Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

23 июля 1939 года. Другое воскресенье

1

Лара знала, на каких условиях братья-демоны пообещали удерживать шаболовского душегуба в преисподней. И слова отставного лекаря ужаснули девушку. А инженер Хомяков пришел просто в неописуемую ярость – даже занес кулаки над головой Михаила Достоевского. И лишь Николай Скрябин воспринял прозвучавшее признание спокойно.

– Я сразу понял, – сказал он, – что от солида вы сами хотели избавиться. А тут еще вы увидели шанс: заодно сплавить отсюда Василия Комарова. И я подозревал, что прежний владелец монеты уже ушел из этого места в горний мир – так что ничем помочь нам не сможет. Подобные реликвии не даются в руки кому попало. Ведь монету вам отдал ваш сын Федор? Думаю, он пробыл здесь недолго – хотел только примириться с вами.

Бывший лекарь от Николая резко отпрянул.

– Как вы узнали?

– Спасенный вами пациент не стал бы делать вам такие подарки уже после своей смерти. Ведь ясно же: ценность прежней жизни для здешних обитателей ничтожна.

«Не просто ничтожна, – подумала Лара. – Она вообще не имеет для них никакого значения». Уж она-то теперь хорошо это понимала.

– Но как же ты тогда исполнишь условие этого существа – Анаразеля? – спросила она и тут же прибавила торопливо: – То есть, я хотела сказать: как же мы тогда выберемся отсюда?

Николай Скрябин глянул на неё и недоуменно и даже с легким беспокойством. Но потом, должно быть, решил: ему что-то примерещилось. И ответил спокойно, без тени сомнений:

– Я знаю того, кто может нам помочь. Уверен: он не откажет нам. Но мы должны поторопиться.

И он, в который уже раз достав из кармана пиджака брегет на цепочке, сверился со временем.

2

Николай Скрябин не ощущал особой неприязни к отставному лекарю. Но всё-таки порадовался, что тот не стал провожать их с Ларой к выходу из больничного парка – остался в своем флигеле. Зато с ними пошел инженер Хомяков – разумеется, вместе с Диком, который снова обрел своего прежнего хозяина. Но все они шли, понурившись – даже пес инженера. И, когда они остановились возле распахнутых чугунных ворот парка, Скрябин ощутил болезненную сдавленность около сердца. Он даже и не думал, что ему так нелегко будет прощаться с бывшим соседом, которого он едва знал в настоящей Москве. Да и Лара выглядела грустной – наверняка из-за расставания со своим питомцем, хотя хозяйкой его она пробыла совсем недолго.

Но времени на сантименты у них не было: в этом мире прошло уже почти три часа с момента, как братья-демоны спровадили в преисподнюю шаболовского душегуба. А они с Ларой должны были еще проделать немалый путь пешком – чтобы отыскать того человека, на чью помощь Николай рассчитывал.

– Жаль, что я не смогу снабдить вас автомобилем, – сказал инженер Хомяков; он уже вышел из парка – с явным облегчением встал за воротами. – Хотя я и сам-то в последний свой день не поехал домой на машине: не мог её вести. У меня тогда перед глазами всё светилось и сверкало.

«Так вот почему его “ЗиС” так и остался стоять в гараже на даче!» – подумал Николай.

– Мне передать что-нибудь Варваре Васильевне – вашей жене? – спросил он.

Но Хомяков лишь пожал плечами и обратил взор куда-то вдаль – всем своим видом показывая безразличие. И Скрябин решил: это уже чересчур.

– Послушайте, Сергей Иванович, – сказал он, – я ведь знаю, что вы соврали нам тогда – и про то, что ничего не знали о родственных связях вашей жены, и об отсутствии встреч с её братом Федором. Да, да, не качайте головой! Вы себя выдали, когда попросили Валерьяна Ильича, вахтера театра имени Вахтангова, вызвать дух шаболовского душегуба. Вы рассчитывали, что призрак злобного отца поможет вам дать укорот вашей жене и её братцу. Разве не так?

Лара удивленно ахнула при этих словах Николая. А инженер молчал не меньше минуты, прежде чем произнес – с кривой усмешкой:

– Ну, ладно, вы меня подловили – не зря в НКВД зарплату получаете. Да, с Федором Великановым, вашим коллегой, я был знаком. И как-то подслушал – случайно, заметьте, – как он шушукался на кухне со своей сестрой. В смысле – с моей женой Варей. И как они с ужасом упоминали о своем отце – который всё детство истязал их и держал в черном теле. Учил – так он это называл. И Варя сказала тогда: «Хорошо, что мы не стали носить его фамилию – стали Великановыми, а не Комаровыми». Тут я и вспомнил историю шаболовского душегуба – её вся Москва знала.

