугорок – рубец на месте давно зажившей раны). Котяра, сощурив желтые глаза, блаженно урчал.

Колина квартира находилась в доме на Моховой улице – поблизости от университета. Помимо Николая, в ней проживала лишь немолодая бездетная супружеская пара и старушка лет восьмидесяти – из бывших, судя по всему. Для студента такое жилье по тем временам считалось не то что приличным – чуть ли не роскошным, и получением его Коля, конечно же, был обязан своему отцу.

Тот и прежде не оставлял Николая без попечения. Пока мальчик жил у бабушки в Ленинграде, отец ежемесячно высылал на его содержание немаленькую сумму денег и даже навещал сына время от времени – по крайней мере, раз в год. И лишь одна вещь Колю всерьез беспокоила: папа относился к нему с явной настороженностью и не мог скрыть этого.

Ещё бо́льшую опаску вызывала у совнаркомовского деятеля Колина бабушка Вероника Александровна. Но этому‑то как раз удивляться не стоило: такой дамы кто угодно испугался бы.

Строго говоря, Коля приходился ей не внуком: внучатым племянником. Мать Николая – уехавшая неизвестно куда, когда мальчику едва исполнился год, – была дочерью не самой Вероники Александровны, а ее брата. Однако, уезжая, она строго‑настрого наказала Колиному отцу оставить сына на попечение своей тетке, и тот беспрекословно это исполнил. Как подозревал Николай – исполнил если не с радостью, то, по крайней мере, с чувством облегчения.

– Они считали Благина анархистом – в смысле, последователем князя Кропоткина? – переспросил Коля иронически, но с некоторой рассеянностью, будто размышляя о чем‑то другом.

Миша и вообразить себе не мог, какие мысли занимают его друга. Тот не сообщил ему ни о своем приключении на кинофабрике (только сказал, что кинодокументалистов всех арестовали), ни о фотографии красавицы‑кинооператора, склеенной Колей из обрывков. Фотографию эту Скрябин поместил в резную, изумительной красоты, тибетскую шкатулку с секретом, которая досталась ему от бабушки. Со слов Вероники Александровны выходило, что именно эта шкатулка в IV веке нашей эры была сброшена с небес на голову правителю Тибета Лхатхотхори Ньянцэну – но не с целью убить праведного юношу (голова коего осталась невредимой), а для того, чтобы передать ему священные тексты и реликвии, в ней содержавшиеся.

Шутила она или говорила всерьез – бог знает. Когда дело касалось Вероники Александровны, ничего нельзя было утверждать наверняка.

Его бабушка – Коля знал это с самого детства, – была гадалкой и медиумом, хотя недоброжелатели за глаза именовали ее ведьмой. Если бы Колин отец проведал о том, какие люди приходили за советом к опекунше его сына, то удивился бы несказанно. Услуги Вероника Александровна оказывала не бесплатно, так что деньги, присылаемые Колиным отцом, целиком ложились на сберкнижку.

Жили бабушка с внуком в центре Ленинграда, в большой четырехкомнатной квартире. Причем ловкой гадалке на протяжении многих лет удавалось избежать уплотнения не за счет влиятельного родственника, а благодаря своим собственным связям в городе Ленина.

В последний раз Коля видел бабушку наяву в августе тридцать четвертого года, когда он, успешно сдав вступительные экзамены на юридический факультет МГУ (Вероника Александровна настояла, чтобы внук ехал учиться в столицу), забирал из Ленинграда в Москву свои вещи. Тогда же бабушка вручила ему и пресловутую сберегательную книжку – с кругленькой суммой денег, и посоветовала тратить их по делу, но особенно над ними не трястись.

По‑настоящему последняя встреча с Вероникой Александровной у Коли состоялась, когда он уже поселился в столице. Был конец ноября тридцать четвертого года, и в одну из ненастных предзимних ночей юноше привиделся странный сон.

