Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 339 страниц)

Савва Панкратьич, лет тридцати пяти мужчина (с бакенбардами, чтоб выглядеть старше и солиднее) встретил нас радушно, подарки принял с трудно сдерживаемым прицокиванием – особенно когда узнал, что сии вещицы были лично Великим князем презентованы. Начал прикидывать, как пояс с кинжалом над столом половчее на стенку повесить – так-то не поносишь его постоянно, а хвастаться хочется каждый день.

Палантин для жены и сладости поскорее припрятал в выдвижной ящичек, бегло просмотрел распоряжение о выделении земли и попросил прислугу накрыть стол для чая в комнате отдыха – мы ж с тортом.

За столом (естественно, послушав историй про мои похождения) он, слегка помявшись, начал:

– Илья Алексеевич, видите ли, зе́мли в непосредственной близости от города специальными приказами расписаны… Если только в сторону Иннокентьевской слободы, но болотистые места там, зато станция сортировочная рядом.

Мы с батей переглянулись.

– Болотину не хотелось бы, – честно ответил я. – Да и не столь важно, чтоб к городу впритык. Я бы и в Карлуке взял, места привычные.

И не так уж далеко, честно скажем. Мы с Афоней замеряли: от почтамта до батиной усадьбы четырнадцать километров выходит, одиннадцать по тракту, да три от отворота. На машине – минут двадцать ехать, всего делов.

– В Карлуке? – оживился Савва. – Так это совсем другое дело! Есть участочек. И даже, господа, весьма интересный. Между трактом и деревней. Из низинки между сопками выходит. Луговина и чуть-чуть лес захватывает. Единственно – вытянутый он. С полкилометра в ширину и почти на два километра этак вдоль тракта полосой тянется.

– А видел я, – вспомнил батя, – летом чё-то землемеры там шарашились.

– Именно-именно. Там два участка вышло. Один вдоль самого тракта, выделен в собственность, тоже по предписанию, а этот вот – уточняли границы. Там и метки свежие поставлены. Вернёмся сейчас в кабинет, господа, я покажу вам планы.

И показал. И данные замеров предоставил.

Я посчитал в уме (дело-то нехитрое, цифры простые):

– Так он побольше выходит, чем мне назначено.

– Ну, чуть побольше, – великодушно согласился Сава Панкратьевич.

– Что ж нам, – как-то меня это несоответствие тревожило, – землемеров ждать да отчекрыживать кусок? И с какой стороны?

– Пустое! – махнул председатель рукой. – Это в столицах, может быть, каждый метр дотошно вымеряют, а у нас тут… особого ажиотажа нет, так посмеем выразиться. Сделаем приписку, что отделение малой части сочтено нецелесообразным. В конце концов, – он с удовольствием посмотрел на кинжал, – спасение Великого князя – подвиг для иркутского гражданина значительный. Оформим прибавку как поощрение от губернских властей.

08. ОТПУСКНОЕ

ЗИМА

Из Земской управы заехали к Серафиминому отцу, подарочек завезли, от него – к Афоне, там посидели. Свернув в Карлук, сразу заехали на теперь уже мой законный кусок земли. Вглубь-то, конечно, не пройдёшь особо – снегом по луговине всё завалено, но с той стороны, что к дороге ближе, походили, по сугробам бороздя, поприглядывались, нашли метки землемеровские.

– Ну как, Илюха? – слегка толкнул меня в бок батя. – Чувствуешь себя помещиком-землевладельцем?

Я сдвинул папаху на затылок и засмеялся:

– Честно – пока не чувствую.

– Помнишь, как оно летом тут?

– Так-то но. Вольготно. Бычков, мож, на выпас пустить?

– Тоже дело. Ограду ток поставить, чтоб не разбрелись.

Домой прикатили довольные, как коты, сметаны обожравшиеся. Женская половина как увидала документы на землю – ну охать, руки к щекам прижимать. Скатерти-самобранки раскинули… В общем, заново вышло торжество.

И потекла чередом жизнь мирная, приятная. Торжественные крестины, Рождество с длинными весёлыми святками, новый год, Крещенье (назвали сына в честь прадеда – Аркадием), мой день рождения, множество дней рождений и именин – родни-то у нас сколько! – в общем, праздники вплоть до самой Масленицы. Из гостей да в гости, как говорится.

