Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 16. Паноптикум

Июнь 1936 года

Декабрь 1939 года.

Москва. Подмосковье

1

Услышав слова друга, Николай Скрябин, до этого вставший с кровати, снова на неё опустился. И, держа в левой руке телефонную трубку, правой рукой с такой силой принялся тереть затылок, что услышал скрип собственных волос.

«Зубалово... – подумал он, и спина его будто сама собой согнулась – он почти уткнулся подбородком себе в грудь. – Всё, что я видел, и вправду там произошло. Может, произошло и что-то похуже... А Валентин Сергеевич вчера добивался, чтобы нас туда пустили. Кому-то про Зубалово говорил. Возможно, что самому Берии. И вот...»

– Колька, ты там? – донесся из трубки обеспокоенный Мишин голос.

– Я-то здесь. А ты-то откуда звонишь?

– Из автомата – на площади Дзержинского их полно.

В голосе друга Николаю даже почудилась лёгкая обида. Да и в самом деле: не дурак ж он был – звонить из здания Наркомата!

– Но как ты вообще очутился на Лубянке? Я же велел вам с Самсоном отправляться по домам.

– У меня возникла одна идея... И мне нужно было срочно проверить отчёт токсикологов по Топинскому и Озерову. Не хотелось ждать до завтра, и я успевал на последний поезд метро.

Николай перевёл взгляд на будильник, стоявший на прикроватной тумбочке рядом с ночником: стрелки показывали половину четвёртого утра.

– И как, проверил?

– По Топинскому – да. А отчёт по Озерову доставили всего полчаса назад. Я как раз шёл с ним – с отчётом – в библиотеку, хотел изучить его там... Тогда и увидел, как Валентина Сергеевича конвоируют к лифту.

– Они тебя видели – те, кто его конвоировал? А, впрочем, уже неважно! – Николай выпрямил спину, перестал ерошить волосы на затылке и сжал трубку телефона обеими руками. – Слушай меня внимательно, Мишка! Нужно, чтобы ты сделал всё в точности так, как я скажу! То место, которое ты называл моей конспиративной квартирой – тебе придется туда пойти. И не тебе одному.

2

Не только Николай Скрябин отлично помнил события, случившиеся три года назад. Не забыл о них и будущий юбиляр – товарищ Сталин. Впрочем, хоть вся Страна Советов и считала дни до его юбилея, в действительности своё шестидесятилетие Хозяин отметил ещё в прошлом году. Почти никто об этом не знал (а кто знал, предпочитал помалкивать), но в метрическом свидетельстве Иосифа Джугашвили стояла дата рождения 6 декабря 1878 года. Или – 18 декабря по новому стилю. Сменить официальный день рождения ему когда-то присоветовал его приятель Георгий Гурджиев – якобы астрологические прогнозы новой даты лучше отвечают потребностям того, кто стремится к обретению власти. Однако в ночь с третьего на четвёртое декабря 1939 года товарищ Сталин размышлял вовсе не о предстоящем юбилее. И даже мысли о войне, что уже полыхала в Европе, отошли для него на второй план.

Примерно в два часа ночи к нему, еще не ложившемуся спать, явился с докладом один из прикрепленных. И, бледнея лицом, сообщил сведения такого рода, что ни о каком сне теперь и вовсе не могло быть речи. Первое, что он сделал: потребовал, чтобы его соединили с Лаврентием Берией. И распорядился, едва выговаривая слова от ярости, чтобы нарком внутренних дел, не медля, прибыл в Кунцево. Тот, конечно, уже знал о происшествии на Дальней даче. И сразу же, удивив Хозяина, запросил у него разрешение на арест руководителя проекта «Ярополк» – гражданина Резонова. При иных обстоятельствах Сталин потребовал бы объяснений такому шагу, но – теперь он лишь бросил: «Если есть основания – берите его под арест!» Да и то сказать: именно нынешний руководитель «Ярополка», тогда известный всем под фамилией Смышляев, назвал когда-то Хозяину имена четверых людей, один из которых был теперь зверски убит, а остальные...