Приснилась ему бабушка, вернее, как будто даже и не приснилась: в этом сне пожилая женщина находилась в его московской комнате, а сам он лежал в своей собственной постели.

– Я уезжаю, Колюшка, – молвила Вероника Александровна, – и до моего отъезда мы уже не увидимся.

– Надолго уезжаешь? – спросил Николай.

– Возможно, что и надолго. Кто знает? – Его бабушка пожала плечами. – Во всяком случае, другие будут думать, что я уехала навсегда. И ты не должен разубеждать их.

– Как так? – не понял Коля.

– Видишь ли, очень скоро произойдут события, которые я предвидела и всеми силами старалась предотвратить, но не преуспела в этом. Будет убит один человек, знакомый тебе, и многие люди из‑за его гибели пострадают.

– Этот человек – мой отец?

– Нет, не он. Не беспокойся. Но после его гибели у меня возникнут серьезные неприятности, и мне придется исчезнуть. Я оставлю записку, на основании которой сделают вывод, что я наложила на себя руки. Но, поверь, я умирать не собираюсь, так что оплакивать меня даже не думай.

Коля поерзал в постели; сон этот вызывал у него сильное беспокойство. При этом он ощущал и жар ватного одеяла, и подвернувшиеся под шею пуговицы наволочки, чего во сне вроде бы не должно было быть. Он попробовал отгородиться от этих ощущений, вытолкнуть их из своего сознания – как выталкивал, бывало, образы кошмарных снов, нередко ему снившихся. Но они никуда не уходили – стало быть, принадлежали материальному миру.

Бабушка между тем продолжала:

– Все мои вещи – особые вещи, я имею в виду, – перейдут к тебе. Храни их и пользуйся ими в случае необходимости. Как пользоваться – узнаешь из книг, которые получишь. Только будь осторожен и с книгами, и с вещами, очень осторожен.

– Я должен буду поехать в Ленинград, чтобы получить их? – спросил Коля.

– Ни в коем случае. Туда тебе нельзя ездить как минимум три года. Когда ты проснешься утром, вещи уже будут здесь.

Вероника Александровна замолчала, и Коля решился‑таки задать вопрос, который давно уже вертелся у него на языке:

– А как насчет того человека? – спросил он осторожно, явно ожидая, что его бабушка – даже во сне – может взорваться гневом и резко оборвать разговор на эту тему. – Ты так и не скажешь мне, где его искать?

Как ни странно, Вероника Александровна признаков недовольства не проявила.

– Вижу, – сказал она, – дух мщения так и не угас в тебе. Это очень, очень грустно. Но я сообщу тебе, где и когда ты сможешь увидеть этого негодяя. Только учти: впоследствии ты будешь сильно сожалеть о том, что очутился там.

– Неважно! – Коля от волнения едва не подскочил в постели. – Назови мне время и место!

Ответ его явно разочаровал.

– Почти через полгода! – воскликнул он.

– Всего через полгода, – поправила его гадалка. – Постарайся этим полугодом насладиться в полной мере. Потом твоя жизнь переменится навсегда, и я боюсь, что не к лучшему. Хотя, конечно, – она вскинула обе ладони, ясно показывая, что в такую перспективу она сама верит мало, – ты за это время можешь передумать и не встречаться с этим вовсе.

Коля только усмехнулся ее словам, и Вероника Александровна, покачав головой, произнесла:

– Ну, пусть бог всё рассудит. А теперь мне пора. Утро приближается. Помнишь, что сказал призрак отца Гамлета, прежде чем исчезнуть?

– Да, – кивнул Николай. – «Прощай, прощай, и помни обо мне».

– Точно, – отозвалась Вероника Александровна. – Прощай, прощай, и помни обо мне.

С этими словами она действительно растаяла, как призрак; при этом комната наполнилась странно знакомым Коле противным дребезжащим звоном. Юноша постарался заткнуть уши, чтобы не слышать его, но звон не прекращался, и Колин сон сошел на нет. Когда внук ленинградской гадалки открыл глаза, то понял, что на прикроватной тумбочке надрывается будильник.

