Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 11. Узник башни

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

Иван вытащил из кармана домашней куртки два листка бумаги – развернул, положил их на стол один рядом с другим. Не ради того, чтобы ещё раз сличить почерк. Он уже понял: обе записки написаны одной и той же рукой. Нет, купеческому сыну просто нужно было смотреть на них, чтобы лучше думалось. Пусть он и успел уже выучить их назубок.

Записка, которую Иван положил слева, была той, что вчера затолкали в щель под дверью кондитерской лавки Алтыновых. Увы: приказчик не видел, кто исполнил роль почтальона. На конверте, запечатанном сургучом, значилось «Г-ну Алтынову в собственные руки». И, поскольку Иванушка остался в доме единственным господином Алтыновым, эту эпистолу ему тут же принесли.

Короткое послание, вложенное в конверт, гласило:

«Любезный Иван Митрофанович!

На правах Вашего духовного отца и будущего тестя смею обратиться к Вам с нижайшей просьбой. Верните этим людям то, что они хотят от Вас получить! Сей предмет Вы должны оставить в фамильном склепе Алтыновых, как и было условлено ранее. И сделать это Вам следует до захода солнца в среду. Сделав так, Вы должны покинуть это место и отправиться в дом ко мне, куда эти люди обещают меня доставить, как только получат желаемое. Они настоятельно рекомендуют Вам отказаться от мысли их выследить или, паче того, обмануть. В противном случае, как они без обиняков сообщили мне, за мою жизнь поручиться никто не сможет. Хотя…»

На этом месте записка отца Александра Тихомирова обрывалась, как если бы кто-то смотрел ему через плечо, когда он писал. И вырвал у него листок бумаги, едва только он попробовал сообщить адресату нечто сверх оговоренного. Однако Иванушка и так всё понял. Отца Александра вряд ли отпустят: он видел всю компанию волкулаков и даже составил их список – из пяти имён.

Иван и его помнил наизусть, но всё же перевел на него взгляд.

Первым номером там значился человек, Иванушке прекрасно знакомый: Василий Галактионович Сусликов, который когда-то был его домашним учителем. Вот уж кого никто не заподозрил бы в каких-либо тёмных деяниях! Самым большим прегрешением господина Сусликова можно было считать то, что он любил, как говорится, заложить за воротник. Впрочем – кто знает: вдруг ему перестало хватать денег на покупку спиртного? И он решил наняться в услужение к тем, кто пообещал ему щедрую оплату. Ничего иного Иванушке просто в голову не проходило. Уж никак нельзя было представить Василия Галактионовича в роли колдуна, который руководил волчьей вакханалией, захлестнувшей Живогорск! Тем более голос у него был – надтреснутый тенор, а вовсе не бархатный баритон.

Вторым номером в списке значился некий Тихон Поликарпович Журов. О нём Ивану удалось узнать лишь, что он состоял городовым в уездном отделении полиции. И что вчера он не явился на службу. Можно было не сомневаться: из-за него-то Денис Иванович Огурцов и оказался среди погрызенных! Но не стал ли и сам городовой Журов жертвой чужого колдовства? Да и не удавалось Иванушке представить во главе волкулаков одного из нижних полицейских чинов. Такие люди привыкли подчиняться, а не отдавать приказы.

Третьим в списке отца Александра стоял тот, кого купеческий сын и ожидал там найти: Аристарх Савельевич Лосев – тот самый санитар, который дежурил в сумасшедших палатах в ночь побега оттуда Валерьяна. Его-то Иванушка и видел на Миллионной улице в день своего возвращения в Живогорск. Но – бархатным баритоном точно говорил не он. Его Валерьян сразу опознал бы по голосу. И, к тому же, санитара приходилось исключить из числа тех, кто мог лишится руки-лапы. Иванушка видел его уже после инцидента в Духовом лесу, и обе руки имелись у Аристарха Савельевича в наличии.