– То есть, вы догадывались, что ваша жена и её брат что-то против вас затевают, но ничего не сделали. Почему? Неужто вы сами, без всяких отцов-призраков, не в состоянии были с женой справиться? Да, в конце концов, вы могли просто с ней развестись!

– Развестись… – Сергей Иванович горько вздохнул. – Я не хотел развода, вот в чем штука. Я её любил. Да что там! Я и сейчас я её люблю. Так что – передавать ей ничего не нужно. Но, если можно, – он шагнул к Скрябину, который тоже вышел за ворота, и просительно заглянул снизу вверх ему в глаза, – сделайте так, чтобы она не сильно пострадала от действий своего брата!

– В смысле – не понесла бы наказания за сообщничество с ним? – Николай в изумлении вскинул брови: если инженер склонялся к такому всепрощению, непонятно было, почему он тут застрял – не отправился в другое, гораздо лучшее место. – Этого я вам обещать не могу. Но я приложу усилия, чтобы ей не причинили физического урона при задержании. Если, конечно, она не станет оказывать сопротивления.

«И если мне удастся к тому времени нейтрализовать призрак Ганны. Иначе физический урон будет грозить не Варваре Хомяковой, а совсем другим людям», – добавил он мысленно. А у инженера поникли плечи.

– Ну, – выговорил он, – если уж избежать её ареста никак нельзя, то пусть лучше она понесет урон – сильный урон. И отправится сюда, ко мне. А я буду её тут ждать.

И Николай понял, из-за чего замороженного инженера затянуло в сведенборгийское пространство.

– Ну, уж нет, увольте, – сказал Скрябин. – Убивать вашу жену – чтобы вы могли с нею воссоединиться – я не буду. И никто не будет. Разве что – выбора не останется.

– Тогда, – заявил инженер с такой истовостью, что это казалось форменным кощунством, – я буду молиться о том, чтобы у вас его не осталось.

И тут – Николай ухитрился про них почти забыть! – снова объявились они: разномастные фигуры с площади-звезды. Они шли к парку не строем и не колонной – вразнобой; но даже издали их скопление казалось густым, как муравьиная масса, облепляющая мертвого дождевого червя. Дик заметил их первым и зашелся лаем.

– Да чтоб им всем провалиться!.. – Скрябин хотел было прибавить: в преисподнюю; но потом вспомнил воронку, которая затянула шаболовского душегуба, и подумал, что нельзя никому желать такого.

– Мы должны вернуться – в больницу. – Лара произнесла это почти шепотом, но Николай уловил в её голосе необъяснимую интонацию удовлетворения.

А вот инженера Хомякова при появлении призраков явно озарила некая идея.

– Кажется, я знаю, – воскликнул он, – как вам отсюда выбраться!

3

«Полетит ли еще этот шар – в таком-то воздухе?» – подумал Николай.

Они все: Хомяков, Лара, он сам и Дик – добежали до Сухаревой башни, ухитрившись опередить своих преследователей. Ни призраков коммунизма, ни исторических привидений даже пес пока не замечал. И несколько минут у Николая Скрябина и Лары в запасе имелось – чтобы оглядеть то место, куда привел их инженер.

Здесь, в этом мире, Сухареву башню никто не собирался разрушать. И стрелки часов на ней показывали то же самое время, что и брегет Николая. Тот специально произвел сверку, глянув одновременно и на свои собственные наручные часы. Все шли одинаково.

А рядом с башней находился совершенно поразительный объект. Это устройство (инженер Хомяков назвал его на старинный лад: монгольфьер) ничем не крепилось к земле. И его корзина стояла прямо на булыжной мостовой. Единственной уступкой законам физики следовало считать, разве что, привязанные к бортам гондолы небольшие мешки с песком. Именно они по логике вещей удерживали от взлета туго наполненный воздухом, ослепительно белый шар аэростата.

– Хорошо, что я успел всё здесь обследовать! – с гордостью произнес Хомяков.

На монгольфьер он смотрел с таким видом, с каким, должно быть, археолог Шлиман взирал когда-то на откопанные им руины Трои.