И прямо посреди комнаты, на большом ковре, оставшемся вместе с различными предметами обстановки от прежнего жильца (куда подевался сам жилец, нетрудно было догадаться), Николай увидел сваленные грудой вещи: эзотерические атрибуты и книги его бабушки. Он сморгнул несколько раз, но предметы никуда не исчезли. Мало того, при более внимательном осмотре выяснилось, что обстановки в комнате тоже прибавилось. Теперь здесь находились и бабушкин шифоньер с зеркалом и потайными ящичками, и ее туалетный столик, и резная кровать, и бог знает сколько посуды из фарфора и хрусталя.

Но и этим дело не ограничилось. Из груды вещей вылез, потягиваясь, белый бабушкин кот – Вальмон и с настойчивым урчанием принялся тереться о Колины ноги, требуя кормежки.

– Не может быть! – прошептал Коля.

Он хорошо знал, что его бабушка была незаурядным медиумом, и ей не раз удавалось осуществлять трюки с материализацией объектов. Но воссоздания объектов такого размера и в таком количестве юноша не видел еще ни разу! А главное – для исполнения материализации медиум сам должен был присутствовать в помещении; Коля же был уверен, что Вероника Александровна находится сейчас в Ленинграде.

– Или – это был не сон? – проговорил Николай уже в полный голос, отвечая собственным мыслям.

Конечно, Скрябин собирался после всего случившегося связаться с бабушкой, и как можно скорее. Но дальше намерений дело идти никак не желало. Едва он выходил из дому, чтобы отбить Веронике Александровне телеграмму, как с ним начинало происходить непонятное: то вдруг ноябрьская метель становилась настоящим бураном и загоняла его обратно в дом, то встречался ему на пути кто‑то из его университетских приятелей и следовал за ним неотвязно. А один раз, дойдя уже до самого Центрального телеграфа, Коля обнаружил, что по дороге у него пропали из кармана все деньги. И что, спрашивается, ему было делать – просить принять телеграмму в долг?

Затем необходимость слать телеграммы в Ленинград отпала сама собой. В пятницу 1 декабря, уже под вечер, пришло известие, что в коридоре Смольного застрелен первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Миронович Киров. Николай был с ним знаком, хоть и мимолетно: юноша несколько раз встречал Кирова – круглолицего приземистого человека с приятной улыбкой, – когда тот наведывался к его бабушке. Ясно было, что именно о нем бабушка говорила в том сне.

Пятого декабря в Москве состоялись похороны Кирова, а еще через день – седьмого числа – на квартиру к Николаю приехал его отец и сообщил, что Вероника Александровна внезапно исчезла. Дома она оставила записку: Найдете меня, когда на Малой Невке сойдет лед.

– Похоже, – с заминкой произнес Колин отец, – твоя бабушка решила уйти из жизни…

Он не добавил: потому что знала Кирова и боялась преследований, но это и без слов было понятно. Как и то, при каких обстоятельствах бабушкину записку обнаружили. Николай будто наяву увидел, как в дверь его ленинградской квартиры – бывшей его квартиры – ломятся дюжие парни в форме НКВД.

Воспоминания промелькнули перед Колей столь быстро, что он чрезвычайно удивился, когда понял: Михаил только‑только отвечает на его вопрос.

– О князе Кропоткине коллеги Благина ничего не говорили. – Миша хмыкнул. – Зато упомянули, что сам Николай Павлович был дворянского происхождения. Отец его служил в царской армии, имел чин полковника. Из‑за этого Благин и не прошел партийную чистку в 1922 году.

– Не прошел партчистку, говоришь? – встрепенулся Скрябин. – Но если Благин не состоял в партии, то тогда с какой стати его вызывали в горком?

Миша глянул на него озадаченно; очевидно, ему этот вопрос в голову не пришел.