Впрочем, и не об этой четверке размышлял Хозяин в ту декабрьскую ночь, когда, меряя шагами кабинет, дожидался приезда Берии на Ближнюю дачу. Размышлял он о том, с чего всё началось – тогда, три с половиной года назад.

Для товарища Сталина лето 1936-го должно было стать не просто важным – переломным. И сам он вполне отдавал себе в этом отчет.

Наконец-то не стало человека, который мог бы помешать в исполнении его замыслов: к огромному горю советского народа скончался величайший социалистический писатель Алексей Максимович Горький. Через тринадцать месяцев, день в день, после того, как разбился гигантский самолёт, носивший его имя: 18 июня 1936 года. Бывают же такие совпадения! Генрих Ягода кое на что всё-таки сгодился... Но, так или иначе, а срок его годности очень скоро должен был истечь. И даже потом Хозяин не собирался для чего-либо использовать Генриха Григорьевича.

План, который Сталин намеревался привести в исполнение, созрел у него давно: после того как эти настроили против него Надю. И та впала в такое неистовство, что решила умереть, лишь бы уязвить его, своего мужа Иосифа, в самое сердце. Прошло почти четыре года с той ноябрьской ночи, когда Надежды не стало, а он, Хозяин, в одиночестве прохаживаясь по своему кремлевскому кабинету, продолжал мысленно говорить с ней – с бессилием и яростью бросая мёртвой жене упреки. И не забывал упомянуть о том, что неспроста он выбрал Зубалово – Дальнюю дачу, где так любила бывать Надя – когда решал, куда он поместит их всех потом, после исполнения всех необходимых формальностей.

Он помнил, как жена его принесла из Промакадемии, куда её сагитировал поступить Бухарин, тоненькую книжечку: брошюру «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», написанную Мартемьяном Рютиным. «Ты весь народ замучил!» – кричала она тогда, потрясая поганой брошюркой перед лицом мужа. Но где теперь Рютин со своим «Союзом марксистов-ленинцев», Рютин, объявивший товарища Сталина могильщиком революции в России? Арестован и приговорен к десяти годам тюрьмы. Пока – к десяти годам. Скоро он понадобится ему, Хозяину, равно как и Николай Бухарин. Равно как и те – двое штрейкбрехеров.

С них-то всё и начнется – с Зиновьева и Каменева.

Они подошли просто идеально. Оба состояли в РСДРП с первых лет двадцатого века и водили дружбу с Лениным. Оба в октябре 1917-го выступили против вооруженного восстания, да ещё и тиснули статейку в меньшевистской «Новой жизни», фактически выдав планы большевиков Временному правительству. Да за одно это их следовало тогда же расстрелять! Но нет: судьба хранила их. И теперь товарищ Сталин точно знал, для чего именно она их хранила. Во-первых, в 1922 году Каменев с подачи Зиновьева предложил назначить его, Сталина, на пост Генсека ВКП(б). А во-вторых…

Конечно, они могли и не быть двоедушниками (в мистическом значении этого слова – в бытовом-то смысле они ими являлись на все сто!), но для эксперимента, который должен был начаться нынешним летом, эта парочка обещала стать потрясающим материалом.

Да и для подготовки дела Хозяин отыскал настолько подходящего человечка, что лучше невозможно было придумать – даже если бы товарищ Сталин задался целью нарисовать в своем воображении черты самого правильного исполнителя для такого поручения. Этим «человечком» был Николай Иванович Ежов. Гнусный карлик – вот какое прозвище дали ему, причем вполне обоснованно! И, когда Ежов исполнит то, что от него требуется, с каким удовольствием товарищ Сталин раздавит его – как раздувшего от крови комара!

Они все должны были насосаться крови, прежде чем он их раздавит. Стать объевшимися и неповоротливыми, показать себя теми, кто они есть на самом деле – зажравшимися холопами. Да, необходимо было ввергнуть их именно в такое состояние: довести до апофеоза тщеславия и жадности, похоти и зависти, чревоугодия и гневливости. По шести смертным грехам. А под конец, разумеется, он отдаст их на откуп седьмому греху: унынию, которому они смогут вволю предаваться, когда он, Хозяин, свергнет их с пьедестала, но – не станет карать сразу. Всему своё время.