И каждую ночь – жена любимая в моих объятьях.

Не жизнь – малина.

К весне я начал замечать, что матушка сделалась задумчива и пару раз даже показалось мне, что глаза у неё заплаканные, но при виде меня она сразу бодрилась… пока не дошла, видно, внутри себя до крайности. И уж тогда явилась с разговором. Точнее, меня зазвала на свою с отцом половину, деловито усадила за небольшой стол, за которым она иногда пишет письма, и сама села напротив. С таким похоронным видом, что я начал всякое худшее подозревать.

– Маман, не томите. Что случилось?

Она тяжко вздохнула:

– Илья… Я с тобой давно хотела поговорить.

И замолчала.

– О чём? – терпеливо переспросил я.

– Дело серьёзное, – она снова тяжко вздохнула.

– Да что такое, маманя? Помирает кто⁈

Она подпрыгнула и замахала на меня руками:

– Что ты! Сплюнь!

– А что вы меня пугаете тогда? Мраку навели.

– Да я… Не то же всё. Я вот о чём хотела. Смотри. Ты сейчас на цельный год на учёбу уезжаешь. А коли хорошо сдашь – так и ещё, да ещё дальше, в Тверское.

– Ну! Так мы это уж обсуждали. Учёба – не война, выходные бывают, да и каникулы. На дирижбандель подходящий сел – и дома. Сутки-двое с вами.

– Я, Илюшенька, не про то, – мать слегка подалась вперёд. – Вы вот с отцом да с зятевьями дом новый обсуждаете, чертежи смотрите…

– Конечно. Выбрать же надо получше.

Планы мы обсуждали всей мужской компанией: я, отец, зятья, Хаген и время от времени – дядья с матушкиной стороны. Проектов пересмотрели и бумаги исчеркали – страсть!

– А ты не думал, как твоя жена в том доме одна будет с хозяйством хлестаться, да с малым дитём. А если не с одним? Тебя с учёбы, чай, опять куда-нибудь пошлют, по фронтам да службам будешь мотыляться, наезжая изредка, а она там одна кукуй! А мы тут, – неожиданно свернула матушка и горько заплакала, – одни с дедом, два старика…

Я аж растерялся. Обошёл столик, склонился, приобнял её:

– Маманя… А вы хотели как?

– Не бросайте нас, Илюша… – она повисла на моей шее.

Я гладил мать по голове и думал, что в таком разрезе идея отселиться в собственный дом уж не кажется мне такой блестящей. Нет, понятно, прислугу можно нанять, работников, но это ж чужие люди, всё не то. Каково будет Серафиме одной в пустой домине? Месяцами? И родители тоже, но они хоть друг с другом…

– Батя-то знает?

Маманя неожиданно икнула:

– К! Ой… М-км, – она помотала головой. – Он мне вообще велел к тебе не лезть. А я… Не могу прямо… – она снова заплакала, хотя плакать и икать одновременно было трудно, от чего маман рассердилась и нахохлилась.

– Ладно, я подумаю.

– Ты под… ик!…думай, ик! Иль… ик! – тут маман махнула рукой и только жалостно на меня посмотрела, продолжая на каждом ике подкидываться всем телом.

Думал. С Серафимой советовался. Снова думал.

В этот день мужской комитет, собравшийся над очередным привезённым Виталием альбомом архитектурных проектов сельских домов (за авторством довольно известного Григория Судейкина) был озадачен новой целью: сообразить, как вписать новый дом или пристрой к старому дому или ещё как-то, чтобы иметь нам с Серафимой свой отдельный угол. Потому как убеждён я был: какими бы хорошими ни были отношения, две хозяйки под одной крышей рано или поздно начнут ругаться. Так что я хотел обеспечить Серафиму местом, где она была бы полновластная хозяйка и всё устраивала по своему вкусу. И маман теснить не будем.

Комитет, честно скажем, пришёл в некоторое замешательство.

– Да уж, задал ты нам задачку! – Афоня потёр затылок. – Слушай-ка! А в прошлый раз другой альбом смотрели. Там что-то такое было, покажи-ка его.