– Я, конечно, слышал, – сказал Николай, – будто чернокнижник Брюс, который эту башню построил, не умер, а улетел куда-то на воздушном корабле. Но никогда не думал, что этот корабль выглядел вот так…

Однако рассуждать об этом им было некогда: призраки с площади-звезды могли объявиться в любую минуту.

Николай и Лара поспешно забрались в плетеную гондолу воздушного шара. А Дик подбежал к корзине вплотную, встал на неё передними лапами и подлез мордой под Ларину руку: девушка свесила её за борт, чтобы в последний раз погладить пса. Получив эту прощальную ласку, тот помчал обратно – к своему старому хозяину. И Сергей Иванович Хомяков крикнул:

– Сбрасывайте балласт!

Но Николай и Лара ничего сделать не успели: мешки, крепившиеся к бортам гондолы, вдруг пропали – сами собой, как будто их не было вовсе. А в следующее мгновение монгольфьер – непонятно, какой силой движимый, – взмыл вверх, почти как ракета от фейерверка. Притом что на нём не имелось даже горелки для нагрева воздуха!

– Да как же мы будем им управлять? – воскликнула Лара.

Но смотрела она при этом, как и сам Николай, вниз: туда, где под ними – на непомерно большой скорости – проносилось Садовое кольцо. И откуда на них глазели, запрокинув головы, оставшиеся на бобах призраки с площади-звезды. Они были слишком далеко, и Скрябин не мог видеть их лиц, но не сомневался: они выражают искреннюю обиду и негодование.

– А где та карта, которую тебе дал Степан Талызин? – спросил Николай, и девушка тотчас вытащила её из кармана своего жакета.

Скрябин развернул бумажный свиток, но так и застыл с ним в руках – глядя не на него.

Мужчина – лет сорока с небольшим, с зачесанными назад густыми темными волосами, с бородкой клинышком и роскошными подкрученными усами – стоял у борта их гондолы, скрестив на груди руки. И откуда он взялся на воздушном корабле – не представлялось возможным понять.

– Как я понимаю, – вместо приветствия произнес новый пассажир, – вы хотели именно со мной повидаться?

– Здравствуйте, Александр Николаевич! – сказал Николай Скрябин своему дальнему родственнику – великому композитору и пианисту. – Очень рад встрече с вами!

– Здравствовать здесь довольно проблематично. – Композитор дернул пышным усом – изобразил усмешку. – Но нашей встрече я тоже рад – хоть и предпочел бы, чтобы вы, дорогой родственник, сюда не попадали. Равно как и вы, сударыня. – И он отвесил Ларе церемонный поклон.

Лара кивнула внезапному гостю в ответ, а потом сказала – в тон ему, с такой же церемонностью:

– И всё же мы рассчитываем, милостивый государь, вы покажете нам то место, которое мой друг ищет. Ну, то есть – которое мы с ним ищем.

4

Лара не представляла, как она станет объясняться с Николаем, когда они прибудут в пункт назначения. А композитор Александр Скрябин, сидя на скамье в гондоле и даже пальцем не шевеля, чрезвычайно ловко направлял монгольфьер в район Арбата. И девушка с ужасом думала, как Николай среагирует на её слова.

Но у неё просто не было сил, чтобы покинуть это место – так оно пленило её, несмотря даже на всех недружественных призраков, пытавшихся её убить. Да и не смогла бы она теперь делать вид перед всеми, что ничего не знает о существовании рядом с их Москвой – прямо внутри Москвы – огромного города, населенного беспокойными душами.

А между тем их воздушный шар пошел на снижение. И Лара поняла, куда они вот-вот опустятся: на крышу театра Вахтангова, который здесь, в сведенборгийской Москве, отчего-то имел форму усеченной пирамиды.

– Я думал, – повернулся к композитору Николай, – мы должны будем попасть к вам домой, чтобы осуществить переход.

– Что, сударь, вам понравился мой дом? – Александр Николаевич Скрябин иронически приподнял одну бровь.

– Понравился. И я оценил вашу любезность – двойную любезность. Сперва вы дали мне подсказку насчет мяча – при помощи картины в вашем окне. А потом оживили эту же картину, чтобы указать нам путь к спасению.

«Коля даже не спрашивает, как Александру Николаевичу это удалось, – подумала Лара. – Впрочем, у композитора и при жизни репутация была еще та!» Она и сама ничуть не удивлялась тому, что они плыли теперь вот так – на воздушном океане, без руля и без ветрил.