А вот под номером четыре в списке значился субъект, не являвшийся даже постоянным жителем города – некий Константин Аркадьевич Барышников, дворянин двадцати семи лет от роду, прибывший в Живогорск около трех месяцев тому назад. Он всем говорил, что ищет пропавшую сестру, последнее письмо от которой якобы пришло именно отсюда. И, хотя никакой девицы Барышниковой никто из горожан не знал, этот молодой человек упорно продолжал обходить город. Спрашивал у каждого встречного и поперечного: не видел ли кто его обожаемую сестрицу? А между делом, надо думать, устраивал себе перекусы.

Но более всего расстроила Ивана пятая строка в списке протоиерея Тихомирова. Там было написано имя человека, которого купеческий сын не просто знал: он считал почти что своим другом. Николай Степанович Мальцев не только являлся нотариусом, к услугам которого постоянно прибегала семья Алтыновых. Он был ещё и доверенным лицом Митрофана Кузьмича Алтынова, отца Иванушки. Да и голосом он обладал подходящим. Быть может, это не был такой уж бархатный баритон, однако говорил господин Мальцев всегда веско и внушительно. А в свое конторе Николай Степанович не появлялся с прошлой недели.

И возникло ещё одно соображение, которое следовало принимать в расчёт из-за присутствия Мальцева в списке волкулаков. Тогда, на Миллионной улице, Иван Алтынов не видел его в группе мужчин, с которыми вел беседу санитар Лосев. И означать это могло только одно: численность волкулаков в Живогорске – не «погрызенных» рекрутов, а полноценных, полностью обратившихся, – совершенно точно превысила пять человек. И оставался открытым только один вопрос: насколько превысила?

2

Эрик Рыжий, пока его хозяин ломал себе голову над всякими бумажками, мог думать лишь об одной вещи: как бы пожрать хоть чего-нибудь? Вчера за весь день ему удалось поесть всего раз, да и то чудом. Какая-то пичуга залетела внутрь башни-каланчи, и переход от света снаружи к сумеркам внутри сделал её лёгкой добычей для Эрика. Но разве ж это была еда?.. Такие жалкие крохи не утолили голод, а только ещё больше его растравили.

И сейчас Рыжий, лёжа в самом углу верхней площадки башни, с ненавистью косился на дедулю. Тот как уселся позапрошлой ночью под окном, что выходило на погост, так и не пошевелился ни разу. Причем его единственный глаз всё это время оставался открытым. Эрик и в темноте это отлично видел. А теперь, когда встало солнце и било низкими длинными лучами в окно с противоположной стороны, глаз этот ещё и блестел: кроваво и матово, словно перезрелая вишня.

Ах, как хотел бы сейчас Эрик очутиться дома, рядом с доброй кухаркой Стешей! Уж она-то понимала, что нельзя оставлять кота без пропитания. В отличие от этого одноглазого чёрта, с которым невесть зачем потащился в лесные дебри он, умудренный жизнью и солидный купеческий кот – ума лишился, не иначе! И вот теперь он оказался будто в ловушке. Да, он мог бы спуститься вниз – уж как-нибудь, да спрыгнул бы с нижней площадки, лестницы под которой не было. Но, во-первых, Рыжий не представлял, какой дорогой ему возвращаться в город. А, во-вторых, имелось обстоятельство и похуже. Где-то снизу бродили твари: обладавшие обликом людей, но при этом вонявшие диким зверьем. И с тех пор, как они затащили на погост папеньку Зины, Эрик их не чуял и не слышал. По всему выходило: они до сих пор оставались там.

Есть Рыжему хотелось так, что впору самому было завыть волком. И с горя он принялся умываться, рассчитывая таким манером обмануть самого себя: создать себе иллюзию, будто он приводит морду в порядок после сытного завтрака. Однако помогало это плохо. И от голода у Эрика, похоже, слегка притупился слух. Потому как первым уловил это не он, а одноглазый дедуля: мгновенно встал на ноги, принялся глядеть в окно.

И купеческий кот тут же бросил намывать морду: вскочил на узкий подоконник, вытянул шею – стал смотреть туда же, куда был обращён единственный глаз дедули.

