Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

1

Иван Алтынов в прежней своей жизни не сумел окончить даже начальную гимназию. А домашние учителя, которых нанимал для сына Митрофан Кузьмич, не особенно налегали на древнегреческую литературу. Так что несостоявшийся гимназист Иванушка читал в своё время Гомера только в переводе. И не особенно этими виршами впечатлился. Однако за десять лет много всего переменилось в купеческом сыне и его миросозерцании. Да и не играло сейчас особой роли знание или незнание Гомеровых строк. Ведь даже Эрик Рыжий понял, что нужно делать – без всякого знакомства с «Одиссеей».

Иван поднял фонарь над головой – стал торопливо оглядывать окружавшие их деревья. Но Рыжий и тут не сплоховал: выбрал единственный приемлемый вариант. Да, в десятке шагов росли деревья, нижние ветви которых располагались ближе к земле, чем у раскидистого дуба, на который взобрался котофей. Однако между Иваном, Зиной и теми деревьями вышагивали по двум сходящимся дугам ходячие покойники. Так что выбора не оставалось.

Мимолётно купеческий сын пожалел о брошенной возле фамильного склепа чугунной лесенке. Но возвращаться за ней не представлялось возможным. И, повернувшись к Зине, Иван Алтынов проговорил:

– Зинуша, мы должны взобраться на это дерево – на тот дуб, где сидит Рыжий. Сейчас я подниму тебя к себе на плечи, а потом подсажу, чтобы ты могла ухватиться за нижнюю ветку.

И с этими словами он поставил фонарь на землю, а потом простёр к Зине руки, чтобы принять её в подобие объятий.

– Понимаю, – быстро сказала Зина. – Одиссей, чтобы не угодить в водоворот Харибды, ухватился за ветви смоковницы, которая росла на берегу. Повис над водой.

– Точно! А сейчас – поторопись! Правики и левики вот-вот соединятся.

Однако поповская дочка вместо того, чтобы шагнуть к Ивану, отступила от него на шаг.

– Нет, – сказала она твёрдо, – я не полезу.

– Что?!

Иван Алтынов решил: он ослышался, неправильно понял Зинины слова из-за шума дождя. Ну, никак не могла его подруга детства – благоразумнейшея девица, дочь священника – заявить такое! Краем глаза Иван различил, как из сумерек, которые почти не рассеивал свет фонаря, к ним подступают рваные тени. Но взгляда от Зины он не отвёл и протянутых рук не опустил.

– Если ты останешься внизу, – произнесла Зина ровным тоном, как словно бы они беседовали в гостиной её отца, – то кто подсадит тебя самого? Ты не кузнечик и не австралийский кенгуру – до ветки не допрыгнешь.

Иван увидел, как от полукруга правиков одновременно отделились два силуэта и заковыляли к ним с Зиной – не быстро, но очень уж целеустремлённо. Точно по прямой – по кратчайшему расстоянию.

– Мне тоже кое-кто поможет забраться наверх, – сказал Иван. – Кто именно, сама увидишь. А сейчас прекращай свою эскападу! Лезь мне на плечи, живо!

И то ли Зину повергло в изумление слово эскапада, которое Иван Алтынов в прежней жизни никогда не употреблял, то ли она тоже заметила ту устрашающую парочку, что двигалась к ним. Но только на сей раз поповская дочка послушалась его: позволила Ивану взгромоздить себя на плечи. И ни слова протеста не произнесла потом, когда купеческий сын довольно-таки бесцеремонно подтолкнул её снизу. Можно сказать, забросил на нижнюю ветку величественного дуба к Эрику Рыжему.

Девушка перекинула ногу через толстую ветку, уселась на неё верхом, явно решив манкировать приличиями. Она даже и не заметила, что юбка её при этом задралась выше колен. Зато Иван заметил это и помимо воли задержал взгляд на стройных ножках Зины. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы перестать неучтиво разглядывать дочку священника.

А Зина между тем свесилась с ветки, как если бы снова решила взять пример с Эрика.

– Но кто же тебе поможет? – крикнула она, и в её голосе прозвучали злость, обида и самый настоящий ужас. – Ты меня обманул, да?