– Ну, а что насчет девочки? – спросил между тем Скрябин.

– Тут и вовсе непонятное дело. – Колин друг наморщил в озабоченности лоб. – Я узнал: девочку зовут Таня Коровина, и ее отец был одним из лучших инженеров‑конструкторов ЦАГИ. Так вот, вообрази себе: у него осталась мать – Танина, стало быть, бабушка, и ей сказали, что все ее родные погибли при авиакатастрофе. Она, оказывается, была сегодня на Новодевичьем, только мы ничего об этом не знали… Несчастная старушка, – (Таниной бабушке было едва за пятьдесят), – считает, что похоронила всю свою семью. Я выведал, кстати, ее адрес. Может, нам съездить к ней, сказать, что ее внучка жива?

– Нет, – Коля покачал головой, – сначала мы должны сами во всем разобраться. А если, не дай бог, с девочкой и впрямь что‑то случилось – уже после того, как ты передал ее врачам?

– Ну, и как ты планируешь разбираться – если никто не говорит ни слова правды?

– Есть кое‑какие идеи, – сказал Коля.

3

Григорий Ильич водрузил настольную лампу на прежнее место, но заменять в ней разбитую лампочку не стал. Вместо этого он включил в кабинете верхний свет, что, конечно, совсем не било на театральность эффектов, зато обеспечивало наилучший обзор.

Впрочем, кое‑что невозможно было разглядеть даже при ярком свете люстры под потолком: в левой руке, сжатой в кулак, Анна сжимала крохотную бумажку, неизвестным образом к ней попавшую.

Разбивание лампы на Стебелькова подействовало самым поразительным образом: он не только не стушевался, а, напротив, как будто взбодрился. Григорий же Ильич, напротив, слегка укротил свое рвение: решил сменить тактику. Для порядка он покричал еще немножко на Анну, однако прижигать ее папиросами больше не собирался, да и ломать ей ребра, похоже, передумал. По крайней мере на какое‑то время.

– Один вопрос меня интересует, – проговорил Семенов, глядя не на Анну – мимо нее. – По какой причине вы ушли из летной школы, где вашим инструктором являлась сама Гризодубова, которая, между прочим, была вашими достижениями весьма довольна?

Сказанное Семеновым соответствовало истине: Анна, прежде чем стать кинооператором, и впрямь делала серьезные успехи на поприще воздухоплавания, и по логике вещей должна была бы состоять в агитэскадрилье имени Горького.

– Думаю, – проговорила красавица, – вы ознакомились с моим личным делом и знаете, по какой причине меня отчислили. Или вы поленились навести справки?

Она ожидала, что комиссар госбезопасности снова впадет в раж, и машинально опустила пониже голову – как боксер в ожидании удара. Но Григорий Ильич ее удивил. Он рассмеялся вдруг – весело и вроде бы даже беззлобно, а затем повернулся к Стебелькову и указал на арестантку пальцем:

– Отважная женщина, да еще и собой хороша! Жаль только, что враг народа. Похоже, лётный опыт гражданки Мельниковой не пропал даром: не иначе, как это она самолично помогала Благину разработать план теракта. Помогали ведь, Анна Петровна? Советовали, как лучше протаранить «Горький»?

– Да на что, позвольте спросить, ему могли понадобиться мои советы? – взъярилась Анна. – Он был ведущий летчик‑испытатель ЦАГИ, а я, как вы верно заметили, даже авиашколу не окончила!..

– Ага, – Григорий Ильич кивнул и разве что ру́ки не потёр, а затем обратился к девушке‑стенографистке, появившейся в дальнем углу; Анна только теперь ее заметила, – занесите в протокол допроса: подследственная показала, что Благин Николай Павлович разрабатывал план теракта самостоятельно, без ее помощи.

Девушка, не издавшая ни звука даже при падении лампы, принялась что‑то строчить в своем блокноте.