Я принёс прошлый альбом, и Афоня, быстро пролистав его, щёлкнул по странице ногтем:

– Вот! Смотрите, братцы: и дом симпатичный, а вот этот аппендикс – зимний сад – разворачиваем и ставим вплотную к большому окну столовой. Там вместо окон можно красивые остеклённые двери поставить с выходом в тот же сад. И красиво, и в любой момент пройти можно по тёплому помещению из одного дома в другой. И место под этот дом подходящее есть, если смородину да малину из-под окон пересадить.

Батя призвал маман к ответу: готова ли она пожертвовать своими ягодными насаждениями? Она, кажется, готова была на всё, лишь бы мы не уезжали. К тому же, кусты предлагалось не вырубить, а пересадить.

Маман обрадовалась, что новый дом встанет тут же, прямо рядом со старым, и целую неделю сияла как ясно солнышко. А в конце представила мне дивную вещь.

– Вот, Илюша. Это для тебя.

Я смотрел на лакированную деревянную коробочку, более всего напоминающую раскладной дамский ящичек для косметики или украшений.

– И чё я там хранить буду?

– Там уже всё, что надо, – строго сказала матушка и отщёлкнула крючочки, после чего коробка благополучно разложилась в две стороны расходящимися вверх ступеньками. Внутри, в специальных креплениях, стройными рядами были установлены матушкины снадобья. – А сейчас будь предельно внимательным, – сказала маман до того непривычным голосом, что мне аж не по себе стало.

Это уж не матушка передо мной стояла, а маг особого назначения, который, на минуточку, исполняет какие-то секретные заказы для самого монастыря Марка Печерского и кто его знает, для кого ещё.

– Я так понимаю, это строго для меня?

– Верно понимаешь. Уж сына я знаю, как облупленного. Тут всё точно под тебя настроено, рассчитано. На первые шесть недель, – она строго ткнула пальцем в надписи, которые присутствовали и на удерживающих платформочках, и на каждом бутыльке: – Номер недели. Ряд – утро, ряд – вечер. Принимать чётко, Илья! От этого твой результат будет зависеть. Там, по результатам буду смотреть, составлю следующий набор.

– Погодите, маман. А на экстерне, говорят, тоже какими-то зельями поят?

Она поморщилась:

– Знаю, поят. Там общего назначения идёт, с новосибирской травной заготконторы. Поток! – она пренебрежительно взмахнула рукой. – Я запросила характеристики, – интересно, у кого? Явно же не у этой заготконторы, так они и разбежались всем свои рецепты раздавать… – Прислали мне. Ничего конфликтующего не будет. Ты их тоже пей, вместе с моими только лучше сработают.

– А если забуду я? Пропущу? Мало ли какие обстоятельства.

Маман поджала губы.

– Нежелательно бы. Но если пропустишь, делай так: принимать строго в установленной последовательности, но уже утро – обед – вечер. Пока не догонишь график.

– Понял.

– Береги. И никому пробовать не давай, последствия могут быть… непредсказуемыми. И даже плачевными.

Снова словно мороз по плечам.

– Ясно. Только для меня.

Дни неумолимо утекали сквозь пальцы. Вот уже и ручьи побежали, весна вошла в свои права, а на полях воцарилась непролазная грязь.

Мы окончательно определились с проектом дома и заключили договор с хорошей строительной конторой, которая должна была приступить к работам, как только земля придёт в подходящий вид.

Я оставил отцу необходимые средства – расплачиваться за всякое. Хагена тоже временно назначил ему в помощники. Тащить с собой дойча в Новосибирск условия не позволяли. Был бы он магом – другое дело…

Вот уж и апрель на пороге. Отпуск мой истекал шестого числа, аккурат в понедельник, тем же утром я и должен был явиться на учёбу, хотя все остальные экстерны, говорят, приступали к учению с первого апреля. Не знаю уж, почему для начала был выбран день дурака, или в высшем свете на такие мелочи внимания не обращают, но меня при вручении назначения уверили, что пропустить три первых дня не страшно, а суббота и воскресенье в университете всё равно выходные.

Маман почему-то взяла себе в ум, что я хочу уехать заранее, и старательно меня уговаривала отказаться от этой (ею же выдуманной) затеи:

– Да и не такая уж большая экономия по времени получится! Побудь дома побольше, Ильюша!