Из арочных ворот погоста выходили гуськом пять якобы людей: тех, кто силком привёл сюда отца Зины. И его самого с ними сейчас не было. На кремнистой тропе шаги этой компании отзывались отчётливым хрустом, и Эрику сделалось за себя неловко: как же он мог сразу их не услышать? Впрочем, он почти сразу об этом своём чувстве позабыл: заметил удивительную вещь, на которую он не обратил внимания позапрошлой ночью, когда увидел эту пятерку в первый раз.

У того, кто шёл по тропе последним, один рукав пиджака был засунут в карман. Пустой рукав: самой руки в нем не было. И Рыжий узнал этого однорукого: встречал его прежде – когда от него ещё исходил запах самого обычного человека.

3

А Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, в это же самое время строил напрасные догадки о личности того, чья рука лежала сейчас в подвале дома на Губернской улице. Ни один человек (или – не человек) из списка отца Александра не входил в перечень одноруких жителей города, который Лукьян Андреевич Сивцов вчера принёс Ивану. Однако это ровным счётом ничего не значило. Волкулак потерял руку лишь двумя днями ранее. И вполне мог скрывать её отсутствие – в надежде, что ему удастся ещё восстановить status quo. Возможно, вчера и ему приходилось прятаться от людей, что ему было совсем не на руку – несмешной каламбур. Особенно – если он являлся известной в городе персоной. И уж не он ли возглавлял стаю оборотней – с учетом того, что ради возвращения отстреленной руки они все лезли из кожи вон? Точнее, не из кожи – из шкуры.

Но, размышляя об этом, купеческий сын подспудно удивился двум вещам.

Во-первых, он не ожидал, что волкулаки будут добиваться передачи им руки-лапы столь настойчиво. Иван-то решил: давешнее похищение Парамоши и требование вернуть руку в обмен на его жизнь были просто способом отвести глаза ему, купеческому сыну Алтынову, и заманить его в ловушку. А дворецкого-волкулака использовали втемную и умышленно подставили под удар – в расчёте на то, что Иван перепачкается в его крови и на него падет проклятие оборотничества. Сообществу волкулаков было выгодно иметь в своём составе купца-миллионщика – о чём и шла речь в разговоре, который удалось подслушать Валерьяну. Сама же рука-лапа могла им и не требоваться – так Иван посчитал. И выходило, что ошибся.

А, во-вторых, повторный выбор волкулаками алтыновского склепа наводил на очень серьёзные размышления. Это место явно представляло для оборотней особый интерес. Им нужно было, чтобы Иван отпер старинный склеп – возможно, из-за колодца, который и там имелся. И не являлся ли он своеобразным аналогом пресловутого Колодца Ангела? Не обладала ли вода из него свойствами восстанавливать плоть колдунов?

Впрочем, Иван подозревал, что подоплёка тут более конкретная. Ведь его родной дед, купец-колдун Кузьма Алтынов, умудрился каким-то образом заполучить себе длиннейшую многосуставчатую руку – уже после того, как был погребён в склепе с колодцем! При жизни-то его руки были самой обычной длины. И не рассчитывал ли раненый волкулак, что в таком месте рука его прирастет обратно к туловищу?

Иван понятия не имел, кто мог узнать про удивительную руку его деда. Но вот про самого купца-колдуна могли знать, пожалуй, все, кого протоиерей Тихомиров включил в свой перечень. Включая даже и господина Барышникова, который, хоть и пробыл в городе без году неделю, вполне мог выведать все живогорские легенды. Значительная часть которых, увы, являлась правдой. Но всё равно: найденный в поповский бричке листок бумаги Ивану очень помог. Теперь купеческий сын точно знал, кто наверняка причастен к похищению священника. И среди кого нужно любой ценой, до дня осеннего равноденствия, выявить того, кто возглавлял оборотней Духова леса.

Только вот – те, кто забрал в полон священника, ничего про тот список не знали. Для них протоиерей Тихомиров представлял смертельную опасность как человек, способный разоблачить их. И, понимая это, Иван Алтынов измыслил-таки план, который, если очень сильно повезёт, мог помочь спасти жизнь Зининому отцу.