– Я никогда тебя не обману, – сказал Иван, а потом обернулся – поглядел через плечо на две шатающиеся фигуры, которым оставалось до него не более пяти шагов.

2

Валерьян Эзопов открыл глаза и с четверть минуты не мог понять не только то, где он, но даже и то, кто он. Это место, где он сейчас пребывал, определённо была не его спальня – не та комната, какую выделил ему дядя Митрофан Кузьмич в своём доме. И только потом – при виде трёх масляных ламп, свет которых жёг ему глаза – Валерьян уразумел: он по-прежнему находится в гостиной большого купеческого дома на Губернской улице. Лежит на том диване, с которого он свалился во время беседы с Софьей Кузьминичной, сидящей сейчас у него в ногах.

– Ну, слава богу! – воскликнула она, когда заметила, что Валерьян разлепил веки и смотрит на неё. – А я уж боялась – придётся посылать за доктором. Ты изрядно меня напугал, друг мой, когда с тобой вдруг ни с того ни с сего приключился обморок!

Впрочем, ни по тону Софьи Эзоповой, ни по выражению её ухоженного, моложавого лица никто не сделал бы заключения, что она хоть в малейшей степени напугана.

– Кто уложил меня на диван, маменька? – спросил Валерьян, чтобы только не молчать; собственный голос показался ему тоненьким и жалким, как скрип наполовину оторвавшегося оконного ставня, раскачиваемого ветром.

– Да я и уложила! Мы, женщины, совсем не так слабосильны, как ваш пол привык о нас думать. Не звать же мне было, в самом деле, прислугу? Завтра весь дом стал бы судачить, что мой сын лишился чувств во время самого обыкновенного разговора.

Когда она произносила последнюю фразу, тон её переменился, что Валерьян тотчас же отметил. Вот только что она говорила спокойно, даже насмешливо. А затем в голосе её внезапно прорезались нервические, беспокойные ноты. И, говоря, она так и вцепилась взглядом в Валерьяна. Поглядела на него не то чтобы испытующе, а как будто с неким подспудным смыслом.

«Она хочет понять, помню ли я, о чём шёл наш с ней разговор перед самым моим обмороком, – подумал Валерьян. – Но вернее всего, она пытается выяснить, какая именно её фраза так на меня подействовала? Из-за чего я потерял сознание, как экзальтированная барышня в театре, на постановке трагедии Шекспира?»

Сам-то Валерьян хорошо помнил, по какой причине на него накатила дурнота. Но, уж конечно, помогать Софье Кузьминичне, давать ей подсказки относительно себя он отнюдь не планировал.

– Не вернулись ли дядя Митрофан Кузьмич и кузен Иван? – перевёл он разговор на другую тему.

И с удовольствием отметил: его собеседница издала короткий разочарованный вздох.

– Увы, нет, друг мой, – сказала она. – И Лукьян Андреевич думает уже: а не послать ли за исправником? Ведь куда, спрашивается, они оба могли запропаститься? Лукьян сказал: подождём ещё час, а потом он заложит коляску и сам поедет к исправнику домой. Не в полицейскую же управу нам обращаться – семейству купца первой гильдии? А ну как Митрофан с Иваном попросту заночевали у каких-либо из знакомых и к утру объявятся? Мы тогда для всего Живогорска станем посмешищем.

Валерьян мог бы дать голову на отсечение, что купец первой гильдии и его придурковатый сынок ни у каких знакомых сейчас не ночуют. Но вслух произнёс:

– Уверен: Лукьян Андреевич прав. – А потом прибавил, будто спохватившись: – А что Мавра Игнатьевна? Не объявилась ещё?

– Увы, нет. Потому-то я и предпочла сама тебя уложить на диван, друг мой. Будь она дома – я, уж конечно, не преминула бы позвать её на помощь. Уж кто-кто, а Мавруша точно не стала бы болтать о наших с тобой секретах.

3

Иван Алтынов одним рывком выдернул кожаный пояс из своих заплатанных штанов, которые, по счастью, и без того на нём сносно держались. А потом сделал из этого пояса подобие петли и сам шагнул навстречу тому из двух восставших покойников, который был к нему ближе.

– Ванечка, стой! – закричала сверху Зина.

«Только бы она не удумала спрыгнуть вниз – спасать меня!» – мелькнуло в голове у Ивана. Однако у него не оставалось даже лишней доли секунды, чтобы поглядеть, не оправдались ли его опасения. Резкой подсечкой он ударил по ногам первого из ходячих мертвецов, и тот упал на размокшую землю, протягивая к Ивану костлявые руки с безобразными скрюченными пальцами. А купеческий сын уже произвёл аналогичный манёвр со вторым из мертвецов, направлявшихся к нему. Тот упал, как и первый. Но тут же стал делать попытки подняться: принялся извиваться на мокрой земле, работая коленями и локтями, чтобы от неё оттолкнуться.

– То, что надо, – прошептал Иван.

Он повернулся к первому из восставших покойников, сбитых им наземь, и обнаружил то, что и предполагал: удар по ногам перешиб тому обе голени. Даже в тусклом свете фонаря, стоявшего на земле, это было видно вполне отчётливо. Злосчастное мёртвое существо явно было бесполезно для плана, который измыслил Иван. Купеческий сын шагнул к голове упавшего и, ударив сверху ногой, проломил ему череп. Костлявые руки немедленно упали, и скрюченные пальцы перестали сжиматься и разжиматься. А Иван тут же поспешил ко второму из мертвецов, костяк у которого явно оказался гораздо более крепким: его ноги после удара остались в целости. И он вот-вот мог снова на них встать.

Зина продолжала что-то кричать сверху, но, по крайней мере, не пыталась предпринять ничего безрассудного. И купеческий сын даже не вслушивался в её слова – ему было не до того.

Ухватив свой ремень наподобие конской уздечки, он вплотную подступил к извивавшемуся на земле мертвецу – склонился над его головой. И одним движением набросил ему на голову свой ремень – так, чтобы тот, полностью уподобляясь уздечке, очутился точно между истлевшими мёртвыми губами. Закрыл бы восставшему покойнику его разинутую пасть.

Мертвец немедленно стал кусать кожаный ремень, быстро и часто вонзая в него почерневшие зубы. И от вида этих зубов купеческий сын испытал приступ дрожи, которая пробила его от пяток до самой макушки. Тот страх, который он, Иван Алтынов, преодолел давным-давно, не вернулся к нему – всего лишь вспомнился ему. Но одного воспоминания хватило, чтобы купеческий сын промешкал лишнюю секунду – с такой силой пережитый в детстве ужас довлел над ним когда-то. И мертвец, крутанув безволосой головой, едва не сбросил с себя узду, наброшенную на него Иваном.

Но тот уже совладал с собой. Дёрнув ремень на себя, купеческий сын стянул его с такой силой, чтобы захрустели зубы мертвеца, в этот ремень впивавшиеся. А два или три зуба так и вовсе вывалились из челюстей ходячего покойника, в которых ничего не осталось от дёсен. Будь это существо живым, оно наверняка взвыло бы от дикой боли. Но живой мертвец, уж конечно, не ощутил ничего. И возобновил свои попытки встать на ноги, разве что кусать ремень перестал, поскольку прочная полоса кожи не позволяла ему больше смыкать уцелевшие зубы. Так что настало время для главной части того сумасбродного плана, который хотел привести в исполнение Иван Алтынов.

Он быстро поглядел направо и налево: круги мертвецов неумолимо приближались друг к другу, но пока не смыкались. И самым ближним из ходячих покойников оставалось ещё около десятка шагов до того дуба, под ветвями которого укрывался Иван.

«Пора!» – подумал он, ибо несчастное создание, на которое была наброшена узда, стало подниматься с земли, явно намереваясь встать в полный рост. И рост этот, по счастью, был не маленьким.

Иван Алтынов не умел прыгать так, как это делают кузнечики или, паче того, кенгуру. Зина Тихомирова не ошиблась. Однако сие не означало, что Иван не сумел бы вскарабкаться на небольшое дерево, подобие коего и являл сейчас собой восставший покойник. Это псевдодерево не могло похвастаться устойчивостью, поскольку не имело корней. Но зато оно обладало непоколебимым упорством, которое заставляло его сохранять вертикальное положение, даже когда на него навалился вес человека, взбиравшегося на него. А Иван Алтынов телосложением обладал отнюдь не субтильным и весил никак не меньше пяти пудов.

«Только бы его скелет выдержал – не подломился!» – подумал купеческий сын.

А потом стянул ремень на голове мертвеца тугой петлёй и, всеми силами стараясь держать балансировку, встал мертвецу на плечи и стал распрямляться.

4

Сказать, что Зина удивилась и ужаснулась при виде того, что вытворяет её друг детства, означало бы непомерно приуменьшить её эмоции. Если бы неживое существо, на плечах которого раскачивался сейчас Ванечка, решило сойти со своего места, то купеческий сын не просто свалился бы наземь. Он угодил бы прямо в объятия тех правиков и левиков, что подступали к ним под затихающим дождём.

– Давай руку! – крикнула Зина, свешиваясь с толстой дубовой ветки.

Вряд ли она сумела бы удержать Ивана Алтынова, однако в тот момент Зине такая мысль даже в голову не пришла. Впрочем, Иван почти тут же сам – с ловкостью мартышки – уцепился обеими руками за дубовую ветку, которая простиралась прямо у него над головой. И на этой ветке повис, держась, как показалось Зине, одними только кончиками пальцев. Девушка тут же подалась к своему Ванечке, схватила его за правое запястье, потянула на себя. И одновременно с этим купеческий сын отпихнул ногами того умирашку, с плеч которого он перебрался на дерево. Каким-то образом, не глядя, он ухитрился попасть каблуком своего сапога по виску этого жуткого существа – пробить ему голову. Ходячий мертвец упал ничком. И новых попыток подняться уже не предпринимал.

Впрочем, падение умирашки Зина увидела мимолётно, краем глаза. Всё своё внимание она сосредоточила на Ванечке. Пытаясь втянуть его на ветку, девушка чуть было сама не сверзилась вниз. Но Иван Алтынов снова показал себя невероятным ловкачом. Мало того что он смог подтянуться на одних только кистях рук, уподобляясь цирковому акробату. Так он успел ещё и Зину поддержать, когда та вздумала терять равновесие. Он уселся на ветку не верхом, а боком, что, пожалуй, могло бы показаться ироничным. Мужчина сидел на дереве, словно в дамском седле, а дама – словно в мужском. Однако Зина пребывала совсем не в том состоянии, чтобы оценить иронию сложившейся ситуации. Её только что качнуло вбок так резко, что не поддержи её Иван – и она уже лежала бы на земле. По всем вероятиям, с переломанными костями.

– Держись за ветку обеими руками – как можешь крепко! – велел ей Иван.

И Зина в который уже раз удивилась этому его новому тону: твёрдому, не предполагающему возражений. И снова ей страшно захотелось спросить своего Ванечку, что тот имел в виду, когда упомянул про десять лет. Но купеческий сын, велев ей крепче держаться, сразу же устремил свой взор вниз. И Зина вслед за ним стала глядеть в ту же сторону.

Дождь почти перестал, и только редкие капли шлёпали теперь по дубовым листьям. А фонарь, оставленный Иваном на земле, всё ещё продолжал гореть. Так что сама Зина, Иван и, несомненно, Эрик могли ясно видеть, что происходило сейчас внизу.

Там, почти точно под дубом, на который они все трое влезли, соединились Сцилла и Харибда. Правики и левики, которые до этого только нарезали сходящиеся круги, теперь не просто сошлись вплотную. Они сшиблись, как древнеримские гладиаторы на арене. И падали на землю там и сям, сбиваемые с ног своими неживыми соплеменниками, которые, впрочем, зачастую повторяли их участь. Теряли равновесие при соударении с другими умирашками или же валились под напором более крупных, чем они сами, созданий. Всех, кто падал, тут же начинали затаптывать – вминать в размокшую землю. И уже через минуту траву под дубом почти сплошь покрыл гнусный ковёр из раздавленных мертвецов.

Некоторые из них продолжали шевелиться, подёргивали руками и ногами, явно порываясь подняться. Но стоило чьей-либо ступне продавить им голову, тут же затихали. Увы, и на фонарь с единственной свечкой кто-то из умирашек тоже вскоре наступил. Зина услышала хруст стекла, и на несколько мгновений перестала видеть что-либо вообще – из-за контраста наступившего мрака с тусклым, но всё же освещением. А когда Зинины глаза чуть-чуть привыкли к темноте и девушка смогла различать очертания силуэтов внизу, ей сделалось ясно: правики и левики, продолжая своё коловращение, движутся дальше. Отступают от старого дуба. И круги их постепенно начинают отдаляться один от другого.

– Мы должны слезать! И немедленно! – Иван Алтынов прикоснулся было к плечу Зины, но тотчас отдёрнул руку, словно обжегшись, и дальше говорил слегка сдавленным голосом: – Пожалуй, это хорошо, что земля внизу теперь не твёрдая. Ведь нам придётся прыгать, а света у нас больше нет. Одна надежда на него. – И он потянулся к рыжему коту – вероятно, с намерением спустить его вниз.

Однако Эрик не стал этого дожидаться – спрыгнул с дерева сам. Что ему была высота в две с половиной сажени? Крутанувшись на месте, Рыжий молниеносно огляделся по сторонам. И по кошачьему силуэту, который смутно обрисовался во тьме, Зина поняла: Эрик запрокинул башку и смотрит сейчас прямо на них с Ванечкой. Явно давая понять, что время дорого и долго их ждать он не станет.

1

Отец Александр Тихомиров вернулся из своей пастырской поездки, когда время уже перевалило за полночь. И не удивился тому, что в его собственном доме на Губернской улице ни одно окошко не светится. Ничего иного он увидеть и не ожидал. Его дочь давно уже должна была улечься спать – у них заранее было уговорено: если отец допоздна задержится, она его возвращения дожидаться не станет.

Однако протоиерей, сходя со своей брички, которой он сам же и правил всю дорогу, не сумел разглядеть ни одного огонька и на всей Губернской улице. Только в отдалении – там, где на пересечении Губернской и Пряничного переулка стоял дом купца Алтынова – желтели освещённые окна. Похоже было, что все соседи протоиерея спали сейчас непробудным сном. Что казалось весьма странным, если принять во внимание отгремевшую только-только грозу. При таких громовых раскатах, а паче того – при таких высверках молний, какие отец Александр наблюдал всю дорогу, мудрено было бы забыться сном.

Впрочем, размышлять об этом прямо сейчас священнику не хотелось. Он весь промок насквозь в своей не имевшей козырька бричке и полагал необходимым как можно скорее переодеться, чтобы, чего доброго, не схватить простуду. Но сперва ему нужно было распрячь лошадь, завести её в конюшню и задать ей овса. Обычно священнику помогал с бричкой приходящий работник, живший в соседнем доме, и батюшка даже постучал несколько раз к нему в окошко и окликнул по имени. Но никто не отозвался. Всё указывало на то, что соседи его и вправду крепко спят – их не добудиться.

Протоиерей вздохнул, взял лошадь под уздцы и собрался уже завести её во двор, чтобы там собственноручно распрячь. Да так и застыл на месте, поскольку случайно поглядел в ту сторону, где располагался Духовской погост со Свято-Духовским храмом.

В первый момент священник решил: зрение его обманывает. Да и потом, Губернская улица была почти вся погружена во мрак. Лишь два фонаря, прикреплённые к бричке отца Александра, давали какое-никакое освещение. В их неярком свете ему и предстала картина, ошеломившая его куда больше, чем недавняя гроза. И даже больше, чем непробудный, необъяснимо крепкий сон всех его соседей.

Эти фигуры, которые двигались сейчас в его сторону, – они просто не могли являть собой то, о чём он подумал. Такого просто не могло быть.

2

Чтобы спуститься с ветви старого дуба, Ивану и Зине пришлось прыгать. И, конечно же, Иван спрыгнул первым, почти чудом сумев приземлиться на ноги. Впрочем, как он и думал, почва внизу отнюдь не была твёрдой – и ливень размочил её, и ходячие мертвецы добавили ей грязевой слякоти своими раздавленными телами. Так что расшибиться всерьёз даже при неудачном падении вряд ли здесь было бы возможно.

– Прыгай! – крикнул он Зине, быстро оглядевшись по сторонам. – Я тебя поймаю!

Во мраке трудно было рассмотреть что-то определённое, но всё-таки Иван понадеялся, что правики и левики продолжают сейчас своё коловращение на некотором расстоянии от них с Зиной и Эриком. Рыжий не убежал – застыл в напряжённой позе у ног своего хозяина, нервно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом и явно вслушивался в то, что происходило в ночи: уши его стояли топориком. Но похоже было, что котофей, как и сам Иван, не слышит тех звуков, которые предваряли приближение восставших покойников, – сиплого посвиста, который издавали их мёртвые глотки.

Зина не заставила просить себя дважды – сползла с ветки, держась за неё обеими руками, а потом спрыгнула. И её белая батистовая юбка мелькнула в воздухе, надувшись колоколом. Иван поймал девушку у самой земли, крепко ухватив её за подмышки. И ощутил, сам себя стыдясь, горячую мягкость её груди и скользкую гладкость кожи под мокрым платьем. Но он тут же поставил девушку на ноги. Так что она, по счастью, не успела заметить того краткого смятения, которое испытал Иван.

Эрик Рыжий, словно бы только этого момента он и дожидался, тут же сорвался с места и помчал к воротам погоста. А его хозяин крепко сжал руку поповской дочки, и они вдвоём устремились за рыжим котярой следом.

Иван и сам не помнил, как они добежали до чугунных ворот. Эрик мгновенно ввинтился между двумя прутьями с острыми навершиями на концах и выскочил наружу. А Ивану пришлось ещё разматывать цепь, соединявшую створки ворот. Но и тогда он ладонь Зины не выпустил: действовал одной свободной рукой.

Ворота распахнулись, выпуская двух людей за пределы погоста. И после этого купеческий сын не поленился – вернул цепь на прежнее место. Он планировал вскоре возвратиться сюда и совсем не жаждал, чтобы к его возвращению кладбищенские обитатели разбрелись кто куда. Это уж никак не согласовалось бы с тем, что он замыслил.

Но, едва выбравшись на дорогу, что вела к погосту, они с Зиной оба осознали, что бежать больше не могут – просто упадут, если попробуют это сделать. И, по-прежнему держась за руки, они не побежали – побрели по Губернской улице: прочь от страшного места, где мертвецы расхаживали кругами по раскисшей земле. Эрик Рыжий, который явно вымотался ничуть не меньше, чем его люди, так жалобно мяукал у ног Ивана, что тому пришлось поднять кота с земли и сунуть себе за пазуху. И только рыжая кошачья голова высовывалась теперь из горловины Ивановой рубахи.

Иван понимал: им следовало бы поспешить, прибавить шагу. Но даже у него самого не оставалось на это сил, а у Зины, надо думать, и подавно. Они шли, почти приволакивая ноги, на которых у Зины оставались одни чулки. И не глядели ни по сторонам, ни вперёд – только вниз, чтобы в дополнение ко всем злоключениям этой ночи не запнуться обо что-нибудь и не растянуться на дороге. Точнее, это сам Иван по сторонам не глядел, поскольку вёл за собой Зину, держа её за руку. А вот у Зины благодаря этому имелась возможность худо-бедно оглядывать окрестности. Так что именно она, а не купеческий сын, заприметила свет впереди.

– Смотри, Ванечка! – воскликнула она. – Да ведь это папенькина бричка!

Иван вскинул голову. Впереди и вправду маячили очертания одноконной брички с двумя фонарями по бокам. А рядом застыл, будто в оцепенении, дородный мужчина в священнической рясе.

3

Протоиерей Тихомиров видел в тусклом свете, как к нему приближаются медленным шагом две фигуры. Одна из них, вне всякого сомнения, принадлежала его дочери Зинаиде – уж её-то он при любом освещении узнал бы. А вот насчёт её спутника у священника в первый момент возникли сомнения. С одной стороны, этот рослый, плечистый молодой человек по внешним приметам походил на сына церковного старосты, купца Алтынова – Иванушку. Но, с другой стороны, назвать Иванушкой этого молодого человека у отца Александра сейчас не повернулся бы язык. Что-то неуловимо, но явственно переменилось в Иване Алтынове за то короткое время, что минуло с момента их последней встречи. И походка его сделалась иной, куда более твёрдой. Это виделось отцу Александру совершенно отчётливо даже сейчас, когда молодой человек переставлял ноги в явном утомлении. И голову он держал теперь как-то не так. Если бы священник не знал Ивана Алтынова с самого его появления на свет, то мог бы решить, что в посадке его головы проглядывает самый натуральный аристократизм. А главное – Иван крепко держал за руку его дочь Зину, чего прежде никогда в жизни себе не позволил бы!

Впрочем, даже не это поразило отца Александра более всего. Да что уж там говорить – привело кроткого священника в состояние, которое вполне можно было охарактеризовать словом «ярость». Вид этих двоих свидетельствовал… Впрочем, о чём именно он свидетельствовал, священник не решился додумать. Иначе, чего доброго, он ещё набросился бы с кулаками на Ивана Алтынова, которого он когда-то крестил и к которому относился чуть ли не как к родному сыну!

– Папенька! – воскликнула Зина, заметившая отца, и попыталась высвободить ладонь из руки своего спутника, чтобы к отцу подбежать.

Но не тут-то было: Иван Алтынов её руки не выпустил – только пошёл чуть быстрее. Так что очень скоро они оба предстали перед протоиереем Тихомировым во всём своём безбожном безобразии.

Зина мало того что оказалась простоволосой – она вдобавок задевала куда-то свои туфли: шла по лужам в одних чулках. Причём чулки её успели уже так изорваться, что на обеих ногах из них выглядывали пальцы. Но это было ещё что! Зинино платье превратилось чуть ли не в клочья, так что сквозь прорехи в нём проглядывали не только руки и плечи дочери священника, но даже и её панталоны. Длинные чёрные волосы девушки растрепались и свисали по плечам и вдоль спины. А лицо Зины выглядело так, как если бы она только что умывалась грязью или лежала лицом вниз на земле.

Да и её спутник смотрелся соответствующе. Изгвазданные, заплатанные штаны с него сползали – не сильно, но вполне заметно, – поскольку в них не было пояса. На обеих ладонях Ивана Алтынова темнели какие-то заскорузлые повязки. Его светло-русые, с рыжеватым оттенком волосы чуть ли не стояли дыбом. А рубаха, когда-то наверняка белая, стала похожа своими фигурными пятнами на размытое водой акварельное полотно. И в довершение всего под рубахой он тащил своего кота.

Священник знал, что этого наглого зверя зовут Эриком Рыжим, в честь знаменитого викинга. И впервые ему пришло в голову: да ведь и сам Иван Алтынов смахивает и телосложением, и светлой мастью на какого-нибудь скандинавского воина! Пожалуй что Иванушка всегда на него смахивал. Но, покуда он оставался Иванушкой, сходство это совершенно невозможно было заметить. Зато теперь оно проступило столь явственно, что Александру Тихомирову, хочешь не хочешь, вспомнились исторические сведения о том, как вольно вели себя варяжские воины с девицами. И протоиерей раскрыл уже рот, чтобы вопросить грозно: «И как это всё понимать?» Однако ничего произнести не успел – его опередил спутник Зины.

– Добрый вечер, отец Александр, – проговорил он так спокойно и с таким достоинством, что священник снова усомнился на миг: а не ошибся ли он всё-таки, приняв этого человека за Иванушку Алтынова?

Но уже в следующий момент на священника накатил праведный гнев, и он возопил:

– По-твоему, негодник, сейчас вечер? И, по-твоему, его можно счесть добрым?

Как ни странно, когда Иван Алтынов услышал в свой адрес слово негодник, губы его тронуло подобие улыбки. Никаких угрызений совести он явно не испытывал.

– Папенька, это совсем не то… – начала было оправдываться Зина.

Однако бессовестный молодой человек крепче сжал её руку, призывая к молчанию, и она не договорила.

– Прошу прощения за наш вид, – произнёс Иван – снова без малейших признаков волнения или вины. – Зина и я – мы попали в весьма неприятную историю на Духовском погосте. Потому-то наша одежда и выглядит так скверно. Однако спешу вас заверить, чтобы предварить возможные упрёки с вашей стороны: ничего предосудительного мы не совершали. Я счёл бы для себя позором, если бы честь вашей дочери пострадала. И я рад, что вы уже вернулись в город. Ваша помощь может мне очень пригодиться.

Отец Александр сам ощутил, как у него раскрывается от изумления рот. И захлопнул его так поспешно, что у него клацнули зубы. Ещё никогда – ни разу за всю жизнь – Иван Алтынов не говорил вот так. Священник не только не слыхивал от него подобных оборотов речи, но даже и не предполагал, что купеческий сын способен их употребить.

– М-м-м… – Это нелепое мычание оказалось единственным, что потрясённый священник сумел из себя выдавить.

А Иван Алтынов между тем продолжал – по-прежнему без тени смущения:

– Я должен сейчас отправиться домой. И собираюсь пробыть дома до рассвета. А потом я вернусь сюда, к вам и к Зине. Надеюсь, вернусь не с пустыми руками. И расскажу вам, что я стану делать. А до этого времени я настоятельно прошу вас обоих никуда не уходить дальше собственного двора. От этого будет зависеть ваша жизнь.

Отец Александр снова попробовал что-то промычать, на сей раз – с вопросительной интонацией. И, кажется, Зина поняла его без слов – тут же сказала:

– Я всё вам объясню, папенька, как только переоденусь и умоюсь.

– И я настоятельно рекомендую вам словам Зины поверить, – опять встрял в разговор новый Иван Алтынов. – Заранее предвижу, что рассказ вашей дочери может показаться вам немыслимым, а потому считаю своим долгом вас предупредить: вплоть до моего возвращения вы ни в коем случае не должны пытаться проверить истинность её слов. Идти на Духовской погост сейчас, пока не рассвело, равносильно самоубийству. Да, и вот ещё что. – Купеческий сын вытащил из-за пазухи своего кота и протянул его Зине, которая тут же приняла упитанного зверя на руки. – Пусть Рыжий пока побудет у тебя, Зинуша. Не хочу тащить его сейчас в свой дом.

4

Валерьян Эзопов превозмог себя. Кое-как он поднялся с дивана в гостиной и вышел на освещённое масляными лампами парадное крыльцо дядиного дома, подле которого уже стояла наготове запряжённая парой лошадей коляска. Валерьян не имел намерения ехать к исправнику вместе с Лукьяном Андреевичем Сивцовым, который в эту коляску уже забрался. Нервы Валерьяна и без того были на пределе. Однако он решил, что будет странно и даже подозрительно, если он не выйдет, чтобы дать напутствие дядиному старшему приказчику. В конце концов, в отсутствие Митрофана Кузьмича и его сына именно Валерьян становился главным мужчиной в доме.

– Скажите исправнику, – обратился он к Сивцову, – что Митрофан Кузьмич с Иваном должны были вернуться много часов назад. И что мы с моей матушкой ужасно обеспокоены их отсутствием, потому как…

И тут с Валерьяном случилась по-настоящему страшная вещь: он позабыл, что именно он собирался сказать. Да и какие-либо слова вообще он не мог вспомнить. Так и застыл, осёкшись на середине фразы и глядя в тот конец улицы, где располагался дом священника Тихомирова, а ещё дальше находился Духовской погост. Оттуда катила – не быстро, явно увлекаемая усталой лошадью – одноконная бричка с двумя фонарями по бокам. И хоть светили они отнюдь не ярко, и этого света Валерьяну хватило, чтобы разглядеть того, кто бричкой правил. На козлах сидел, держа в руках вожжи, плечистый детина – его двоюродный брат Иван Алтынов.