Уговаривала зря. Я и так каждый день с семьёй смаковал и в копилочку памяти складывал. Сколько там в этом университете пробыть придётся? А вдруг не выйдет с выходными? А мало ли что – вдруг не сразу домой, а направят куда?

Ловчее всего было бы отправиться своим же дирижаблем, но подходящего по времени рейса не подобралось, а уехать из дома на четыре дня раньше, чем отпуск закончится – увольте!

Так что выехать я решил в самый-самый крайний день, поездом.

В ДОРОГУ

Долгих прямых поездов, которые позже появятся, пока ещё не ходило, так что добираться предстояло на перекладных: сперва почти сутки веткой «Иркутск-Красноярск», собственно, до Красноярска, а уж оттуда – ещё шестнадцать часов до Новосибирска.

Маман с каждым днём, приближающим мой отъезд, волновалась всё больше. Получаса не проходило, чтобы она не выбегала, всплёскивая руками:

– Ильюшенька, как же я забыла!.. – и дальше называлось какое-нибудь очередное обстоятельство, в связи с которым мне могла понадобиться та или иная вещь.

Матушка начинала суетиться, тащить то или другое, хлопотать, пить сердечные капли. Багаж мой разросся до целой горы, которую она перекладывала так и эдак, пытаясь втиснуть эти пожитки в два чемодана – огромных, фанерных, обтянутых грубой кирзовой тканью. С этими чемоданами мои родители в молодости приехали сюда, в Карлук, на выделенный Иркутским казачьим войском Алексею Аркадьевичу Коршунову кусок земли. До того-то батя под Читой жил-служил. К чемоданам тогда прилагались три лапочки-дочки мал мала меньше, да я в мамкином пузе.

Ну во-о-от, эти чемоданы оказались до треска набиты всяким барахлом, да не всё ещё вошло, вокруг громоздились кульки, авоськи и коробки.

– Мама, вы как себе представляете – как я с этой горой потащусь?

– А как же⁈ – сразу начинала паниковать матушка. – На год едешь! А зимой-то холодно ж, а? Ой, носочки шерстяные забыли!..

Ага, а летом жарко. А в дождь мокро. А это! А то! И как я раньше справлялся, на контракты уезжал, а?

Я пытался тайком выкинуть часть манаток из этой кучи, но был уличён. Матушка рыдала. И тут нервы мои не выдержали:

– Да что такое, в конце концов⁈ Вы с ума сошли, что ль⁈ Я вам что – верблюд⁈ Я как потащусь с этим складом?

Вопреки ожиданиям, матушка принялась лить слёзы ещё пуще, батины уговоры тоже не помогли, а испуганная этаким вывертом Серафима и вовсе лезть не стала, отгородившись от слезопролития младенцем.

Выручила Катерина, заехавшая просто так, поболтать да проведать, пока я дома – а тут сплошная мокротень и истерика. Хитрая Катька не стала говорить, что всё это ненужное. Она чинно сложила руки под грудью и давай матушку хвалить:

– Мамуся! Ай, ты молодец! Обо всём подумала! Только Илюшка за́раз всё не упрёт. Да и неудобно ему будет. Город незнакомый, с кулями как этот университет искать? Несподручно. Надо, знаете, сперва только самое необходимое взять. Форму там парадную, смену белья, мелочи самые нужные, да? Шинель на ём! А остальное мы упакуем и дирижаблем отправим. Я у Афони спрошу, когда рейс подходящий будет. Илюша уже освоится, всё узнает. Подводу наймёт или машину – по времени подъедет. И не в чемоданы сложим, а в специальные мешки транспортировочные, легче будет и удобнее. А? Я приеду, помогу упаковывать, – а сама мне подмигивает, мол: «Не возражай!»

Я вопли задавил, давай соглашаться, мол: вот это дело! И впрямь – пусть Афоня рейс подходящий подберёт, потом перешлёт, а пока я налегке поеду.

Маман обрадовалась! И тут же снова встревожилась:

– А еда⁈ Кушать в поезде ты что будешь? На перроне прокисшее покупать⁈

– Еду возьму, – великодушно согласился я, и матушкин мандраж перенаправился в новое русло.

С Катериной мы столковались ловко.