А вчера в Живогорск прибыл именно тот человек, который способен был помочь купеческому сыну с реализацией этого плана: доктор Павел Антонович Парнасов. Тот самый эскулап, который когда-то принимал роды у Татьяны Дмитриевны Алтыновой. Сейчас он находился в комнате Валерьяна: оценивал его состояние. После чего должен был присоединиться к Ивану за ранним завтраком.

4

Эрик увидел, как пятерка злоумышленников прошагала по окутанной легким туманом тропинке, что вела через развалины села, а затем скрылась в лесу. И, как только это произошло, дедуля отступил от окна. После чего по-настоящему удивил Эрика: повернулся к нему тем самым плечом, на котором кот сюда приехал. Словно бы предлагал Рыжему занять прежнее место.

Сомнение закралось в душу купеческого кота. Но лишь на миг: он слишком оголодал, чтобы отказаться от возможности убраться из этой башни-тюрьмы. И, напружинившись, он одним махом запрыгнул на плечо одноглазого дедули. Который тут же двинулся к лестнице, что вела вниз.

И до самой нижней площадки, ступенек под которой не осталось, они спускались совершенно благополучно. Дедуля – хоть и с согбенной спиной, и с единственным зрячим глазом, – держался молодцом. Переступал по перекладинам так уверенно, будто и не лежал совсем недавно в каменном саркофаге.

Но вот в самом конце спуска он допустил просчет.

Позапрошлой ночью, когда они поднимались на башню, он втянул себя и Эрика наверх, ухватившись многосуставчатой рукой за край первой площадки. Которая легко выдержала вес их двоих. И теперь, когда они стали спускаться, он снова выметнул из рукава свою длиннющую правую руку – вцепился ею в край дощатого настила. А затем, продолжая держаться, соскочил с него. Рассчитывал, вероятно, что он не спрыгнет, а плавно опустится вниз – на своей руке. Однако всё вышло иначе.

Эрик Рыжий не столько понял, сколько предощутил, что сейчас произойдёт. И с отчаянным мявом спрыгнул с плеча дедули – рванул вбок, к самой стене башни. Только проявленная прыть и спасла купеческого кота. Поскольку в тот же миг под ногами долгорукого провалился пол, на который тот приземлился. Не выдержал удара – как видно, слишком тяжелым одноглазый чёрт оказался. И удивительная рука не выручила его: переломилось в одном из многочисленных локтевых сгибов при ударе о край пролома, который образовался в досках. Причём, переломившись, согнулась в противоположном направлении. И, хотя дедулины пальцы продолжали цепляться за край верхней площадки, сам он ухнул в подпол. Его конечность, даже неживая, явно не могла действовать вопреки законам материального мира: сломанный сустав лишил дедулю возможности управлять рукой. Она так и осталась вытянутой вверх. Будто закоченела на сбитой из досок площадке.

В воздух поднялось огромное облако гнилостной пыли. Запахло влажной землёй, отсыревшим деревом, плесенью и – этот запах Эрику показался вполне приятным! – мышиными норами, в которых всё ещё оставались обитатели.

Рыжий подполз к краю пролома: медленно, то и дело останавливаясь и елозя животом по полу – чтобы проверить его надежность. А потом свесил голову в сумрачный провал. И обомлел.

Башенный подпол оказался весь утыкан толстыми заточенными кольями, острия которых смотрели частично вверх, частично – в разные стороны. И, хотя колья эти выглядели древними, сгнили они явно не до конца. На один из них дедуля и напоролся правым боком, так что кол пробил насквозь горб на его согбенной спине, на добрый аршин выйдя наружу. Крови на заостренной деревяшке Эрик не узрел, но не из-за того, что внизу было темно: кот всё видел прекрасно. Нет, в дедуле крови, похоже, попросту не оставалось. Её заменило какое-то черноватое вещество, которым кол и был теперь выпачкан.

