Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– Домой к председателю мы сходим, – кивнул Николай. – Товарищ Сурков и я. А все остальные пока пусть займутся подготовкой средств защиты – от особых местных преступников. Ищите соль, топоры и… – Скрябин вспомнил рассказ лодочника Пашутина, – смолу, какой обрабатывают лодки. Здесь она наверняка найдется.

– Можно сходить на берег, к лодочной станции, – сказал парторг, ничуть не удивившись тому, что следователь из НКВД хочет использовать подобные средства. – Там такого добра – завались.

– Отлично, – кивнул Николай. – Эдик, сходишь вместе с Григорием Ивановичем за смолой! Но больше одного ведра не берите – её еще надо будет как-то растапливать. А потом я съезжу в райцентр: отвезу на экспертизу тело товарища Крупицына и то стекло из классной комнаты. И со мной еще поедет…

Но тут Сурков перебил его:

– Какая уж там поездка в райцентр, что вы!.. Теперь туда дня через два можно будет попасть, не раньше. Да и то, если дождь быстро перестанет и дорога просохнет.

При этих словах парторга со следователем Петраковым произошла явная перемена к лучшему: закаменевшие черты его лица несколько расслабились, а кожа перестала напоминать по цвету снятое молоко. Зато Скрябин ощутил пульсирующий холодок у себя под ребрами.

– Ладно. – Николаю страшно захотелось ударить по спинке железной кровати, причем не обязательно – рукой. – Тогда всё остальное – как запланировали. Выходим через пять минут.

Он забрал из кладовки «прибор правды» и запер его в сейфе, ключ от которого перешел к нему по наследству от Крупицына. А потом пошел за брезентовыми плащ-палатками для себя и для парторга Суркова.

[1] П.Н.Врангель. Записки (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). В двух книгах. Книга вторая. Издано перепечаткой с сокращениями из альманаха «Белое дело», книги V и VI. – Берлин, 1928 год. – С. 69.

Глава 8. Кровное родство

27 мая 1939 года. Суббота

1

Антонина, супруга Никифора Андреевича Кукина, оказалась высокой худощавой женщиной лет сорока, с бледным изможденным лицом и огромными карими глазами, тени под которыми имели синевато-черный оттенок. Головной платок председательши съехал ей на плечи, волосы растрепались и свисали космами. Вид у неё был одновременно мученический и зловещий. «Прямо Параскева Пятница с древней иконы!» – подумал Николай.

Женщина беззвучно плакала, утирая глаза кончиками платка, пока Скрябин – стараясь опускать самые неприятные подробности, – рассказывал ей о ночных событиях. И – да: она знала, куда её муж положил наградное оружие. Пистолет (действительно – системы «ТТ») лежал на прибитой к стене полочке – за портретом товарища Сталина. Судя по тому, что полка эта висела в обращенном на восток углу, который принято называть красным, прежде на ней стояли иконы.

Обернув руку носовым платком, Николай извлек из пистолета обойму и обнаружил, что одного патрона в ней недостает, а от канала ствола пахнет недавно сгоревшим порохом.

– Ваш муж хоть раз из этого пистолета стрелял? – спросил Скрябин у Антонины. – Может, ходил в лес по воронам палить?

– Да что вы! Разве Никифор – дитё малое, чтобы творить такое? Как получил пистолет – так и положил его за божницу. То есть… – Женщина смешалась. – То есть – за портрет товарища Сталина.

– А бумаги, присланные с пистолетом – они где?

– Лежат вместе с остальными документами. – Кукина произнесла последнее слово с ударением на втором слоге. – У Никифора в шкапчике.

И там оказалась не только сопроводительная документация к странной бандероли, но еще и бумажная упаковка, в которой «наградное» оружие было прислано.

Скрябин разложил на круглом обеденном столе все добытые улики: пистолет, обойму с семью патронами вместо восьми, надписанный бумажный пакет с почтовыми отметками и отпечатанное на машинке письмо с размазанным фиолетовым штампом Народный комиссариат обороны СССР. Впрочем, даже не этот подозрительный документ вызвал у Скрябина наибольший интерес. Куда больше он заинтересовался пакетом из коричневой упаковочной бумаги. Почтовые отметки на нём сохранились превосходно, но это были одни лишь круглые штемпели Макошинского отделения связи с датой: 10 05 39.