Анна поняла, что ее подловили на двусмысленной фразе – случайной обмолвке, и вскинулась было протестовать. Но потом отчего‑то передумала и только заметила:

– Если план теракта и впрямь существовал, то более глупого плана я не встречала. При выходе из мертвой петли врезаться в какую‑либо цель – задача не менее сложная, чем уклониться от столкновения. Однако, – она сделала жест, будто успокаивая Григория Ильича, – если вам нужно, чтобы я подписала какой‑нибудь протокол, то, может быть, я его и подпишу. Только дайте мне побыть одной и подумать.

От этого ее «может быть» Григорий Ильич опять‑таки не впал в раздражение. Он слегка хмыкнул, но на лице его отразилось понимание, отчасти – даже удовольствие.

– Хорошо, – кивнул Семенов, – даю вам на размышление два часа.

Минуту спустя охранник уже конвоировал Анну в ее камеру. Девушка‑стенографистка была отпущена домой, но оставила для подписи протокол допроса, отпечатанный ею на машинке под диктовку Григория Ильича еще два дня тому назад.

– Думаете, она и вправду подпишет? – спросил Стебельков, когда они с Семеновым остались в кабинете одни.

– Практически уверен, что да. – Комиссар госбезопасности, поднявшись из‑за стола, стал неспешно прохаживаться по кабинету, а Стебелькову, который хотел было вскочить на ноги, сделал знак сидеть. – Мне уже поднадоело миндальничать с нею. И когда она останется одна, то, конечно же, поймет это.

Стебельков что‑то пробормотал, выражая то ли уверенность, то ли смущенное сомнение в правоте своего шефа – руководителя проекта «Ярополк» тайного лубянского Ордена. Семенов между тем проговорил:

– Да, Иван Тимофеевич, вот еще что…

Иваном Тимофеевичем звали Стебелькова, но почти никогда комиссар госбезопасности не называл его так. Подобное обращение редко сулило что‑то приятное.

Когда Анна осталась в камере одна, то разжала, наконец, чуть ли не судорогой сведенные пальцы. Ее шея пульсировала болью, перед глазами всё двоилось, а лампочка под проволочным абажуром была столь тусклой, что свет ее казался потусторонним. Так что узнице не без труда удалось прочесть две строки, написанные на крохотном листочке бумаги.

Закончив чтение, молодая женщина изорвала листок в совсем уже мелкие клочья и все их до единого проглотила.

Двумя часами позже Анна подписала протокол допроса с чудовищным самооговором, и ее инквизитор, убрав ценную бумажку в свой крокодиловый портфель, поспешил в кабинет Генриха Григорьевича Ягоды. Шагал Семенов размашисто, и на гладком его лице выражалось торжество.

С портфелем Григорий Ильич не расстался и тогда, когда ранним утром 21 мая отправился на служебной машине в Морозовскую детскую больницу.

4

Николай Скрябин знал человека, который мог бы ответить на все его вопросы. Но сейчас этот человек молча сидел напротив него на садовой скамейке, недовольно сопел и отводил взгляд. Был это, конечно же, отец Коли, к которому тот без приглашения нагрянул на дачу субботним вечером 24 мая.

Сумерки, как это бывает на исходе весны, всё никак не желали опускаться. Закатное небо было нежно‑розовым, а солнце, не видное уже из‑за линии горизонта, так всё нагрело за день, что теперь тепло струилось и от деревянной скамьи, и от свежескошенной травы на газоне, и от гравия, которым покрыта была садовая дорожка.

– Не сходится тут многое, – говорил Коля. – Во всех грехах обвинили Благина, но при этом его похоронили на Новодевичьем, вместе с остальными погибшими, а семье его назначили пенсию. И еще: почему Хрущев и Булганин оказались в числе тех, кто нёс погребальные урны на руках до самого кладбища? Честь это была или наказание?