В общем, одноглазый чёрт упал до крайности неудачно. Вероятно, один его из локтей сломался на переразгибе как раз потому, что он рухнул на правое плечо. И теперь не мог ни подняться, ни высвободить руку, ни переломить кол, на который он оказался насажен.

При этом единственный глаз дедули смотрел прямо на кота. И – поразительно дело: даже во тьме блестел, как перезрелая вишня на солнце.

Эрик хотел спросить одноглазого: «Ну, и что я теперь должен делать?» Однако вышло у него только протяжное: «Мя-а-а-а-а-а?», которого дедуля будто и не услышал. Рыжий еще раз издал свой вопросительный мяв; и в конце добавил в него требовательной хрипотцы. А затем прислушался.

Купеческий кот отлично понимал: дедуля ничего не может сказать ему обычным способом – так, как говорят живые люди. Но ожидал, что одноглазый чёрт ответит ему по-другому. И вот, пожалуйста: дождался! Эрик услышал у себя в голове одно-единственное слово: «Ищи!» И – всё. Кого искать? Где искать? А, главное, каким образом? За кого этот одноглазый его принимал – за собаку-ищейку, что ли?!

Эрик подождал ещё, прислушиваясь. Снова помяукал и всем своим видом показал дедуле, что ждёт уточнений. Однако тот и в ус не дул. Лежал себе, вперив в кота взгляд своего жуткого глаза. Явно и не пытался передать ещё хоть что-то.

Котофей издал несколько продолжительных воплей, преисполненных крайнего негодования. И придал своей руладе самое вызывающее и непочтительное выражение, какое только сумел. Хотел, чтобы дедуля ясно осознал: его обругали кошачьим матом! Толку от этого было чуть, но Эрик, по крайней мере, отвел душу. Крутанувшись на месте, он поворотился к дыре в полу пушистым хвостом и, оскорбительно вздернув его трубой, устремился к выходу из башни.

Купеческий кот понимал: он теперь сам по себе. И наружу он сумел выбраться без посторонней помощи. Хоть это оказалось и непросто: перед самым дверным проёмом в полу возникла дыра с изломанными краями – следствие того разрушения, которое учинил дедуля. И Эрику пришлось совершить опасный прыжок: сбоку, из неудобной позиции – от самой стены, где доски пола оставались целыми.

А когда кот очутился на тропинке перед башней, и по рыжей шерсти заскользили солнечные лучи, на него внезапно снизошло озарение: он уразумел, что означало дедулино «Ищи!»

Глава 12. Волшебное кольцо

Февраль 1722 года

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

В то время, когда Иван Алтынов ожидал к завтраку доктора Парнасова, который когда-то спас ему жизнь, Зина Тихомирова ещё спала. Её просто до крайности измотали события минувшего дня: треволнения, связанные с исчезновением папеньки, и постоянное ожидание известий от Ванечки, пытавшегося отыскать его. Да и другие постояльцы алтыновского доходного дома не привыкли пробуждаться в столь ранний час, так что повсюду царила тишина. И ничто не мешало дочке протоиерея Тихомирова смотреть сон – явно ставший продолжением того, который она видела сразу по возвращении в Живогорск.

И начался этот сон с момента, когда матушка Наталья шагнула к двери дома, в которую с улицы настойчиво стучали. В своем сне Зина отчасти продолжала считать эту женщину своей маменькой, хоть и поняла уже, что она сама зовётся тут Марией, и что дело происходит полтора века назад. Попадья пренебрегла советом Луши: отодвинула засов. И, когда дверь распахнулась, они ахнули все трое: и Зина (Маша), и её маменька (матушка Наталья), и Луша-просвирня.

Отец Викентий шагнул в сени: растрепанный, с всклокоченной бородой и весь насквозь промокший. Свой стихарь он где-то потерял. А черный подрясник, остававшийся на нем, поблескивал наросшей ледяной коркой. Но это было ещё что! Перед собой священник толкал, держа за ворот кафтана, такого же промокшего и обледенелого Митеньку, от которого, к тому же, разило чем-то затхлым и грязно-землистым. Так пахнет банка с мертвыми дождевыми червями. Ни тулупа, ни шапки на поповском сынке не оказалось. И даже валенки свои он умудрился где-то потерять: переступал по дощатому полу босыми ногами, оставляя за собой мокрые следы.