Эта работа не обещала быть легкой, но выбора не оставалось.

И, будто в ответ на мысли Сталина, на его столе загудел зуммер внутреннего телефона. Он снял трубку, выслушал доклад секретаря – Александра Николаевича Поскребышева (тайного сотрудника НКВД – как будто для него, Хозяина, хоть что-то могло быть тайной!), и неспешно произнес:

– Пусть заходят.

А потом ещё раз прошелся по ковровой дорожке в кабинете, пососал трубку – но скорее по привычке, чем от желания курить. Люди курят в основном для успокоения нервов, а с его нервами всё было в полном порядке.

3

Публика, собравшаяся вечером 29 июня 1936 года в кабинете товарища Сталина, была разношерстной.

По правую руку от Хозяина, расположившегося во главе стола для заседаний, сидел с твердокаменным выражением лица нарком обороны Ворошилов, по левую руку – главный организатор грядущего открытого процесса над врагами народа: бодро улыбающийся Ежов. Ему уж точно было невдомек, какую роль в действительности уготовил ему товарищ Сталин.

Чуть поодаль от них, вдоль длинной стороны стола, расселись: нарком внутренних дел Ягода, начальник Контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД Миронов и начальник Секретно-политического отдела Молчанов – ответственный за борьбу с враждебными политическими партиями и антисоветскими элементами. У этих троих лица были напряженными почти до искажения черт. А через стул от Молчанова расположился единственный, помимо самого Хозяина, человек, знавший, для чего именно всё затевается: капитан госбезопасности Родионов. На него все, кто сидел за столом, время от времени бросали недоуменные взгляды: не по чину ему было находиться в такой компании.

И, наконец, посреди кабинета молча стояли главные фигуранты дела – Зиновьев и Каменев. Одежда на них была засаленной и мятой, и от обоих исходил тяжелый запах давно не мытого тела. Войдя, они даже не решились поздороваться и теперь переминались с ноги на ногу, уставившись в пол.

Выглядели они оба и страшно, и нелепо. Григорий Евсеевич Зиновьев, в прошлом – красавец и любимец женщин, как-то весь обрюзг, посерел, и лицо его, еще недавно – холеное, казалось теперь потрепанным, как кожа на старом полковом барабане. Лев Борисович Каменев смотрелся не лучше: усы его из черных сделались почти совсем седыми и висели двумя сосульками; полностью побелела и борода; пенсне сидело на носу криво. Обоим можно было дать не по пятьдесят с небольшим лет, а как минимум по семьдесят. И на обоих присутствующие в кабинете официальные лица старались не глядеть.

Нелепый фарс, в котором Хозяин теперь участвовал, не доставлял ему ни малейшего удовольствия. Но и обойтись без него он не мог: эти двое – объекты его эксперимента – должны были оболгать себя и друг друга прилюдно, прежде чем исчезнуть. Он не собирался оставлять им даже ничтожную возможность для возвращения.

– Садитесь, товарищи, – произнес Сталин, явно выделяя интонацией последнее слово; и все, кто находился в кабинете, изумленно вскинули головы: обращение товарищи по отношению к заключенным в НКВД не практиковалось.

Двое фигурантов, разом посветлев лицами, уселись: Каменев – неподалеку от Миронова, Зиновьев – ближе к Молчанову. Оба чекиста непроизвольно отодвинулись вместе со стульями, на которых сидели – чтобы оказаться от этих двоих подальше.

– Так что вы намеревались мне сказать? – вопросил Хозяин с интонацией почти добродушной.

Зиновьев и Каменев переглянулись.

– Мы ожидали, – с легким дрожанием в голосе произнес Каменев, – что нас привезут на заседание Политбюро.