– Что же, – сказал Николай, – с вашего разрешения, я эти вещи заберу с собой. В интересах следствия.

– Забирайте, если надо. – Антонина перестала уже всхлипывать и теперь внимательно следила за всеми манипуляциями Скрябина. – Может, вам газетку дать – завернуть всё это?

И четверть часа спустя Николай отослал Суркова домой – отсыпаться. А сам, спрятав под плащ-палаткой газетный сверток, поспешил обратно к школе. Крупные капли дождя вразнобой долбили по его плащ-палатке, словно литеры пишущей машинки – по листу бумаги, и Скрябин даже не сразу услышал, как кто-то его окликает.

2

Когда Петраков и Адамян дошагали под проливным дождем до речной станции, то не обнаружили там ни одного человека. А на двери лодочного сарая висел огромный замок.

– Ничего страшного, – сказал Григорий Иванович. – Дядя Степан всегда свою лодку в одном и том же месте оставляет – отсюда неподалеку. Глядишь, и ведерко смолы там окажется.

И, впечатывая подошвы сапог в размокший песок, они двинулись по берегу Оки к лодке старика Варваркина. Нынешней весной заядлый рыбак не воспользовался ею ни разу, и она лежала кверху днищем.

– Обычно Степан Пантелеймонович смолу под лодкой держит, – сказал Петраков. – Думаю, ведерко и сейчас там.

– А ничего, что мы его без разрешения возьмем? – спросил Эдик.

– Да ладно, дядя Степан не обидится! Помоги лодку перевернуть!

3

Скрябин увидел, что по пустой деревенской улице к нему спешит Лариса Рязанцева. На ней был клеенчатый плащ с капюшоном, на ногах – резиновые сапоги, а на носу снова красовались очки.

– Я вас везде ищу! – крикнула она еще на полдороге.

– Надеюсь, Евдокия Федоровна передала вам мою благодарность за отремонтированные брюки? – сухо спросил Николай, стараясь отвернуть лицо в сторону: по приезде в Макошино ему так и не удалось побриться.

– Пустяки, не стоит благодарности, – махнула рукой Лара. – Хотя, – она глянула на Скрябина испытующе, – может, и вы окажете мне в ответ любезность? Говорят, вы заподозрили в чем-то Григория Ивановича – кое-кто видел, как его вели через село практически под конвоем. Но, что бы это ни были за подозрения, я уверена: они безосновательны. И я хочу попросить вас более объективно отнестись к дяде Грише.

Должно быть, тридцать часов, проведенные без сна, сыграли свою роль. Или, может, виной всему стали вымотавшие Николая три недели без сновидений. Но только он вспылил так, как ему уже давно не доводилось.

– Ну, конечно!.. – Скрябин возвысил голос, плюнув на то, что его могут услышать в соседних домах. – Дядя Гриша, ваш обожаемый дядя Гриша!.. Да разве могут какие-либо подозрения в отношении него быть основательными! Мало какая племянница о своем дядюшке так рьяно радеет! Может, мне стоит самому к вам в дядья записаться? Скажите, что для этого нужно сделать – и я уж постараюсь, не ударю в грязь лицом!

Произнося последнюю фразу, он осознал, что переборщил. И подумал, что за такое можно и схлопотать по физиономии. Лариса с полминуты безмолвно взирала на него, затем сняла забрызганные дождем очки, достала из-под плаща платок, чтобы протереть их – и тут губы её дрогнули. «Ну вот, сейчас расплачется», – решил Николай. Однако не угадал. В серых близоруких глазах девушки заплясали чертики, а потом она звонко, на всю улицу, расхохоталась.

Впрочем, почти сразу она прикрыла ладошкой рот и постаралась придать своему лицу серьезное выражение.

– Что ж, пожалуй, я это заслужила, – сказала она. – Я должна была сразу вам всё объяснить, а не кормить вас одними рассказами о мифологических персонажах.

– Что объяснить? – спросил Николай; ему хотелось извиниться за свой выпад, но он не знал теперь, как это сделать.

– Объяснить, что связывает меня с дядей Гришей – с Григорием Ивановичем Петраковым. – И Лара, подхватив Скрябина под руку, потянула его за собой: – Пойдемте в дом.

4

– Дело в том, – проговорила девушка, когда они со Скрябиным вдвоем устроились на лавке в горнице Варваркиных, развесив мокрые плащи на вбитых в стену крюках, – что Григорий Иванович действительно мой дядя. Он единокровный брат моего отца, Владимира Львовича Рязанцева.