– С маманей спорить не будем, – заговорщицки предупредила меня Катя, – вишь, и так она в ажитации. Я приеду, самолично все манаточки упакую, чтоб она видела. Ты мне только скажи сразу, что тебе потом переправлять, я дома переберу и ненужное в кладовку сложу до твоего приезда.

– Ну ты ловка! – удивился я.

– Да чего! – махнула рукой Катя. – У маман бывает. Когда нервничает – чудит. Спорить – только хуже, а так, вроде, всё по её сделали, она и успокаивается. Чё уж, справляемся.

В итоге на вокзал я прибыл с саблей на боку, с бандольером через плечо (это словечко наши из походов привезли – сумка специальная, значицца, для оружия и всяких к нему припасов, надевается за спину), с одним полупустым чемоданом, в котором (реально) лежало самое необходимое, и с тремя сумками, битком набитыми едой. Форму в дорогу надел чистую, но поношенную походную – двое суток по поездам, пыль-гарь паровозная, мало ли. Да и перед кем мне в дороге парадкой козырять?

С любимой женой, дитёнком и всей остальной семьёй попрощался в Карлуке. Два часа в дороге трястись, чтоб меня у вагона поцеловать – затея дурацкая. Так что все поцелуи и объятья остались в родной усадьбе, а на самый вокзал меня провожал зать, Виталий. И вот почему.

Первый поезд мой был специфический – почтовый. Если б он не подвернулся, то пришлось бы мне вчера утром уехать на пассажирском «Иркутск-Красноярск», который раз в двое суток ходит, да полтора суток в Красноярске где-то толкаться до завтрашнего вечернего поезда на Новосиб. А так – почтовый отправляется вечером, к вечеру и прибывает, там я билет куплю – и почти сразу на следующий сяду, без особых перерывов.

Место в этом составе мне обеспечил, как вы понимаете, Витя. Главному почтмейстеру пристроить родственника в купе к сопровождающим почтальонам – дело плёвое.

Поезд стоял на дальнем пути, рядом с товарняком, и из дверей вагона сопровождения выглядывал, озираясь, служитель средних лет в синей почтовой форме. Увидел нас, замахал приветственно и спрыгнул с подножки, протягивая Витале руку:

– Виталий Евгеньич, наше почтение! Мы уж думали, что переиграли вы. До отправки пятнадцать минут осталось.

– Не-е, как же передумать! Вот, – Витя представил меня широким жестом, – шурин мой, героический казак, на учёбу отправляется. По распоряжению самого Великого князя!

– Илья, – я протянул руку почтовому проводнику.

– Здорово, служивый! Мирон! – рукопожались. – Прошу!

По узкой откидной лесенке мы забрались в вагон, в котором там и тут углы были загромождены проштемпелёванными и облепленными сургучом ящиками, коробками и тюками.

– Пожалте, наше скромное обиталище, – проводник сдвинул дверцу служебного купе и указал на свободный угол: – Вещи можно вот здесь положить.

09. ПО ЖЕЛЕЗКЕ

ПОЧТОВЫЙ ВАГОН

Купе оказалось даже чуть пошире, чем обычное пассажирское.

– А спать мы вас на верхнюю полку определим, – предложил проводник. – Удобно будет?

– Да вполне, – прикинул я.

– Можно было и внизу, но ночью остановки будут, кто-то из нас обязательно будет туда-сюда шарошиться, спать мешать.

– Не, нормально, наверху – само то.

Поезд свистнул и слегка дрогнул.

– Ну, ладно, – заторопился Виталя. – Прощевайте, господа! А то уеду с вами ненароком.

Зятёк мой ушёл, поезд ещё пару минут постоял и тихонько пополз вдоль путей. Хлопнула дверь вагона и явился второй проводник, сходу протянул руку:

– Павел!

– Илья, здоро́во!

Снова пошёл короткий разговор: чего да куда. Но недолго, минут буквально десять.

– Ну, ты покуда располагайся, – проводники дружно встали, сейчас сразу сортировочная станция и через короткий промежуток – ещё две. А потом и посидеть можно будет, пообщаться. Чаю вскипятим.

– Посидеть, ребята, надо! А то матушка мне столько еды насобирала – не съем ведь один!

Проводники весело переглянулись:

– С такой бедой помочь мы завсегда готовы!