– Благодарю за высокую оценку моей помощи, – сказал Александр Николаевич. – Но дом в Большом Николопесковском переулке – он больше уже не мой дом. Да и сам переулок называется теперь иначе. Так что я доставлю вас туда, где вам выгоднее всего будет перейти – с учетом ваших дальнейших целей.

– Так вы и о наших целях знаете?

Композитор одарил Николая длинным взглядом – испытующим и, как Ларе показалось, сочувственным.

– Мне многое открыто, – сказал он. – Но я не имею права вмешиваться существенным образом…

Он снова умолк – и опять поглядел на своего родственника: с таким выражением, словно хотел бы сказать ему что-то, но был связан обещанием помалкивать. Так что Лара собралась уже сама обратиться к Александру Николаевичу – спросить прямо, что именно тот утаивает от них? Но – не успела этого сделать: в изумлении воззрилась вниз.

Прямо на крыше театра произрастал огромный дуб: кряжистый, ветвистый, с листвой непонятного цвета – то ли пожухлой, то ли просто приобретшей бронзовый оттенок в неестественном свете этого мира. И прямо к его вершине – к широкой кроне – их воздушный шар теперь и летел.

– Здесь мы с вами распрощаемся, – сказал Александр Николаевич. – Надеюсь, вы спрыгнете удачно.

– Что? Что? – Лара и Николай произнесли это почти в один голос, повернувшись к композитору – который, похоже, решил над ними подшутить.

Но никакими шутками тут явно и не пахло.

– Я не смогу посадить этот летательный аппарат здесь, – сказал Александр Николаевич. – Да, откровенно говоря, нигде его не смогу посадить. Мне он не принадлежит. Я должен буду его просто оставить. И куда уж этот монгольфьер полетит дальше – не моя забота. А вам придется спрыгнуть, как только я велю.

– Вы что же – хотите, чтобы мы потом с дуба рухнули? – спросил Николай – вроде как насмешливо, но всё-таки с ноткой беспокойства в голосе. – Дерево-то очень высокое! Даже если мы сумеем благополучно на него перебраться, как мы станем спускаться вниз? Нет ли другого способа доставить нас вниз?

– Другого способа нет. Но не волнуйтесь: когда вы окажетесь на ветвях, вам нужно будет лишь держаться покрепче. А дальше – я всё устрою. Главное для вас – перебраться на крышу и отыскать окно. Оно будет похоже не на чердачное оконце, а скорее на иллюминатор в корабельной каюте.

– Круглое окно? – спросил Николай.

– Оно было круглым, когда я видел его в последний раз. Здешний мир – тут ни за что ручаться нельзя. По идее, вы должны будете это окно открыть и проникнуть внутрь здания. И это будет ваш переход.

– По идее? – Беспокойство в голосе Николая зазвучало совершенно отчетливо. – То есть, мы через него можем вернуться в наш мире, а можем – и не вернуться?

– Я искренне надеюсь, что вы вернетесь. – Композитор бросил взгляд за борт гондолы, которая плетеным боком уже почти касалась дубовых ветвей. – А теперь – вам пора! Прыгайте! Сейчас же!

5

К удивлению Николая, который совершил прыжок первым, ветки дуба словно бы образовали под его ногами прочный настил. Лара прыгнула за ним следом, и он поймал её, а потом аккуратно опустил на переплетающиеся ветви.

Композитор на миг свесил за борт голову – удостоверился, что их спуск прошел благополучно. А после этого лишь коротко взмахнул на прощание рукой – никаких слов не произнес. И воздушный шар снова взмыл вверх – резко и внезапно, точь-в-точь как возле Сухаревой башни. Николай и Лара успели только изумленно вздохнуть – а от монгольфьера остался уже один только темный контур в сером небе.

Впрочем, а имелось ли оно здесь и в самом деле – это небо? Оно могло быть таким же иллюзорным, как и тот дуб, на который они с Ларой перебрались. А то, что дуб представлял собой абсолютную иллюзию, они уразумели немедленно. Поскольку, едва только великий композитор отбыл на воздушном шаре, дуб этот начал вдруг понижаться – уменьшаться в размерах. Он словно бы втягивался в крышу театра (А театра ли?), которая очень скоро оказалась прямо возле их ног. Фигурные листья красиво раскинулись по ней, образуя подобие гобелена – на который они с Ларой тут же и переступили.