У Сталина чуть приподнялись брови, и Ягода, чаще других общавшийся с Хозяином, похолодел: он знал, что означает сталинское удивление. Но, как ни странно, когда Хозяин заговорил, голос его был мягким – без малейших признаков сдерживаемой ярости.

– Здесь собралась комиссия Политбюро, уполномоченная вас выслушать, – сказал он и кивком головы указал на Ворошилова – единственного из собравшихся, кто в Политбюро состоял, помимо самого товарища Сталина. – Можете говорить.

Арестанты снова перебросились взглядами, и с места поднялся Зиновьев. Когда-то, в бытность свою председателем Петроградского совета, а затем – главой Коминтерна, Григорий Евсеевич имел голос громкий и властный. Именно таким голосом он вещал в 1925 году на XIV съезде РКП(б), когда вместе с Каменевым доказывал необходимость резко повысить налоги для зажиточных слоев крестьянства. И заменить бытовавший ранее лозунг «Лицом к деревне» на призыв иного рода: «Кулаком по деревне!». А еще более звучным был этот голос, когда Григорий Евсеевич выступал на том съезде с докладом, в котором критиковал политический отчет ЦК, сделанный генсеком Сталиным. Но – то было одиннадцать лет назад. Теперь же, встав из-за стола, Зиновьев заговорил с дребезжащей старческой интонацией:

– Против нас – Льва Борисовича и меня – готовится позорнейшее судилище, которое покроет грязью не только нас двоих, но и всю партию, – голос Зиновьева звучал надрывно, и казалось, он вот-вот разрыдается. – Вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей товарища Ленина беспринципными бандитами, а нашу большевистскую партию, партию пролетарской революции, представить змеиным гнездом интриг, предательства и убийств... Если бы Владимир Ильич был жив!.. – Дальше бедняга говорить не смог – расплакался по-настоящему.

– Дайте ему воды, – распорядился Сталин, и, когда плачущий большевик несколько успокоился, заговорил – всё с той же мягкостью в голосе: – Что же теперь-то рыдать? Не надо было начинать фракционную борьбу с Центральным Комитетом партии, тогда бы всё не кончилось столь печально. Но и теперь у вас еще есть возможность спасти самих себя и своих сторонников. Мы говорим вам: разоружитесь перед партией, признайте вину. Дайте партии оружие против её заклятых врагов: позвольте показать всему миру звериный лик троцкизма. А что вы нам отвечаете?

– Нам нужны гарантии, – сделав над собой усилие, выговорил Зиновьев.

При слове гарантии брови Сталина дрогнули во второй раз, и у Ягоды при этом слегка потемнело в глазах. Он мысленно проклял человека, работавшего до этого с арестантами – того, кто должен был объяснить им процедуру, и ясно дать понять, какие именно слова следует произносить. А теперь выходит – он решил всё пустить на самотек. Ну, да ладно, он своё еще получит!

Человеком, которого клял про себя нарком внутренних дел, был отец Николая Скрябина.

Впрочем, Хозяин вроде как и не выказал явных признаков гнева.

– И чего же вы хотите? – поинтересовался, не меняя тона. – Соглашения, заверенного Лигой Наций? Нам прямо сейчас послать за её представителем?

Тут уж сконфузились все: и арестанты, и сотрудники НКВД, и Ягода – более остальных. Один только Ворошилов, отличавшийся полным отсутствием чувства юмора, ничего не понял, и заговорил, с каждым словом всё более и более возвышая голос:

– Еще нам не хватало – посылать за представителем Лиги Наций! Будут тут всякие Каменевы да Зиновьевы диктовать Политбюро свои условия! Да они должны на колени пасть перед товарищем Сталиным за то, что он сохраняет им жизнь. А если они не желают спасать свою шкуру, то пусть подыхают!

Верноподданные тугодумы нужны всегда. Изощренный макиавеллизм товарища Сталина плохо действовал на арестантов, ибо в макиавеллизме они и сами были сильны. А вот солдафонская грубость Клима Ворошилова сработала безотказно.