Пока они делали свои проводницкие дела, я разобрал сумки, отложил кольцо сухой колбасы да пару огурцов на Новосибирский поезд. А из остального накрыл на столике шикарную поляну.

И мы посидели. Пашка достал из заначки четушку*, сопроводив сие действо комментарием:

– На службе – ни-ни! Но в перерыв, по маленькой, да под столь представительную закусь – дозволяется!

*Она же «чекушка».

Бутылка водки объёмом 246 мл.

– Все звёзды сошлись, – солидно согласился Мирон и извлёк из шкафчика единственную крошечную рюмку – натурально, чуть больше напёрстка! Этой рюмкой он отмерял алкоголь и разливал его нам в походные эмалированные кружки.

Общались. Я про свои военные приключения, они – про почтовую службу, в которой тоже казусов случалось всяких, и развесёлых, и страшноватых. Засиделись далеко заполночь.

Проспал я после тех посиделок, считай, до полудня. Поезд едет, укачивает. Да и делать всё одно особо нечего.

Проснулся, в санитарную комнату сходил, оправился-умылся – и снова за стол. Пропадёт домашнее, жалко. Куры жареные, паштеты, рулеты, пироги мясные-рыбные да прочей всячины навалом. Так, за застольем, дело пришло к вечеру и к прибытию на красноярский вокзал.

При въезде в город проводники засуетились:

– Илюха! Собери угощенья-то, ещё сколь в дороге!

– Ой, нет, ребяты! Я себе перекус на утро оставил, а сёдни я уж ничего есть не способный. Это вам, кушайте. Родню мою добрым словом вспоминайте.

Вот уж и первые постройки вокзала пошли. Поезд полз совсем медленно, как положено, пробираясь куда-то на свои дальние пути.

– Вон, смотри, – тыкал пальцем в окно Павел, – коробка здоровая – это депо. Ты щас через пути-через пути – во-о-он ту будку обойдёшь и увидишь сам пассажирский вокзал. Красивый он, не промахнёсся. Глянь, крыши торчат.

– Ну, бывай, браток! – Мирон торжественно встал. – Всяческих удач тебе! Глядишь, случай попадёт, свидимся.

КРАСНОЯРСКИЙ ВОКЗАЛ

Я пожал проводникам руки, закинул за спину бандольер, подхватил свой чемодан и сошёл с почтового. Обогнув будку, как было обещано, увидел целиком здание вокзала, с фигурной крышей да с башенками. Я ревниво прикинул, что иркутский-то вокзал всё равно покрасивше будет. Хотя украшения на манер колонн из зелёного камня – оно, конечно, интересно.

– Откуда следуете? – строго спросил меня дежурящий на входе городовой.

Понятное дело, я с путей иду, а пассажирских поездов не наблюдается.

– С Иркутского почтового.

– М-м. Ну, проходите, – важно кивнул он и посторонился. Над высоким дверным проёмом висела крупная вывеска: «ЗАЛ ОЖИДАНИЯ, 2 КЛАСС». Это мне и надо. Первый – считай, то же самое, только фендибоберов побольше, да за счёт этого подороже. А в третьем грязновато бывает. Я ж не с картошки иду, чтоб третьим классом ехать.

Внутри было тесно от публики – и отъезжающие, и провожающие, чемоданы, саквояжи, свёртки и коробки. Очень много служащих и, кажется, студентов в шинелях разных учебных заведений. Вот, ядрёна колупайка! Никак, каникулы какие-нибудь закончились? Лишь бы уехать вовремя.

Рассмотрев за публикой высокое арочное окно с крупной надписью «КАССА», двинул туда. Отстоял небольшую очередь из трёх человек. Последний дядька так въедливо расспрашивал про возможные варианты проезда до Владивостока, что за мной скопилась довольно длинная вереница желающих купить билеты, и из неё начали раздаваться раздражённые голоса:

– Да сколько можно⁈

– Сударь, берите или отходите, людям ехать надо!

– Посадка началась уже, мы стоим!

– Определитесь сперва, а там и кассира отвлекайте!