И сразу же дерево (якобы дерево) пропало – как давеча пропали мешки с песком, закрепленные на гондоле воздушного шара. Дуб даже не растворился в воздухе: впечатление возникло такое, будто его тут никогда не и было. Да и не могло быть! Не растут раскидистые дубы на театральных крышах – ведь не висячий же это был сад Семирамиды, в самом-то деле.

– Ну, – сказал Николай, – идем искать тот иллюминатор! Или что-то похожее на…

Он не договорил: осекся на полуслове. И похолодел – потому как заметил, какое выражение застыло на Ларином лице. Девушка глядела не то, чтобы отрешенно – лицо её отображало что-то нездешнее. Другого слова Николаю просто в голову не пришло. А как она смотрела на него! Серые её глаза выражали вину и сожаление. Но вместе с тем мечтательное выражение так явственно проступало в её взгляде, что у Скрябина скрутило желудок – как если бы он впервые за всё время пребывания в сведенборгийской Москве испытал приступ голода.

– Что случилось? – спросил он, перейдя отчего-то на шепот – и уже отлично понимая, что. – С тобой всё в порядке, я надеюсь?

– Со мной всё будет в порядке. – Девушка шагнула к нему и с такой нежностью провела ладонью по его лицу, что у Николая чуть в тот же миг не разорвалось сердце – слишком уж хорошо он понял: то был жест прощания. – Я найду здесь свое место. Обязательно найду. – А потом, после кратчайшей паузы, она прибавила: – Прости меня, пожалуйста, Коля.

– Это что же ты надумала? – Он схватил её за плечи и даже слегка встряхнул. – Решила не возвращаться? Остаться тут? Да ты ополоумела, что ли?

Он рассчитывал: его грубость возмутит её. Но нет: Лара улыбнулась ему – кривовато и печально.

– Я очень тебя люблю, – сказала она. – Но я просто не могу вернуться туда. Не могу, и всё тут. Уверена: и ты не сможешь перейти, если я попробую пойти с тобой вместе. А без меня – у тебя всё получится. Ты одолеешь Ганну. И сделаешь так, чтобы Василий Комаров не выбрался из ада.

– Ну, уж нет! Дудки! Без тебя у меня ничего не получится!

Теперь Николай уже почти кричал – и во многом из-за того, что боялся закричать от ужаса. Лара, которая никогда прежде не говорила ему, что любит его, теперь произнесла это так просто, так легко! И как она могла после этого бросить его?!

Он мог бы напомнить ей о её родителях – которые жили в одном из райцентров неподалеку от Москвы. Мог бы сказать, что её переселение на территорию теней они воспримут однозначно – как самоубийство. Да и как он станет рассказывать им о том, куда подевалась их дочь? Но он подозревал, что его доводы не подействуют. Что-то произошло в городе призраков с девушкой, которую он любил. И Николай считал, что повинен в этом тот человек, который её сюда отправил – Федор Великанов. Так что – старший лейтенант госбезопасности снова дал себе зарок: «Убью его».

Однако мысль эта не принесла ему никакого облегчения. Лара, которую он всё еще держал за плечи, при его последних словах выскользнула из его рук. И произнесла – голосом словно бы отдаляющимся:

– Я уверена, что без меня в том мире обойдутся все. Включая тебя – хотя, наверное, сейчас ты думаешь иначе.

– Ну, ладно, – сказал Николай. – Я тебя очень хорошо понял.

И он уселся прямо на железный настил крыши – по крайней мере, это выглядело железным настилом. Гладкая поверхность, выкрашенная темно-зеленой краской, не была ни теплой, ни холодной, ни жесткой, ни, уж конечно, мягкой. Она была никакой. Как был никаким и весь этот мир, который сумел залучить в свои сети Ларису Рязанцеву, неполных двадцати одного года от роду, выпускницу Московского историко-архивного института.

Но всё же Лариса Рязанцева проявила к действиям Николая некое подобие интереса.

– Ты должен спешить, – напомнила она ему. – Тебе нужно еще сделать то, что велели те трое!

– Да плевать я хотел на то, что они мне велели, – сказал Николай весело; и впервые за все последние часы у него стало спокойно на сердце. – Я к ним в услужение не нанимался.