Первой опомнилась матушка Наталья.

– Лукерья, да что ж ты стоишь? – повернулась он к служанке. – Готово скорее бадью с горячей водой! Надо согреть их, пока они не простыли насмерть!

Кухарка заполошно повернулась на месте – кинулась исполнять приказание. А попадья поспешно прикрыла дверь и снова задвинула на ней засов: даже неяркие свечные фонари позволяли разглядеть, как с улицы затекает в дом студёный туман.

И только тут отец Викентий заговорил, отпустив, наконец, Митенькин ворот:

– Согреться мне, Натальюшка, не помешает. И ещё – мне нужна сухая чистая одёжа. Только – не моя. Такая, в какой миряне ходят. Что-нибудь из вещей Митеньки.

– Что же нынче с вами двоими приключилось? – Зина с удивлением поняла, что этот вопрос задала она сама; во сне голос у неё оказался непривычно мягким, певучим – она произносила слова напевным речитативом.

Отец Викентий посмотрел на неё таким долгим взглядом, будто прощался. И проговорил, сделав паузу почти в минуту:

– Митенька ходил набирать воду в Колодце Ангела. А я его за этим занятием застал и отобрал у него ведро. И вода из него пролилась на нас обоих.

– Да на что ему сдалась вода оттуда? И зачем ты вздумал отбирать у него ведро – на морозе-то? – изумилась попадья, а затем, спохватившись, крикнула Луше, которая гремела чем-то на кухне: – Лукерья, как поставишь воду греть, принеси из комнаты Димитрия сухую одежду для него и для батюшки!

Митенька при последних словах вздрогнул, страдальческая гримаса исказила его черты, а затем он склонил голову так низко, что из-под мокрых волос лица его не стало видно вовсе. А отец Викентий сказал, недобро усмехнувшись:

– Димитрий, сдаётся мне, и так не простудится.

– Да что ты говоришь такое? – Матушка Наталья всплеснула руками.

А вот Зина (то есть, не Зина, конечно, а Маша) поглядела на мокрые следы, которые её братец оставил на полу – и зажала себе ладонью рот, чтобы только не закричать. Одна необутая нога Митеньки оставила на сосновых досках пола следы, повторявшие форму босой мужской ступни. А вот парная цепочка следов… Зина решила бы, что эти влажные пятна похожи на отпечатки собачьих лап. Ну, в крайнем случае – волчьих. Вот только – поглядев Митеньку, девушка обнаружила это самое: правая его ступня была человеческой, посиневшей от холода; а вот из левой его штанины выглядывала когтистая звериная лапа, покрытая серой шерстью.

2

Отец Викентий тоже посмотрел на ноги Димитрия, потом перевёл взгляд на Зину – произнёс мягко и сочувственно:

– Не пугайся, дочка! Час назад он весь был мохнатым, и – ничего: очеловечился обратно. Скоро и с левой его стопой всё станет, как было.

Зина (или всё-таки Маша?) чуть было не села прямо на пол после такого заявления. А матушка Наталья, напротив, с необычайным проворством подскочила к своему сыну, опустилась подле него на корточки и принялась пристально разглядывать его левую ногу. Которая и вправду прямо на глазах приобретала человечий вид: шерсть на ней будто втягивалась обратно в кожу, когти становились ногтями, хоть и явно – давно не стриженными. И отчётливо начинала выпирать пяточная кость.

Однако сам вид этих метаморфоз Зину не особенно впечатлил. Она-то уже видела, как волчья лапа стала мужской рукой. Что её волновало по-настоящему – даже в этом ретроспективном сне – так это подоплёка всего происходящего. И девушка решила: она ни за что не позволит сбить себя с толку. Добьётся ответов от отца Викентия – хотя бы в призрачной надежде, что они помогут вернуть домой её настоящего папеньку.