Люди переминались и оборачивались на закреплённые на стене большие вокзальные часы, всплёскивая в их сторону руками. Дядька делал вид, что все эти крики его не касаются и поворачивался к очереди спиной, продолжая брюзжать в окошко. В конце концов я слегка хлопнул его по плечу:

– Эй, дядя!

– Чего вам⁈ – повернулся он, желчно надувшись, и уставился в пуговицу моего мундира. Поднял глаза…

– Ты не слышишь – люди на поезд опаздывают? Ты чего прилип? Или с выбором помочь? – я слегка наклонился над ним, нависая.

– Э-э-э… Не стоит, благодарю. Берите, господа, я попозже подойду.

– Ну и славно, – я подвинулся к окошку кассы: – Мамзель! Мне бы билет на ближайший поезд до Новосибирска.

Девушка с ярко подкрашенными губками бантиком томно посмотрела на меня сквозь полукруглое окошечко и автоматически определила для себя мою принадлежность к среднему сорту путешетсвующих:

– Во второй класс билетов нет, закончились. Только на завтра. Третьим поедете?

– Третьим?..

Я представил себе это удовольствие. Третьим классом обычно путешествовали господа, несколько стеснённые в средствах. Рабочие, деревенский люд из небогатых. И мест, чтоб поспать, там не было – сплошь лавки в три яруса, без номеров. Успел – лёг. Не успел – ищи, где присесть. Тут же на соседней полке порося могли везти или кур в клетушках. Амбре специфическое! Пропахну – как потом в приличное место явиться? Да и такую редкость как вши подхватить не хотелось бы.

– А в первый класс билеты есть?

– В первый? – она словно проснулась и уставилась на меня с живым любопытством, поправляя завитый локон у виска. – В первый будет дороже. Третьим – два рубля билет, а первым – семь рублей восемьдесят копеек.

Напугала, тоже мне!

– С платц-картой?*

*гарантированным местом.

– В первый? Конечно с платц-картой! И с подушками, это новинка у нас, – профессионально похвасталась кассирша. – Каждому пассажиру первого класса проводник в путь выдаёт свежую наволочку! И ещё приятность: в первом классе теперь чай подают, тут же в вагонах установлены путевы́е самовары.

– Вот и славно, давайте в первый, – я выложил в прорезь окошечка на блюдце серебряный червонец.

Дамочка защёлкала своим аппаратом.

– Пожалте! Второй вагон, девятое купе, место номер восемнадцать. Отправление поезда через сорок минут, но вы можете сейчас проходить, поезд подан на путь, посадка уже началась, со второй платформы. Приятного путешествия!

– И вам не хворать.

Я сгрёб с блюдца сдачу и картонку билета. Ну что, теперь надо сообразить, где тут второй путь.

Вышел на перроны. О! Вон столбик с цифирью «два», рядом поезд, паровоз пыхтит.

– Определились с направлением? – спросил меня из-за плеча голос.

Обернулся – давешний городовой.

– Да вот, любезный, в кассе сказали, что посадка на Новосибирский начата. Это он? – кивнул на предполагаемы поезд.

– А билетик позвольте-с…

Я предъявил картонный прямоугольничек. Городовой шевельнул бровью – явно, отметил для себя первый класс, но ничего по этому поводу не сказал. Вернул, однако же, слегка козырнув:

– Именно ваш означенный поезд. Извольте-с проходить. Вагоны первого класса ближе к голове состава, номера помечены рядом с дверями вагонов.

– Благодарствую.

Я пошёл к посадке, размышляя – не надеть ли парадку, чтобы меньше косых взглядов было? А, с другой стороны, пусть косят – хоть закосятся, мне с ними детей не крестить.

ПЕРВЫМ КЛАССОМ

Проводник, скучающий у входа в вагон, тоже смерил меня оценивающим взглядом, но сказал только, посмотрев в билет:

– Прошу проходить, девятое купе, восемнадцатое место, номер купе прописан на двери, номер места – над диванчиком. Отправление через полчаса.

– Премного благодарен.

Я затащился в вагон, неловко обруливая углы чемоданом. Гляди-ка! На полу ковровые дорожки, на окнах – кружевные занавески! Не хухры-мухры!

Дошёл до купе (девятого из десяти). Никого здесь пока что не было.