– Единокровный брат? – недоверчиво переспросил Николай. – Отчего же тогда у них фамилии разные?

– Тут история не вполне обычная. Ведь Григорий Иванович на самом деле не сын Ивана Петракова – тот усыновил его, когда женился на Марье Федоровне, дяди-Гришиной матери. А настоящий отец дяди Гриши – Лев Сергеевич Рязанцев, мой дедушка. До революции он несколько лет прожил в Пятницком – нынешнем Макошине: его выслали сюда за революционную агитацию среди железнодорожных рабочих. Он тогда уже овдовел и познакомился здесь с Маней, своей второй женой. Они, правда, не венчались: дедушка не признавал церковного брака, да и Марья Федоровна, насколько я знаю, узаконивать свои с ним отношения не стремилась. А в 1910 году у них родился сын Гриша.

– Который на самом деле должен был бы именоваться Григорием Львовичем Рязанцевым, – произнес Николай; для него разъяснилось, наконец, странное поведение «прибора правды» при допросе следователя прокуратуры: тот и впрямь оказался и не Петраковым, и не Ивановичем.

– Верно. Так мой дедушка его при крещении и записал, хоть священник и выражал недовольство, уговаривал упрямца сочетаться законным браком с матерью своего ребенка. Но тот – ни в какую. А потом и вовсе всё пошло наперекосяк. Любовь – любовью, но между Марьей Федоровной и Львом Сергеевичем общего оказалось маловато. Что и не удивительно: он – дворянин, инженер-путеец с университетским образованием, она – полуграмотная крестьянка.

– Так она всё-таки знает грамоту?

– Дед учил её читать и писать. Но она, насколько мне известно, только с грехом пополам умеет подписываться, да читать по слогам. Так вот, через четыре года после рождения сына Лев Сергеевич свою гражданскую жену оставил. Тут и повод подвернулся: началась война, и он отправился на фронт – осуществлять революционную пропаганду. Правда, закончилось всё для него очень плохо: агитацию за поражение царского правительства в войне расценили как вражескую диверсию. Дедушку отдали под суд военного трибунала и в 1916 году приговорили к расстрелу.

– Да, невеселая история…

– Веселого мало. Ну, а мой папа прямо перед империалистической войной окончил Московский университет. На фронт его не взяли из-за проблем со зрением, так что он вернулся в свой уезд – руководить архивом. И звал Марью Федоровну с сыном переехать к нему, в город, но та наотрез отказалась. А вскоре после революции, не то в 1919-м году, не то в 1920-м, она официально вышла замуж за Ивана Дмитриевича Петракова – деревенского активиста, возглавлявшего комитет бедноты. И расписалась с ним по новой моде в ЗАГСе. Но обиду на первого мужа наверняка затаила – раз уж решила дать сыну другое отчество и другую фамилию.

– А общих детей у Марьи Федоровны и Ивана Дмитриевича не было?

– Нет. И в селе поговаривали: это Бог наказал Ваньку Петракова за то, что он сжег Пятницкий храм.

«Интересно, – подумал Николай, – когда Петраков говорил, что его отец не поджигал храм – какого отца он имел в виду: юридического или биологического?»

– А Марья Федоровна, по словам бабы Дуни, очень хотела родить дочь, – продолжала между тем Лара. – И ведь у Ивана Петракова, который раньше уже состоял в браке, были три дочери! Только они вместе с его первой женой умерли от «испанки» в 1918-м. Вероятно, Марья Федоровна рассчитывала, что Иван и её дочерью обеспечит.

– Можно её понять. Служить Макоши способны только женщины, и Марье Федоровне некому оказалось передать ведьмовское наследство.

– Марья Федоровна – жрица Макоши? Вы уверены? – переспросила Лара с жадным интересом. – Я должна с ней переговорить как можно скорее!

– Боюсь, это вряд ли получится.

– Вы что, её арестовали?

– К сожалению, нет, – усмехнулся Скрябин. – Да не глядите вы на меня так сердито: арестовывать кого-либо – отнюдь не мое любимое занятие. Но лучше бы гражданка Петракова сидела под арестом: нам бы, по крайней мере, было известно её местонахождение.

– Вы хотите сказать…

– Да, – кивнул Николай, – она пропала. И где её искать – я понятия не имею.