Товарищи по несчастью переглянулись еще раз, а затем со своего места поднялся Каменев – белый, как потолок над его головой, – и произнес:

– Мы согласны выступить на суде, если вы, товарищ Сталин, нам обещаете, что ни нас, ни других большевиков-ленинцев не ждёт расстрел. И что не будет подвергнуты репрессиям члены семей старых большевиков.

Хозяин не размышлял ни секунды.

– Это само собой разумеется, – кивнул он, глядя на Каменева, как на малое дитя.

Да и то сказать, разве мог не знать Лев Борисович того, что в Советском Союзе большевиков не расстреливают вовсе: ни старых, ни молодых? Всех их исключают из партии еще до того, как им выносится смертный приговор. И что, соответственно, члены семей большевиков тоже не подвергаются репрессиям? Так что товарищ Сталин не солгал этим двум отщепенцам. Он вообще старался не лгать – без особой на то необходимости.

А уж в данном случае обмана и вовсе не было никакого. Зиновьеву и Каменеву уж точно не следовало опасаться расстрела! И на губах Сергея Ивановича Родионова, прекрасно об этом осведомлённого, мимолетно возникла понимающая улыбка.

4

Посетители товарища Сталина разошлись – все, кроме одного. Николай Иванович Ежов, тоже вставший с места, когда другие поднялись уходить, из кабинета Хозяина не вышел. И теперь он стоял возле длинного стола для участников заседаний, вдоль которого прохаживался Иосиф Виссарионович.

Некоторое время он ходил молча, посасывая трубку – и явно размышляя о том, что происходило сегодня. Он не предлагал Ежову присесть, и Ежов даже догадывался, почему: при невысоком росте Хозяина сам он был почти на голову ниже его – особенно теперь, без фуражки. И такое сравнение явно льстило самолюбию Сталина.

Ежов, мужчина сорока одного года от роду, бывший ученик портного, уже больше года занимал пост председателя Комитета партийного контроля, и был секретарем ЦК ВКП(б), но был уверен в том, что его блистательная карьера только-только начинается. Ведь неспроста именно ему, а не наркому внутренних дел Ягоде, поручили важнейшее государственное дело: подготовить всё необходимое для того, чтобы прилюдно разоблачить врагов народа! Да, когда-то Николай Иванович учился шить, но теперь ему предстояло трансформировать эти свои навыки: сшить дело на Зиновьева, Каменева и иже с ними. Причем так, чтобы комар носа не подточил.

– Готов список? – спросил, наконец, Хозяин, оторвав Ежова от его размышлений.

– Да, разумеется, товарищ Сталин! – Николай Иванович выхватил из портфеля лист бумаги и положил на стол.

Иосиф Виссарионович приблизился, и не присаживаясь, даже не наклоняясь над столешницей, принялся читать. Возраст дает о себе знать, подумал Ежов: у Хозяина явно развилась дальнозоркость. В списке, который Ежов подготовил, были перечислены все руководители Советского государства – ибо они, все до одного, должны были стать мишенями для террористических групп, созданных Зиновьевым и Каменевым по прямому указанию Троцкого. И, конечно, оба старых большевика подтвердят на процессе абсолютную подлинность этого реестра.

Однако Хозяина, похоже, что-то в представленном перечне не устроило. Ежов уловил, как недовольно искривилось лицо Сталина, и похолодел от ужаса: неужто он забыл кого-то вписать?! Но, как оказалось, всё было совсем наоборот.

– Что-то список получился длинноват, – произнес Иосиф Виссарионович. – До всех наших товарищей этим мерзавцам никогда было бы не добраться. Они бы и цели такой себе не поставили. Так что нужно кого-нибудь вычеркнуть.

Он выдержал паузу – словно подталкивая Ежова, чтобы тот высказал свое мнение. Но председатель КПК был далеко не лыком шит. И стоял себе, помалкивал – только глаз не сводил с Хозяина.

– Ну, что же, – выговорил, наконец, тот, – кажется, я знаю, на кого террористы вполне могли бы и не покушаться.

И, взяв со своего стола красный карандаш, он жирной чертой вычеркнул из ежовского списка фамилию отца Николая Скрябина.