Он умолк, вопросительно глянул на отца. Тот хранил молчание так долго, что Коля решил уже: ответа ему не дождаться. Но ошибся: его отец, выдержав паузу, которой возгордился бы величайший из драматических актеров, пробурчал:

– Я тебе по этому поводу ничего говорить не буду, – он снова ненадолго умолк, – кроме одного: не лез бы ты в это дело!

– Хорошо, не говори, – согласился Николай, – просто выслушай меня. Я думаю, вот как всё было. Деятели из МГК – может быть, те же Хрущев и Булганин, – решили выслужиться и в честь воздушной прогулки товарища Сталина продемонстрировать нечто невиданное. Они вызвали в горком Благина и сделали ему предложение: исполнить мертвую петлю вокруг крыла «Горького».

Коля бросил мимолетный взгляд на отца, но тот глядел в сторону заката. Юноша продолжил говорить:

– Только задумка была очень уж дерзкая, и эти умники побоялись учинить такое без ведома Хозяина. Пожалуй, Иосиф Виссарионович еще решил бы, что они организовали покушение на его жизнь. В какой‑то момент – может быть, накануне праздника, а может, утром 18‑го, – товарищу Сталину сообщили об имеющихся планах. И тот под каким‑то предлогом отказался от вылета. Я его понимаю, да, жить всем хочется. А после этого никто не отважился предложить Хозяину просто‑напросто отменить смертельный номер, чтоб можно было лететь спокойно. Это было бы всё равно, что сказать: «Мы видим, что вы, товарищ Сталин, струсили». Правда, я ломал себе голову: почему Благину не дали отбой, не сказали, что петлю Нестерова крутить не надо, когда стало ясно, что Хозяин не полетит?.. И только сегодня утром меня осенило. Товарищ Сталин сказал им – Хрущеву, Булганину или кому‑то еще: вы снимите всё на пленку, а я потом посмотрю.

Колин отец явственно вздрогнул и впился взглядом в лицо сына – ни слова, впрочем, при этом не произнося.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался Коля.

– Востёр ты не по годам, вот что я скажу… – пробормотал сановный дачник. – А от ума – сам знаешь, что бывает…

– Значит, я всё угадал, – кивнул Николай. – Остается один только вопрос: если виновники катастрофы известны, почему тогда арестовали группу кинодокументалистов, которые снимали авиационный праздник? Они‑то в чем провинились?

– Откуда знаешь, что их арестовали? – Отец Коли чуть было не подпрыгнул на скамейке.

– Неважно. Но очень любопытно было бы узнать причину.

– А может, тебе со своим любопытством пойти… – Сталинский сановник хотел объяснить – куда именно, но в последний момент передумал.

Николай усмехнулся одними уголками губ.

– Папа, – сказал он, – я ведь всё равно это узнаю – не от тебя, так от кого‑то еще. Но я предпочел бы к посторонним людям с подобными вопросами не обращаться.

Колин отец молчал не менее пяти минут.

– Ладно, – наконец выговорил он, повернулся к сыну и приблизил губы к самому его лицу, – слушай… Было письмо – точнее, секретная записка – от Ягоды к товарищу Сталину…

И дальше он говорил так тихо, что временами Николай мог разбирать слова только по артикуляции.

– Но учти, – закончил рассказчик, – я лично этой записки не видел…

– И мне о ней не говорил, – подхватил Николай.

– Это само собой, – кивнул его отец. – А насчет той девочки, о которой ты спрашивал, я наведу справки.

И он уже поднялся со скамьи, когда Коля, будто осененный внезапной мыслью, хлопнул себя по лбу.

– Да, папа, – проговорил он, – я ведь позабыл о самом главном. Меня на днях пытались обокрасть.

И это была чистая правда.

5

21 мая занятия у студентов‑первокурсников юридического факультета завершились на два часа раньше, чем было обозначено в расписании: преподаватель заковыристой дисциплины – истории ВКП(б) – не вышел на работу. Причем не по своей воле. В 1935 году знаменитого учебника по партистории, отредактированного лично товарищем Сталиным, еще не существовало, и профессор, преподававший этот предмет в МГУ, нечаянно ляпнул на лекции что‑то не то. Указать ему на его ошибку взялись граждане… Ну, впрочем, понятно, что это были за граждане.