5

Ведерко, в котором старик Варваркин плавил смолу, действительно стояло под лодкой. А рядом с ним бугрился грубой тканью крайне подозрительный предмет.

– Это что еще за…? – Петраков произнес непечатное слово.

– Мешок с чем-то, что же еще? – резонно заметил Эдик.

– Вижу, что мешок. И немаленький. Только за каким рожном он тут очутился?

– А давайте развяжем его и заглянем внутрь!

Однако бечевку на мешке затянули каким-то очень уж хитрым способом.

– Вот черт! – ругнулся Адамян, когда пальцы его в очередной раз сорвались с узла, и шероховатые веревочные волокна в кровь ободрали ему руку. – Может, просто прощупаем прямо сквозь мешок – что там?

И он, не дожидаясь ответа Петракова, стал пробовать мешок на ощупь. Но тут же руки и отдернул. Прокурорский следователь, видя это, пощупал мешок сам. И с уст его сорвался уже целый поток цветистой брани.

– Что, труп? – с обреченностью в голосе спросил Адамян.

– Похоже на то. – Григорий Иванович смачно и со злостью сплюнул. – Второй за сутки…

– Тогда лучше оставить всё, как есть – в смысле, веревку не развязывать. Узел своеобычный, и его можно считать уликой. Давайте так: вы останетесь здесь, а я побегу в школу за остальными. Принесем фотоаппарат…

– Да много толку от вашего аппарата!.. – Петраков сунул руку за голенище сапога и вытащил оттуда не какой-нибудь перочинный ножик, а самый настоящий штык в ножнах («А ведь холодное оружие было при нем, пока товарищ Скрябин его допрашивал!..» – мелькнуло в голове у Эдика). – Разрежем мешок – и вся недолга. И узел сохраним, и произведем осмотр содержимого.

Не слушая возражений Адамяна, он вспорол мешковину одним ловким движением. И на мокрый песок из разреза вывалилась женская рука: тощая, с выступающими венами, покрытая смуглой сморщенной кожей.

– Какая-то пожилая женщина, – проговорил Эдик.

Петраков ничего не ответил ему. Ухватившись за края надреза, он рванул мешковину в разные стороны (Адамян только охнул: улики уничтожались безвозвратно), и наружу выпал обнаженный труп. Черные с сильной проседью волосы закрывали лицо покойницы (во всяком случае, так сперва показалось Эдику), а кожа на её шее собралась какими-то очень уж крупными складками, мало похожими на обычные старческие морщины. Молодой человек глянул повнимательней, и до него дошло: волосы не падали на лицо женщины. Просто её голова была повернута затылком вперед, как у целлулоидной детской куклы.

Петраков при виде обнаженного трупа поднялся на ноги и чуть попятился.

– Пе…переверни её… – с трудом выговорил он.

– Что, простите? – переспросил Эдик; он прикидывал, кто мог так круто обойтись со старушкой, и какой силой должен был обладать убийца.

– Л-л-лицом вверх, – повторил свою просьбу сделавшийся вдруг заикой Григорий Иванович.

И на сей раз Адамян понял его: взялся за плечи женщины и уложил её животом на песок. А затем сдвинул в сторону её полуседые космы, и взору его предстал страшный искаженный лик с вылезшими из орбит глазами и посиневшей кожей. Если он и видел убитую когда-то прежде, то узнать её в таком виде всё равно не смог бы.

И тут окский берег огласил крик: следователь прокуратуры начал вопить яростно и пронзительно. Лицо его при этом отображало такое отчаяние, что у Эдика упало сердце: без слов ему всё стало ясно.

Петраков кричал долго, и умолк только тогда, когда Адамян влепил ему (с крайней неохотой) звонкую и увесистую пощечину.

6

Пока Петраков и Адамян исследовали на берегу мешок, Скрябин и Лара продолжали беседовать в доме Варваркиных.

– Мой папа до начала империалистической войны несколько раз приезжал в Макошино – тогда еще в Пятницкое – к своему отцу и его жене, – говорила девушка. – Он ведь намного старше дяди Гриши: когда тот родился, папа уже учился в университете. И он страшно заинтересовался местными легендами. Те газетные вырезки в альбомах – их папа собрал.

– Значит, он и был тем архивариусом, который в начале двадцатых годов раскопал материалы о здешней топонимике и предложил село переименовать?