5

И вот теперь, три с половиной года спустя, тот список снова лежал на столе перед Хозяином. Бумага чуть пожелтела и размягчилась по краям, но жирная карандашная линия, проведенная товарищем Сталиным по одной из строк, по-прежнему оставалась ярко-алой, непререкаемой.

Тогда, в 1936-м, он раздумал давать документу ход. Отчасти потому, что считал: этот человек окажется ещё полезен ему, Хозяину. И не ошибся! А отчасти – из-за странного ощущения: что его собственная судьба каким-то образом переплетена с судьбой сына вычеркнутого: Николая Скрябина. Поначалу Сталин думал: причина в том, что они родились почти в один день, хоть и с разницей в тридцать восемь лет. В том, что существует магическая сила даты рождения, его убедил когда-то Гурджиев.

Но, пожалуй, главная причина состояла не в декабрьском рождении. Именно юный Скрябин отыскал когда-то тайный дневник великого князя Николая Михайловича Романова – истинного основателя проекта «Ярополк». И сумел вникнуть в его суть. Нельзя было сбрасывать это со счетов.

Да и капитан госбезопасности Родионов высказал тогда, в 1936-м, своё мнение, что Николаем Скрябиным окажется проще управлять, если он будет знать: в случае чего под удар попадёт его отец. А теперь похоже было, что доверие Хозяина обманули они оба: и Сергей Родионов, и Николай Скрябин.

Но додумать эту мысль Сталин не успел: явился наконец-то Берия. И, когда один из прикрепленных сопроводил его к Хозяину, его давний знакомец Лаврентий вошел, держа под мышкой какую-то толстую старую книгу.

– Докладывай!

Сталин посетителю даже сесть не предложил: тот остановился посередине комнаты и вытянул бы, вероятно, руки по швам, да книга ему мешала.

– «Зубалово-4» разгромлено, – со своим тягучим менгрельским акцентом выговорил нарком внутренних дел. – Весь контингент охраны был выведен из строя – по-видимому, при помощи токсина, который мы пока не определили. Очевидно, его запустили в систему вентиляции. Некоторые из сотрудников остались живы, но допросить пока...

– Ты, Лаврентий, пошутить задумал? – спросил Хозяин почти шепотом – иначе просто сорвался бы на крик; но Берия и от этого шепота отступил на два шага назад, и пенсне едва не свалилось с его носа. – Что ты мне про сотрудников рассказываешь? Они всё прошляпили, а ты мне пожалеть их предлагаешь, что ли? Что с подопечными?

Берия дернул головой, как если бы пытался поправить пенсне, не прикасаясь к нему. Потом проговорил:

– Те, кого мы нашли, мертвы. Убиты прямо в кроватях: им всем размозжили головы каким-то тяжёлым предметом. Сбежать пытался один только Бокий, но и он не спасся.

– Кто, кроме Бокия?..

– Зиновьев, Каменев, Рютин, Бухарин...

– Ладно! – Хозяин отмахнулся, поняв, что перечень будет длинным. – Кого не нашли?

– Только двоих: Ежова и... – Он запнулся было, но потом всё-таки закончил: – И Василия Золотарева.

– А в книжице, которую ты держишь, написано, где их отыскать? – Хозяин вздернул одну бровь.

Но тут Берия не стушевался: осклабился, и лицо его приобрело до странности довольное выражение.

– Почти. Страницы из этой книги в субботу днём сфотографировал в Библиотеке Ленина один из технических сотрудников проекта «Ярополк». Причём послал его сделать это старший лейтенант госбезопасности Скрябин. А сегодня, когда эту книгу доставили мне по моему запросу, я решил её пролистать. И удивительные вещи обнаружились! Если вы позволите, товарищ Сталин, я вам сейчас всё покажу. Похоже, они там, в «Ярополке», всё заранее знали насчёт «Зубалова-4». А, может, и не только знали.

– И что в этой книге?

Деланная улыбка сползла с лица Лаврентия Берии.

– Символы, – ответил он. – Если можно так выразиться.