И Зина повернулась к священнику:

– Если Митенька был волкулаком, то как вышло, батюшка, что он вам ничего не сделал? Или, – девушка похолодела, вспомнив обгрызенную ногу Валерьяна и такую же руку исправника, – всё-таки сделал?..

Зине показалось, что отец Викентий на миг смутился при этом её вопросе. Однако он тут же с собой совладал – ответил:

– Нет, дочка, он мне ничего сделать не мог. Потому как должен был подчиняться моей воле. Ведь я сам надел ему на палец вот это.

И он, более ни слова не говоря, шагнул к Митеньке, чуть отодвинув в сторону свою жену, которая уже встала на ноги. Метаморфозы со стопой её сына уже завершились, смотреть стало не на что. А священник взял в руки левую Митенькину ладонь и развернул её так, что Зине стал хорошо виден безымянный палец. Только что на нём ничего не было – девушка готова была бы поклясться в этом. Но теперь в отблесках свечных фонарей на пальце её брата медово поблескивало золотое кольцо. Не просто кольцо: перстень-печатка, неизвестно откуда взявшийся.

Зина подошла поближе, стала рассматривать кольцо на Митенькиной руке, которую по-прежнему удерживал в своих ладонях отец Викентий. Изображение на печатке являлось собой дворянский герб, чрезвычайно искусно выполненный при помощи золотой филиграни. И девушка моментально вспомнила, какому роду этот герб принадлежит! Филигранный орнамент изображал поделенный на четыре части щит, на котором можно было разглядеть и воздетую руку рыцаря с мечом, и башню замка, и раскидистое дерево с идущим под ним медведем. То был герб княжеского рода Гагариных.

А матушка Наталья, которая тоже это украшение увидела, громко охнула при взгляде на него.

– Батюшки-светы! – Она троекратно осенила себя крестным знамением. – Да ведь это же то самое кольцо, которое носил наш бывший управляющий. По нему только его, болезного, и опознали, когда волки ему голову отгрызли и всё тело обглодали. Но как оно к тебе-то попало, Викентий?..

А вот Зину другое интересовало.

– И как вы узнали, – спросила она, – что Митенька перекинется в волка, ежели вы наденете ему это кольцо на палец? И что он станет подчиняться вашей воле?

– Ну, – отец Викентий усмехнулся с невыразимой грустью, – в волка-то он начал перекидывается ещё до этого. Потому и стал пробираться по ночам к колодцу, возле которого он установил деревянного идола. И не перестал туда ходить, когда вокруг села частокол возвели! Водица та делала из него оборотня. И я давно заподозрил недоброе. Только поймать его с поличным долго не мог. Сегодня в первый раз мне это удалось. А за то, что я не дал ему ту воду пить, он меня чуть было не убил.

И тут, наконец, подал голос и сам Димитрий: поднял лицо, посмотрел отцу прямо в глаза.

– Вот вы и решили сами меня обратить! Вот бы вашему архиерею об этом рассказать!.. Ну, а про свойства кольца, сестрица, – он повернулся к Зине, – ему, надо думать, новый княжий управляющий поведал. А затем само колечко ему передал.

И по лицу отца Викентия девушка тотчас поняла: Митенька всё угадал. Одного лишь она уразуметь не могла.

– Выходит, – обратилась она к брату, – ты уже давно волкудаком заделался?

И за Митеньку ей ответил вконец помрачневший священник:

– Подозреваю я, что с лета позапрошлого года – с момента, как Михайло Дмитриевич казнил ту ведьму. И она весь его род прокляла.

3

Доктор Павел Антонович Парнасов появился в столовой лишь ближе к семи утра, когда уже подали завтрак, и купеческий сын не приступал к нему лишь из вежливости: ждал появления гостя. Вид у эскулапа был хмурый и обескураженный. Белый медицинский халат он снял с себя у порога – отдал его лакею Мефодию. Даже не зашёл переодеться в комнату, где его поселили.

– Пожалуйте к столу! – пригласил доктора Иван.