– Да, это был он. Моя мама как-то пошутила, что макошинские легенды стали для него вторым ребенком после меня. А я думаю: не вторым, а первым. Ведь о них папа узнал еще до моего появления на свет. Ну, а дату переименования Пятницкого в Макошино ему удалось подгадать так, что она совпала с моим днем рождения. 30-го августа 1921 года – в день, когда были подписаны документы о переименовании, – мне исполнилось три года. Но потом… – Она запнулась.

– Что – потом?

– Потом до папы стало доходить, что все эти истории – не фольклор и не увлекательные байки. Макошино – самое настоящее средоточие ведьмовских сил. Здесь располагалось когда-то древнеславянское языческое капище, где служили Макоши и даже будто бы совершали человеческие жертвоприношения. Благодатная почва для всякой нежити! Но, когда в селе начал действовать храм Параскевы Пятницы – покровительницы усопших душ, нежить попритихла. А вот после пожара…

– Но кто же всё-таки сжег Пятницкую церковь? Отчим Григория Ивановича?

– Если б знать... Но я должна до конца разъяснить вам, с какой целью я сюда приехала.

– Разве не собирать материалы для диплома?

– Напрасно вы иронизируете! Моя дипломная работа, которую, боюсь, мне никогда не защитить, действительно посвящена славянской инфернальной мифологии. Но изучать эту мифологию я стала именно под влиянием папиного увлечения местными демоническими персонажами. А когда в начале месяца папа узнал от дяди Гриши, что произошло в Макошине, то известил об этом и меня. Так что я взяла на работе отпуск без содержания и ринулась сюда. А дяде Грише папа дал совет: сообщить о макошинских событиях на Лубянку. И даже составил для него черновик письма, которое следовало отослать в НКВД.

– А Петраков советами вашего отца воспользовался. – Николай наконец-то понял, почему в том письме встречались столь неестественные для прокурорского работника обороты.

– И уже одно это должно навести вас на мысль: какие бы злодейства здесь ни происходили, дядя Гриша к ним непричастен!

– Собственно, я пока против вашего дяди никаких обвинений и не выдвигал, – усмехнулся Скрябин, а затем, поняв, что откладывать больше нельзя, прибавил: – И прошу простить меня за то, что я вам наговорил. С моей стороны это было хамством!

– Ах, да бросьте вы! – отмахнулась девушка. – Я охотно вас извиняю. После всего, что здесь случилось, немудрено вам было разозлиться.

Скрябин едва заметно выдохнул – с облегчением. А затем задал вопрос, который давно уже вертелся у него на языке:

– Скажите, а как ваш отец допустил, чтобы вы поехали в Макошино одна? Почему не отправился с вами?

– Ну, во-первых, я сюда приехала не одна, а с дядей Гришей. А во-вторых, сам папа разыскивает сейчас одного человека – священника, который был настоятелем Пятницкой церкви, пока та не сгорела. Его зовут Василий Игнатьевич Успенский. Ему уже за семьдесят, и он больше не служит, наверное. Папа собирается пригласить его сюда. А живет он вроде бы где-то на Вологодчине.

– С какой же стати ваш отец самолично поехал его искать? Раз уж он посоветовал Григорию Ивановичу обратиться за помощью на Лубянку, то мог бы догадаться, что НКВД отыщет бывшего священника гораздо быстрее.

– Папа меньше всего хотел привлекать к его поискам ваших коллег. Они, не в обиду вам будь сказано, не очень-то любят служителей церкви.

Николай хотел было возразить, но передумал, и вместо этого спросил:

– А как вышло, что вы поселились у Варваркиных? Ведь у матери Григория Ивановича довольно просторный дом.

– Думаете, дядя Гриша побоялся, что его репутация пострадает, если он станет жить под одной крышей с приезжей девицей? – Ларины глаза вновь насмешливо заискрились. – Но всё не так: у Марьи Федоровны очень тяжелый характер, и принимать меня на постой она категорически отказалась.

Тут басовито залаял Валдай, и со двора донеслись знакомые Скрябину голоса.

– Ну, – сказал старший лейтенант госбезопасности, – похоже, мне пора возвращаться к работе.

В сенцах забухали тяжелые шаги, а затем на пороге горницы возник облаченный в мокрую плащ-палатку Самсон Давыденко. За спиной у него топтался Эдик Адамян – без плащ-палатки, в одной лишь промокшей до нитки форме НКВД.