В вагонах императорского железнодорожного общества в первом классе предполагались только нижние места (в отличие от второго, где имелся второй ярус полок, и в каждом купе путешествовало по четыре человека). Кроме того, полки были не простые деревянные, я мягкие, обтянутые коричневой кожей, а в уголке у окна на каждом месте лежала подушка, заправленная в свежую белоснежную наволочку с кружевной полоской. Вот это молодцы! А то, помню, батиных родителей ездили в Читу проведать – мне тогда лет тринадцать было – лавки жёсткие, под себя хоть что стели, всё одно все бока отлежишь. И вместо подушки маманя кофту мне давала свёрнутую. Хотя, во втором классе, наверное, по сию пору также.

Между спальными лавками торчал столик на одной ноге, накрытый крошечной скатёркой. Сюда я на свой уголок сразу кулёк с колбасой и огурцами выложил. Над диванчиком – проволочный карман. Туда свёрток с мыльно-рыльным сунул. На крючок в изголовье свой бандольер повесил. А чемодан закинул в нишу над входом. Здоровая она оказалась, хоть человека прячь. Вот, мой зверюга туда и влез.

Ну всё, ехать можно!

За окном уже смеркалось, вокзал украсился огоньками. Можно было выйти на платформу – а смысл? Здание вокзала я уж рассмотрел, а больше никаких достопримечательностей не предвиделось. Негромко щёлкнуло и в общем коридоре вагона загорелся свет – новомодный, электрический! А ничего так, симпатишно выглядит. Может, сделать себе в новый-то дом? Вроде, линию от Иркутска по тракту тянут. Или уж не заморачиваться, магический световой накопитель взять побольше, да с него раздавать? Проверенная, надёжная технология, и рангов высоких не надо, чтоб с ней управляться, Симушка сможет, когда меня дома нет.

Я привалился к спинке дивана, не замечая суетящуюся за окном публику, а представляя – каким он будет, мой будущий дом? Наш дом. У того проекта верхний этаж был со свободной планировкой, так мы сразу решили, что спален надо сразу побольше запланировать – хотя бы шесть, ребятишек селить. На одном я останавливаться не собирался. Гостиная у нас будет большая. Уж Сима придумает, как её посимпатичнее обставить. Только уж непременно с пианиной. А то что ж это за дом – без пианины? Пусть девчонки играть учатся. И библиотеку запланировали, Серафима захотела, она книжки любит. А за домом – стенд поставить для стрельбы. Аркашка подрастёт, буду учить. Да и девок можно. Отчего-то я был уверен, что девок будет непременно несколько…

– Милсдарь, простите за беспокойство, – проводник осторожно тряс меня за плечо.

– Ч-такое? – я потёр лицо, просыпаясь.

В купе снова было светло.

– Правила-с. Поезд отъехал, повторный контроль билетов.

– Да вот, держи, – я вынул из нагрудного кармана картонку.

– М-хм-м… – он споро переписал циферки и имя в свой блокнотик. – Билет сохраняйте до конца следования. Чаю не желаете? Газеты? Есть сегодняшние. Могу предложить напитки-с, в том числе горячительные. Наливки, водка Ефимовская высшего класса, коньяки – армянский, французский.

Я представил, каков я буду, явившись в университет с перегаром.

– Спасибо, любезный, но нет. Устал я чего-то, прилягу. Свет-то как убрать?

– А вот, извольте видеть – выключатель! – он показал шнурок, болтающийся у окна над столиком. Дважды дёрнул, демонстрируя работу. – В таком случае, приятных снов.

– И вам спокойного дежурства.

Я прикрыл за проводником дверь, выключил свет, взбил подушку и провалился в сон.

Спал я, как бывает в таких ненадёжных местах, некрепко. Слышал сквозь сон, как несколько раз проходили по вагону поездные служащие, кто-то разговаривал в коридоре, брякали стаканы… Посреди ночи случилась довольно большая остановка, на перроне кричали, хохотали и даже, кажется, запускали фейерверки. И, что самое примечательное, подозрительно-жизнерадостные звуки проникли именно в наш вагон и начали смещаться всё ближе и ближе к моему купе.

– О! А вот и девятое! – торжественно воскликнул изрядно нетрезвый голос и дверь поехала в сторону. – Пардон! – радостно возгласил новый сосед и начал возиться, запихивая что-то под столик.