И Павел Антонович уселся напротив него, задвинув под стул свой кожаный саквояж, который тоже оставался при нём. А потом заложил салфетку за воротник рубашки, но к еде не приступил – произнёс, раздумчиво покачав головой:

– Знаете, Иван Митрофанович, если бы я не видел собственными глазами те повреждения, которые получил ваш кузен, то просто не поверил бы, что такое возможно. Первый такой случай в моей практике! А она насчитывает уже три с половиной десятка лет.

«Доктору, стало быть, уже под шестьдесят, – подумал Иван. – Примерно ровесник Агриппине Федотовой…»

Впрочем, Зинина баушка выглядела весьма моложавой, а вот доктор Парнасов вряд ли сумел бы скрыть свой возраст. Высокий, грузный, с поредевшими седыми волосами и немногим более тёмными усами и бородкой, в пенсне с сильными стеклами, он ещё и выглядел сейчас до крайности уставшим. То ли дорога до Живогорска вымотала его, то ли – осмотр чудного пациента.

Вслух же Иван Алтынов произнёс:

– Укусы на ноге Валерьяна Петровича и в самом деле выглядят удивительно и устрашающе. Но, как я понимаю, угрозы для его жизни они не представляют?

– Никакой угрозы, – подтвердил доктор. – И это меня более всего изумляет. Ни признаков кровопотери, ни симптомов заражения я у него не обнаружил. А вам известно, какой зверь мог его покусать? – Парнасов посмотрел на Иванушку цепко, пристально.

– Есть предположения, – сказал Иван. – И, как только вы закончите завтракать, я вам кое-что покажу. А пока ответьте мне, пожалуйста: как вы находите душевное состояние Валерьяна Петровича? Есть ли надежда, что его психическое здоровье может улучшиться?

Доктор вздохнул и взял себе на тарелку большой ломоть отварной телятины. А затем принялся отрезать от него кусочки и отправлять их себе в рот с таким сосредоточенным видом, что ясно было: эскулап тянет время, не зная, что отвечать.

– Так что же: он безнадёжно тронулся умом? – не выдержал, наконец, Иван. – Я понимаю, что психиатрия – не ваша специальность, и прошу вас только высказать ваше частное мнение.

Доктор вздохнул ещё раз, потом отложил вилку и вымолвил:

– Моё частное мнение: у вашего двоюродного брата – острая форма паранойального бреда. Он убеждён, что его преследует группа людей, задавшихся целью подчинить своему влиянию весь город Живогорск. И он пытался меня убедить, что звери, напавшие на него, тоже каким-то образом связаны с этими людьми. Действуют с ними заодно.

– Да, – Иван покивал, пряча усмешку, – насчёт «заодно» – он, конечно, глупость сморозил. Его, как любила говаривать моя нянюшка, занесло не в ту степь. А, может, он просто решил заморочить вам голову. Но скажите мне, Павел Антонович, среди ваших препаратов отыщется нитрат серебра?

Если доктор и удивился такому переходу, то никак этого не показал. Он молча выдвинул из-под стула свой саквояж, порылся в нём и извлек небольшой стеклянный флакон с притертой пробкой, доверху наполненный мелкими белыми кристаллами ромбовидной формы.

– Кому-то бородавки нужно свести? – спросил Парнасов почти с иронией.

4

Зина с ужасом перевела взгляд на матушку Наталью: отлично поняла, что означают слова отца Викентия. Священник только что фактически обвинил свою жену в супружеской неверности. Однако попадья ничуть не смутилась – только вздохнула и головой покачала. А потом посмотрела на Митеньку.

– Вот уж верно говорят: кровь – не водица, – сокрушенно заметила она. – Мы тебя растили и любили как родного! А вот, поди ж ты: открылось-таки, кто был твоим настоящим отцом. Ещё узнать бы, кто твоя родная мать!..

И Зина вторично за время этого сна ощутила, что у неё ум начинает заходить за разум. Димитрий-то, выходит, был подкидышем, которого усыновила семья священника! А вот самого Митеньку слова попадьи явно не удивили: он произнёс равнодушно: