Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– А могу я оставить это у себя – для изучения? Я понимаю, что не состою на службе в НКВД, но всё-таки…

Николай перебил её:

– Именно об этом я и хотел тебя попросить: изучить содержимое папки и дать свое заключение – профессиональное. – Он уже больше месяца безуспешно уговаривал её перейти из Ленинской библиотеки в проект «Ярополк», и втайне рассчитывал: участие в этом деле сломит Ларино упрямство. – Но что ты об этом думаешь прямо сейчас? Что тебе пришло бы в голову, если бы ты нашла такую папку, скажем, на библиотечной полке?

– Я решила бы, что в прошлом веке кто-то проводил некие рискованные изыскания близ Минска. И хотел сделать их результаты максимально анонимными. Но вот насчет этого предмета, – она постучала пальцем по вееру, – я высказала бы не предположение, а совершенно определенное мнение. Вот эти руны – Альгиз, Турисаз – скандинавские эзотерики традиционно использовали в критических ситуациях для активной защиты. А веер напрямую связан со стихией воздуха. Так что его владелец наверняка хотел обезопасить себя от кого-то или чего-то, что могло подобраться к нему не по земле и не воде – воздушным путем.

17 июля 1939 года. Понедельник

1

Евграф Иевлев, пятидесяти девяти лет от роду, служил на Казанском вокзале носильщиком уже больше тридцати лет – с тех пор, как давно, еще при царском режиме, приехал в Москву из своей деревеньки под Рязанью. Он сошел на этом самом вокзале с поезда и поначалу взялся здесь разгружать вагоны – за кусок хлеба и крышу над головой. Да так тут и остался.

А сейчас у него было аж целых две комнаты в коммунальной квартире! Правда, проживали в них, помимо него самого, еще его дочь и три её малолетних сына. Их отец – которому эти комнаты и выделили – был рабочий-метростроевец, крепкий мужик, надежный. Да вот беда: погиб он два года тому назад, когда затопило при прокладке один из метротуннелей. И осталась дочка Евграфа Галактионовича вдовой. Детям, правда, назначили пенсию за погибшего родителя, и на их пропитание денег худо-бедно хватало. Но уж на одежу с обувкой – извиняйте! Старшенький-то ничего – ему всё доставалось новым. Среднему – так-сяк: поношенные вещи, но не позорные. А вот когда они попадали к младшенькому внуку, Алешеньке, дедову любимцу, но были это уже натуральные обноски.

Вот, жалеючи дочку с внуками, Евграф Галактионович и пахал на вокзале в две смены и почти без выходных дней. Так что и в понедельник вечером он еще не покинул свой пост на перроне, хоть и трудился всю ночь напролет и в субботу, и в воскресенье. А вчера днем еще и давал показания нежданно нагрянувшему сотруднику НКВД. Молодому, вежливому, но всё равно – страшному для всякого, кто смотрел на его удостоверение с вытисненной золотом надписью на красной обложке: НКВД СССР Главное управление государственной безопасности.

Неудивительно, что Евграф Галактионович изрядно перетрухнул, рассказывая обходительному наркомвнудельцу о пассажире с собакой, которого он видел давеча на перроне. А потом еще надо было пойти с ним в кабинет начальника вокзала, где молодой человек, назвавшийся Николаем Скрябиным, запротоколировал рассказ носильщика и дал тому на подпись. Иевлев едва-едва сумел на листе бумаги расписаться: читать и писать он почти что не умел.

И вот теперь, в начале новой трудовой недели, Евграф Иевлев ощущал себя вчистую измочаленным. В серых сумерках летнего вечера он медленно катил по перрону тележку для багажа, пока что – пустую, испытывая сильное искушение: бросить всё на сегодня, не ждать прибытия следующего поезда, а пойти домой, к дочке и внукам. И он решил уже: вот сейчас он сделает разворот и пойдет со своей тележкой в противоположную сторону, к вокзальному зданию. Но тут прямо перед ним на перроне возник человек: худощавый мужчина довольно высокого роста, в светлой пиджачной паре. Лицо его скрывали не только сгущавшиеся сумерки, но и поля летней сетчатой шляпы.

«Откуда ж он взялся? – мелькнуло у Иевлева в голове. – Нешто – прямо с рельсов выбрался на платформу?..»

А мужчина в шляпе шагнул к нему, так что одна низкая тележка оказалась между ними.

– Евграф Иевлев? – спросил он.

Носильщик медленно кивнул. Его внезапно обуял дикий, непереносимый ужас. Он заметил, что платформа, на которой они двое стоят сейчас, совершенно пуста – чего на вокзале и не бывает-то никогда. А незнакомец в сетчатой шляпе вдруг резко отпихнул ногой тележку, что худо-бедно создавала между ними преграду. Тележка больно ударила по пальцам Иевлева, который всё еще сжимал её ручку, и с громыханьем откатилась вбок. А толкнувший её человек опустил правую руку, которую до этого держал за спиной.

И Евграф Иевлев с непереносимой ясностью понял две вещи. Во-первых, до него дошло, что уже встречал этого человека прежде – видел эту чуть сутуловатую фигуру, этот востренький носик, торчащий из-под полей шляпы. А, во-вторых, он уразумел, что находилось в руке у востроносого человека. Носильщик издал горлом сухой, щелкающий звук – попытался закричать, позвать на помощь! И, развернувшись кругом, прыгающей побежкой пустился наутек: вдоль диковинно безлюдного перрона, вонявшего жирными котлетами и креозотом.

2

Вечером понедельника Николай Скрябин позвонил из наркомата в Ленинку, Ларе – был уверен, что она допоздна засидится на работе. Будет корпеть над загадкой, которую он ей подкинул. И точно: её сразу же позвали к телефону.

– Кое-что что мне удалось узнать, – сказала ему Лара.

Но говорила она так скованно, что перед глазами Скрябина словно красная лампочка замигала. Ясно было: рядом с Ларой находился кто-то из её коллег. Прислушивается. Выискивает в сказанном ею тайные смыслы.

– Давай встретимся завтра, – сказал Николай. – К завтрашнему вечеру ты успеешь завершить свои изыскания?

И девушка заверила его, что – да, успеет.

На том их разговор и завершился. И старший лейтенант госбезопасности занялся тем, к чему следовало бы приступить еще накануне. Перед собой на столе он в ряд разложил папки с личными делами тех сотрудников «Ярополка», которые посетили Минскую область в мае. Он раскрыл эти папки так, чтобы иметь перед глазами фотографии всех потенциальных фигурантов по делу. И принялся читать. Из-за своих собственных командировок, которые пришлись на это же самое время, Николай понятия не имел ни о «сигнале», полученном из Белорусской ССР, ни о результатах проведенного там расследования.

Белорусскую следственную группу возглавлял человек, который Скрябину был более или менее знаком и состоял в одном звании с ним: старший лейтенант госбезопасности Назарьев Андрей Валерьянович, 1905 года рождения. В «Ярополке», надо думать, он очутился благодаря своему подтвержденному дару психометрии: он умел считывать с материальных объектов сведения обо всех людях, которые хоть раз брали их в руки. Николай слышал о том, как Назарьев не раз и не два давал заключения по официальным делам, что велись за пределами «Ярополка». И заключения эти зачастую полностью обрушивали собранную до этого доказательную базу. Но – всегда принимались во внимание.

Вторым человеком в следственной группе – заместителем Назарьева – оказался самый молодой из её участников: Великанов Федор Васильевич, 1913 года рождения, лейтенант госбезопасности. С ним Скрябин знаком не был, хотя Великанов присоединился к проекту сразу после окончания исторического факультета МГУ, четыре года тому назад. То есть, одновременно с самим Скрябиным – которого рекрутировали, когда он был еще студентом. Но за это время их с Великановым пути ни разу не пересекались. Никаких особых талантов в личном деле Федора Васильевича не указывалось. Однако имелась приписка, сделанная от руки еще прежним руководителем «Ярополка», расстрелянным ныне Глебом Бокием: Замечен в склонности к выявлению исторических фактов, не поддающихся рациональному объяснению.

И с ними же в Белоруссию ездили два младших лейтенанта госбезопасности – не такое уж низкое звание, если учесть, что в общевойсковой иерархии оно соответствовало старшему лейтенанту. Но оба этих сотрудника могли бы уже получить звание и повыше – с учетом того, что и тот, и другой присоединились к проекту «Ярополк» в 1933 году, еще до того, как ОГПУ преобразовали в НКВД. Разве что – социальное происхождение у обоих было невыигрышное.

Один из двух младших лейтенантов был почти ровесником Назарьеву: Данилов Святослав Сергеевич, 1906 года рождения, уроженец Витебской губернии нынешней Белорусской ССР. И в графе «социальное происхождение» прямо значилось: из дворян. До поступления в ОГПУ/НКВД Данилов окончил Московский химико-технологический институт имени Менделеева. Туда его приняли благодаря выдающимся способностям, не посмотрели на дворянские корни. Однако на последнем курсе молодой человек учудил: написал работу «Зарождение и развитие алхимии в Европе». Уж какая муха его укусила – Бог знает. Данилова едва не выгнали с треском из института – не только без диплома, но даже и без справки об академической успеваемости. Но ему повезло – в некотором роде: он попал в поле зрения кого-то из «Ярополка». Так что фрондеру позволили-таки защитить диплом, а затем – то ли в качестве награды, то ли в наказание – отправили служить на Лубянку.

А вот у четвертого участника следственной группы, побывавшей в Белоруссии, в графе «социальное происхождение» в личном деле стоял жирный прочерк – небывалая вещь! Но Скрябин ничуть этому не удивился. Абашидзе Отар Тимурович, 1909 года рождения, почти наверняка происходил из грузинского княжеского рода. И кадровику «Ярополка» не захотелось портить свою отчетность такими сведениями. Вот он и предпочел сделать вид, что социальное происхождение сотрудника неизвестно. Чем Абашидзе занимался до 1933 года, где проживал – в личном деле тоже не указывалось. Равно как не имелось там и никаких сведений о его образовании. Зато в папку с его личным делом подшили один презанятный документец.

3

В то самое время, когда Николай Скрябин изучал документы в своем кабинете, седоусый носильщик Евграф Галактионович бежал по перрону – чуть ли не на каждом шагу запинаясь и боясь оглянуться. Он видел впереди, шагах в пятидесяти от себя, небольшую группку других вокзальных носильщиков. Они обсуждали что-то, размахивали руками, и на них отбрасывал тусклый свет один из перронных фонарей. В сторону Иевлева его сотоварищи не глядели. Да и то сказать: всё более густевшие сумерки скрывали его. Топот ног своего преследователя Евграф Галактионович слышал у себя за спиной, однако этот демон явно мог бежать шибче. Мог бы уже настичь Евграфа Иевлева. Но почему-то с этим не спешил.

Носильщик снова попытался закричать, но горло его будто сдавили ржавые тиски. Причем сдавили не снаружи – изнутри. Ему удалось издать только какое-то невнятное сипенье, которое он и сам едва расслышал. Евграф Галактионович на бегу несколько раз взмахнул рукой, пытаясь привлечь внимание своих товарищей. Но те по-прежнему вдаль не смотрели, перрон не оглядывали.

Где-то неподалеку загудел паровоз, застучали колеса, и в голове Иевлева мелькнула шальная мысль: вот сейчас он обернется, поставит своему преследователю подножку и толкнет его под колеса приближающегося поезда. Но в тот же момент Евграф Галактионович сам получил сильнейший толчок в спину.

Он полетел вперед, врезался в асфальтовое покрытие перрона обеими руками, и ему стесало кожу с ладоней, как наждаком. Но носильщик почти не ощутил при этом боли. Всё, что в нем было, закостенело от ужаса – все фибры его души. Внезапно он понял, отчего преследователь не торопился его догонять: тощий мужик в сетчатой шляпе выжидал. Ему нужно было, чтобы они оба достигли именно этого места: части перрона, затененной противодождевым навесом для пассажиров и провожающих. Места, где они оба становились для всех вокруг совершенно невидимыми.

Медленно, как в страшном сне, Евграф Галактионович перекатился на спину. И увидел прямо над своим лицом блистающую синеватой сталью финку. Её сжимала рука, на которой желтела длинная, почти до локтя, брезентовая перчатка.

4

Николай вчитывался в строки докладной записки, которую в 1933 году составил на имя Глеба Бокия некий сотрудник ОГПУ с ничего не значащей для Скрябина фамилией Кожемякин. Тот писал:

Довожу до вашего сведения, что Абашидзе О.Т., сведения о котором вы запрашивали, действительно состоял на службе во вверенном мне отделении Объединенного государственного политического управления с 1932 по 1933 год. Однако могу сообщить это лишь на основании документов, имеющихся в кадровом управлении. Ни я сам, ни иные сотрудники вверенного мне отделения не могут вспомнить упомянутого Абашидзе О.Т., дать его словесное описание или припомнить какие-либо события, с ним связанные. Я склонен думать, что Абашидзе каким-то образом ввел в заблуждение работников отдела кадров, вследствие чего были составлены документы о его службе, не соответствующие действительности. Однако в личном деле упомянутого Абашидзе сохранилась его фотография, которую я вам и высылаю.

С фотокарточки, приложенной к докладной записке, смотрел молодой грузин с большими печальными глазами – имевшими, впрочем, и несколько надменное выражение.

– Дар отведения, – пробормотал Скрябин. – Редчайший талант. Вот почему Бокий позвал его в «Ярополк»!..

Скрябин отодвинул от себя личные дела сотрудников «Ярополка» и раскрыл папку, в которой хранились немногочисленные материалы по белорусскому делу.

Первой он увидел газетную вырезку со статьей, датированной 25 апреля 1939 года. Заголовок статьи был – «Погодный феномен в социалистической Белоруссии». И Николай только-только успел её прочесть, когда на столе у него зазвонил телефон.

Почти никто не знал о том, что старший лейтенант госбезопасности находится сейчас здесь – в своем небольшом кабинете, сплошь заставленном шкафами с книгами и артефактами. Формально Валентин Сергеевич отправил Николая догуливать отпуск, который тот недоиспользовал в июне. Позвонить ему сюда могли только Лариса Рязанцева или Михаил Кедров – который сейчас пытался выяснить, чем занимался инженер Хомяков, когда отбыл с Казанского вокзала, но еще не прибыл домой.

Николай схватил трубку, всем сердцем надеясь, что ему звонит Лара. Но нет: он услышал голос своего друга – глухой и какой-то отрешенный.

– Товарищ Скрябин? – произнес Миша, и Николай тотчас понял, что друг звонит ему из какой-то официальной инстанции. – Вы можете прямо сейчас приехать на Казанский вокзал? Евграф Иевлев найден убитым.

– Иевлев? – Скрябин едва не выронил телефонную трубку. – Это тот носильщик? Он что – тоже замерз?!

– Да какое там – замерз! Приезжай!.. То есть, приезжайте, товарищ Скрябин. Сами все увидите.

5

Начальник вокзала распорядился доставить на перрон мощный прожектор – явно желал потрафить сотрудникам правоохранительных органов, из которых первыми на месте оказались представители Московского уголовного розыска. Их вызвали, когда пассажиры поезда, прибывшего к роковому перрону, сделали страшную находку. А на Лубянку позвонил уже один из муровцев: Денис Бондарев, который сам одно время состоял на службе в ГУГБ и знал по стечению обстоятельств о проекте «Ярополк». Но потом предпочел перейти в Московский уголовный розыск, куда его отпустили – но предварительно взяли подписку о неразглашении любых сведений, касавшихся проекта. Звонок принял лейтенант госбезопасности Кедров. И поспешил на Казанский вокзал для выяснения обстоятельств случившегося. Он даже не знал поначалу: не было ли трагическое происшествие тривиальной поножовщиной? И потребуется ли присутствие его друга?

И вот теперь Скрябин, морщась и качая головой, осматривал место преступления.

Убитый носильщик лежал на спине в самой густой тени под навесом на перроне. Его быстро нашли только потому, что с прибывшего поезда сошло сразу много народу. И кому-то поневоле пришлось пройти под навесом, пробираясь к выходу с вокзала. Теперь, правда, пассажиров тут уже не осталось: их спешно вывели другой дорогой, в противоположном направлении. Но – потоптаться рядом с трупом они успели основательно. И несколько цепочек кровавых следов тянулись в разные стороны. Любопытствующие граждане подходили к убитому вплотную и наступали в огромную лужу крови, окружавшую его распластанное на асфальте тело.

Горло Евграфа Иевлева перерезали – не от уха до уха, как принято говорить, а скорее от ключицы до ключицы. И этот низкий разрез привел, безусловно, к тому, что несчастный носильщик прожил еще какое-то время после нанесения ему страшной раны. Причем за это время получил еще несколько ранений – не смертельных, но наверняка причинивших ему адские муки: в живот и в правый бок, в область печени. Так что кровь, натекшая на перрон, частично имела черноватый оттенок. Носильщик умер с открытыми глазами, взгляд которых, обращенный куда-то вбок, будто указывал путь,которым ушел убийца.

Тут же, в луже крови, валялось брошенное орудие убийства – хорошо хоть никто из пассажиров не удумал стащить его! Это был финский нож НКВД – точная копия того, какой имелся и у самого Николая Скрябина. А рядом с ножом валялась две длинные, сплошь изгвазданные кровью брезентовые перчатки – какие обычно используют садовники.

– Не стали ничего убирать до вашего прибытия, товарищ Скрябин, – сказал Денис Бондарев. – И мы тут всё сфотографировали, конечно же. Однако по части следов… – Муровец развел руками: и так всё было ясно.

С Бондаревым – который приходился примерно ровесником им с Мишей – Николай Скрябин водил прежде не особенно короткое знакомство. Но успел понять: умом и смекалкой молодого муровца Бог не обделил. И Скрябин сказал:

– Я рад, что именно ты прибыл на вызов, Денис. Уверен: МУР отнесется к этому делу со всем возможным вниманием. Но я прошу прислать мне финку и перчатки – после того, как с ними поработают ваши эксперты. Я оформлю соответствующий запрос из ГУГБ.

Денис отошел – отдавать распоряжения, а Миша изумленно произнес:

– Ну и ну! Впервые вижу, чтобы ты передоверял кому-то свое дело!

– Будет лучше, – сухо проговорил Скрябин, – если этим делом займет кто-то и помимо меня. О причинах этого, извини, я пока умолчу. А сейчас – уходим, возвращаемся на Лубянку.

6

Скрябин знал, что должен разъяснить ситуацию другу. И, несмотря на поздний час, они вернулись на Лубянку. В здании НКВД проекту «Ярополк» было отведено два этажа, длинные коридоры которых застилали податливо-мягкие красные ковровые дорожки с зеленой окантовкой, приглушавшие шаги, а все окна даже и днем закрывали плотные шторы. Скрябин и Кедров молча дошли по тихому коридору до маленького кабинета Николая и бесшумно прикрыли за собой дверь с отлично смазанными петлями. Только после этого Миша проговорил:

– И всё-таки я не понимаю, кому понадобилось убивать Евграфа Иевлева? Да еще – так зверски? Ведь он уже дал показания! Какой был прок в его смерти?

– Выходит, кому-то прок был. И я ругаю себя, что не догадался спрятать Иевлева – убрать его с Казанского вокзала.

Теперь, постфактум, Скрябин распорядился: временно перевезти дочь Иевлева и его троих внуков на одну из конспиративных квартир НКВД. Помахал, можно сказать, кулаками после драки… Николай медленно, будто нехотя, прошел к своему письменному столу и уселся за него, а вот Миша почти что рухнул на посетительский стул напротив своего друга. И громко произнес – чуть ли не возопил;

– Но зачем пытать-то было носильщика перед смертью?! Убийца – больной на голову садист, что ли? Уж если решил убить – так отправил бы сразу бедолагу к ангелам! А ему этого мало показалось!..

– Во-первых, Иевлев мог видеть что-то такое, чему изначально сам не придал значения. И не рассказал об этом мне, когда я с ним беседовал. А убийца, вероятно, опасался, что позже на Евграфа Галактионовича найдет просветление, и он побежит на Лубянку. Во-вторых, убийца хотел от него что-то узнать. Потому и перерезал Иевлеву горло так, чтобы не повредить голосовые связки. И тот мог отвечать на задаваемые ему вопросы. А если и не в состоянии был говорить, то мог хотя бы кивать или мотать головой. Возможно, его истязателю большего и не требовалось. Он задавал Иевлеву вопросы – и побуждал его отвечать, нанося ему новые раны финским ножом.

– Ну, какая же мразь! – не выдержал Миша.

– Мразь первостатейная, – подтвердил Николай. – Но даже и не это – самое худшее.

– Да что же еще-то может быть хуже?! Разве что… – И Кедров умолк на полуслове – потрясенно воззрился на своего друга.

– Вижу, и ты всё понял, – кивнул Скрябин. – Да: убийца – кто-то из наших с тобой коллег. И не просто из числа сотрудников НКВД – из тех, кому могла принадлежать та финка. Она-то как раз ключевой уликой и не является. Её могли украсть специально для совершения преступления, чтобы потом пустить следствие по ложному следу.

– Протокол допроса… – прошептал Кедров.

– Точно. Он сразу же попал в архив «Ярополка». И доступ к нему мог получить лишь кто-то из участников проекта. Никак иначе узнать про Иевлева и его показания было невозможно.

Скрябин подумал: Валентин Сергеевич еще накануне предвидел нечто в этом роде. Потому и решил придать расследованию неофициальный характер. У Николая даже шевельнулась мыслишка: а не мог ли руководитель проекта «Ярополка» предощутить грядущую судьбу Евграфа Иевлева? Ведь именно такие предощущения – способность делать неизменно верные прогнозы относительно чьей-то смерти – и были особым талантом Резонова-Смышляева. Из-за них-то его и привлекли к участию в проекте более десяти лет назад.

Но потом Николай всё-таки решил: нет, подобных предвидений у Валентина Сергеевича быть не могло. И решил он так не потому, что считал: в противном случае руководитель «Ярополка» поделился бы с ним, Скрябиным, своими подозрениями насчет грозившей носильщику опасности. Нет, Николай знал: Валентин Сергеевич считал неотвратимым то, что он предощущал. Так что он не видел смысла в том, чтобы остерегать потенциальных жертв. Однако же – для получения своих предчувствий руководителю «Ярополка» требовалось время. Он должен был сжиться с объектом, общаться с ним – если не напрямую, то хотя бы при помощи мыслеобразов. А Смышляев до вчерашнего дня даже не знал о существовании Евграфа Иевлева – равно как и сам Скрябин.

– Слушай, Колька, – проговорил Кедров – уже в полный голос, – так ведь это – одно дело, а не два! Иевлева-то убил тот же человек, который заморозил инженера Хомякова и его собаку! И – я тем более не понимаю, зачем ты передал расследование убийства Иевлева в МУР!

– Тот же человек? – Скрябин иронически изогнул бровь. – Ты и вправду считаешь, что человеку под силу в долю секунды обратить в лед взрослого мужчину и немецкую овчарку? Ну, ладно, ладно! – Он взмахнул рукой. – Я понимаю, что ты хочешь сказать! И согласен с тобой. К обоим этим эпизодам причастно одно и то же лицо: сотрудник «Ярополка». Предатель в наших рядах. Вычислим его – найдем убийцу Хомякова и Евграфа Иевлева.

– И как ты собираешься его вычислять?

Вопрос не был лишен смысла: в составе «Ярополка», невзирая на секретность проекта, числилось почти сто сотрудников. Но – Скрябин знал, что искать он будет отнюдь не иголку в стоге сена.

– Круг подозреваемых у нас четко очерчен, – сказал он. – И совсем не велик. Давай-ка я введу тебя в курс дела.

И Николай взял со своего стола папку-скоросшиватель, материалы из которой он изучал как раз перед звонком своего друга. В этот полуночный час в кабинете Скрябина горела всего одна настольная лампа. И она отбросила на папку ровный круг желтого света, похожего оттенком на лунный. Однако обоим друзьям померещилось, будто на них полыхнул огнем воспаленный глаз какого-го древнего чудища. Быть может, демонического дракона Фафнира, который перелетел в Москву прямиком из ледяного мрака скандинавского ада Хельхейма.