В итоге Коля Скрябин возвратился домой до обычного срока.

Еще отпирая дверь своей квартиры, он заподозрил неладное. Ключ, до этого безотказный, вошел в замочную скважину с трудом и, прежде чем запор удалось отомкнуть, дважды провернулся вхолостую. Ясно было, что в замке кто‑то поковырялся.

Николай разулся прямо на лестничной клетке и бесшумно вошел в прихожую. Как обычно, коммунальная квартира в это время – около полудня, – пустовала: немолодые супруги были на работе, а старушка «из бывших» еще в начале лета отъехала на дачу к какой‑то своей давней приятельнице. И никак не должны были раздаваться здесь те звуки, которые донеслись до Коли: скрип, металлическое скрежетание и шепотом произносимые ругательства. Источник звуков располагался за распахнутыми двойными дверями Колиной комнаты, которые юноша всегда запирал на ключ, выходя из дому.

Всегда оставался запертым и еще один замок – в самой комнате, хоть и был недоступным (как надеялся Коля) для простого домушника. Именно с этим запором сражался теперь взломщик – под аккомпанемент душераздирающего мяуканья, которое доносилось из‑за двери туалета, припертой ручкой швабры.

Подкравшись к своим дверям, Скрябин некоторое время стоял и наблюдал за незваным гостем. В Колиной комнате было чем поживиться: наследство Вероники Александровны оказалось изрядным. Здесь имелось множество дорогой посуды, антикварных ваз, статуэток и всяческих безделушек – вроде тибетской шкатулки, а на письменном столе лежала на самом виду ручка «Паркер» с золотым пером. Но на всё это взломщик (мужчина среднего роста, среднего телосложения и, судя по легкой сутулости спины и отсутствию части волос на голове – среднего же возраста) не обращал ни малейшего внимания. Он копался в замке старинного книжного шкафа – с цельными, без стекол, дверцами из мореного дуба, – и пробовал то одну отмычку, то другую из целого их набора, позвякивавшего на большом стальном кольце. Дверца возле замочной скважины была в нескольких местах поцарапана.

В дубовом шкафу Колиной бабушки стояли не просто книги, и даже не просто букинистические раритеты (они у Коли тоже имелись, но стояли в обычном шкафу, не запертом). За хранение же этаких книжиц еще века три назад можно было взойти на костер. Во‑первых, здесь находились гримуары – руководства по применению черной магии: «Ключи Соломона», «Истинный гримуар», «Красный дракон» и множество других – менее знаменитых – пособий. Во‑вторых, на полках запертого шкафчика располагались издания хоть и менее вредоносные, но тоже весьма необычные. Почетное место среди них занимал трехтомный трактат «Об оккультной философии», написанный в XVI веке знаменитым немецким астрологом и магом Агриппой Неттесгеймским – который был прототипом доктора Фауста. Рядышком стояли работы фламандского ученого Иоганна Вира «Псевдомонархия демонов» и «Об обманах демонов». А прямо в центре шкафа (нос взломщика находился с ними одном уровне) помещены были натурфилософские сочинения врача и эзотерика Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма, более известного под именем Парацельс: «Книга о нимфах, сильфах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах», «Архидокса», «Великая Астрономия», «Азот, или О древесине и нити жизни». Коле чудилось, что сочинения Парацельса подпрыгивают за дубовыми дверцами всякий раз, когда очередная отмычка выскальзывает из замочной скважины.

Поглощенный возней с замком, взломщик не заметил Колиного появления в дверях комнаты. Не узрел он и того, как резная шкатулка, стоявшая на шкафу прямо против его головы, стала вдруг без посторонней помощи поворачиваться, ложась на переднюю торцевую стенку, а затем бесшумно открылась.