Он сел на крыше, как мог удобно – вытянув одну ногу. И взялся бы, пожалуй, обозревать окрестности, но крыша под ним оказалась плоской, и сплошной парапет по её периметру полностью перекрывал ему обзор. Зато он слышал звук – напоминавший здесь однозвучное звяканье колокольчика на старинной тройке. И видел расходившиеся веером, пронзавшие серый воздух лучи яркого света. Большой Николопесковский переулок получил свое название в честь церкви Николая Чудотворца на Песках, находившейся в нем. И в этой Москве её не снесли: она стояла там, где и должна была.

Лара посмотрела на Николая пристально, и на лице её отобразилось неверие. Плутоватое такое неверие – дескать: знаю, знаю. Как если бы кто-то невидимый нашептывал девушке на ушко, что хитроумник Николай Скрябин пытается просто-напросто задурить ей голову.

– И ты что же – просто останешься тут сидеть? – спросила она, изображая смешок. – Никуда не пойдешь, если я не пойду? Да? Ты это хочешь мне сказать?

Николай обдумал её слова. Потом поднялся на ноги, вытащил из кармана брегет, не так давно игравший мелодию Моцарта, и, держа часы за длинную золотую цепочку, поднял их над темно-зеленой поверхностью крыши.

– Нет, – сказал он, – просто сидеть я не стану. И для начала – уничтожу вот эту вещь.

Лара закричала – громко, испуганно, но как будто чужим голосом, – когда Николай разжал пальцы, позволяя часам упасть на крышу. И бросилась к нему – желая ему помешать.

Но всё-таки бросилась она недостаточно быстро. Это место – оно подчинило себе её волю, что да, то да. Но одновременно с этим оно и замедлило, затормозило девушку. И Скрябин с хрустом впечатал каблук своего ботинка в золотую крышку дареного брегета.

– Что там сказал Михаил Андреевич Достоевский? Бойтесь данайцев, дары приносящих? – Николай возвысил голос, который будто эхом разнесло над поверхностью крыши. – Так вот что я сделаю с их дарами и с их гарантиями!

И он дважды провернул каблук, так что злополучные часы, звякнув напоследок обиженно и коротко, рассыпались на тысячу золотых клякс. И темная зелень крыши тотчас же впитала эти кляксы в себя, как если бы она состояла из мелкого песка, а золото брегета было всего-навсего глянцгольдом: золотой краской для росписи.

6

Ларе показалось, что одновременно с тем хрустом, который издал механизм часов, что-то хрустнуло и у неё внутри головы. Но, как ни поразительно, ощущение от этого не было неприятным. До этого момента она и сама едва понимала, что на её мозг словно бы давит чей-то жесткий, настойчивый палец. Давит – не снаружи, а изнутри, со стороны правого виска. И лишь тогда, когда этот палец хрустнул – переломился, – Лара по накатившему на неё облегчению поняла, сколь сильным это давление являлось.

– Боже!.. – выдохнула она, прижала ладонь к правому виску и принялась с силой его тереть. – Да что же это со мной?

Николай собрался ей ответить – даже приоткрыл рот. Да так с раскрытым ртом и замер – не произнеся ни слова. Как замерла и сама Лара: она тоже увидела.

На том участке кровельного железа, куда впитались часы, начало вдруг сквозить светом возникавшее невесть откуда круглое отверстие. Вначале оно было небольшим, и Лара подумала даже: брегет просачивается обратно. Но затем диаметр светового круга начал плавно расширяться – как если бы он представлял собой золотое блюдечко, по которому катают наливное яблочко, всё увеличивая обзор, этим блюдцем открываемый. И Лара с Николаем почти одновременно поняли, что они видят перед собой.

– Окно! – закричала Лара.

– Иллюминатор! – воскликнул Николай.

Но никакой это оказался не иллюминатор. Движение наливного яблочка отнюдь не прекратилось, когда световой круг достиг размера корабельного окна. Он продолжил себе расширяться дальше. И вот – возле их ног зияло уже отверстие, равное диаметром деревенскому колодцу. Затем – оно увеличилось до размера хоровода, в котором участвуют человек десять, не меньше. Потом этот хоровод (сходство с ним было особенно сильным из-за непрекращающегося движения по краю светового круга) стал вовлекать в себя всё новых и новых танцоров, и стал по величине приближаться к цирковой арене. Или, быть может, к землеройному метрощиту – каким прокладывали круглые туннели под Москвой.

– Мы же сейчас туда упадем! – Лара даже отступила на шаг.

– Нет. – Николай схватил её за руку и потянул вперед – за собой. – Мы сейчас туда – спрыгнем!