Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

– Кого разбудить – Стефанию? – переспросил он.

– Да вы оглохли, что ли? Или шутки со мной шутить задумали. Вы – все?

Вытянутая физиономия пана Гарчинского, только что – покрытая мертвой бледностью, при этих словах стала багрово-красной, как стебель ревеня. И Болеслав Василевский подумал – почти с надеждой: «Вот сейчас его хватит апоплексический удар».

Но кондрашка не хватил пана Войцеха: он сам схватил своего управляющего за ворот сюртука и явно собрался его как следует встряхнуть. Да что там: Болеслав Василевский решил, что хозяин вознамерился разом всю душу из него вытрясти. Но нет: еще недавно, вплоть до нынешнего утра, пан Гарчинский и впрямь отличался аристократическими манерами. И, как видно, некая его часть все-таки напомнила ему об этом. Потому как он отпустил сюртук своего управляющего и сделал шаг назад. А потом проговорил – уже несколько более ровным тоном:

– Я прошу вас пригласить сюда для важного разговора вашу младшую дочь Стефанию.

Так что выходило: никакой ошибки тут нет. Имена дочерей своего управляющего пан Войцех не перепутал.

Ошеломленный, Болеслав Василевский только и мог, что сказать:

– Не угодно ли пройти в мой кабинет? Там вам будет разговаривать не в пример удобнее.

О чем хозяин стал бы разговаривать с его дочерью, еще недавно считавшейся малолетней, управляющий не то, что побоялся спросить – ему не пришло в голову спрашивать об этом. Пан Болеслав трусом не был, вовсе нет! Но одно дело – храбрость перед лицом угрозы естественного, человеческого свойства. И совсем иное – угроза ненормальная, почти потусторонняя, исходившая сейчас от пана Гарчинского, который со всею очевидностью двинулся умом.

– Хорошо, – кивнул пан Войцех – всё-таки смилостивился, – идемте в кабинет.

А потом вдруг лицо его, начавшее было утрачивать свою багровость, вдруг снова потемнело. И он пристально, как-то клейко, поглядел в глаза своему управляющему.

– Или, может, – произнес Гарчинский, которому, как и при первых его словах, снова стал отказывать голос, – вы и сами имеете что-то мне сказать – без вашей дочери? Может быть… – Он прокашлялся, но это не помогло, и закончил фразу он уже почти шепотом: – Может быть, это вы и подучили маленькую мерзавку, что нужно делать?

– Благоволите выбирать выражения, когда говорите о моей семье! – То, как безапелляционно хозяин аттестовал его любимую дочь мерзавкой, настолько возмутило Болеслава Гарчинского, что он даже забыл про свой страх.

И эта его вспышка словно бы успокоила пана Войцеха. Он отклеился взглядом от глаз управляющего и отчетливо выдохнул.

– Прошу меня простить за несдержанность, – сказал он. – Показывайте дорогу в ваш кабинет!

4

Войцех Гарчинский почти стыдился того, что вот так, этаким барином-самодуром, он ворвался в дом своего управляющего. Если бы ни экстраординарные обстоятельства, он бы себе такого не позволил даже по отношению к кому-то без роду и племени – не то, что по отношению к другому дворянину Речи Посполитой. Тем паче – обделенному Фортуной сильнее многих других. Он, Войцех Гарчинский, и без того поступил с Болеславом Василевским как с прихвостнем-слугой, а не как с равным себе, когда в уплату за бесчестье его дочери дал ему денег. Впрочем, деньги-то этот Гарпагон принял. А теперь еще…

Нет, Войцех не мог вообразить, что его управляющий знал об интригах своих дочерей. Сперва – старшая, от которой Войцех, может, и ожидал чего-то в этом роде. Какой-то гнусной, мстительной выходки. Когда Ганна узнала о том, что он задумал жениться на богатой наследнице, то поставила ультиматум. Или он, Войцех, выделяет ей в качестве приданого еще десять тысяч – в дополнение к тем пяти, которые уже получил ее отец, – а также отдает ей Мариуса. Или – она рассказывает родственникам его невесты о том, как он обесчестил шляхетскую дочь и отказался вступить с нею в брак. А теперь у себя в доме воспитывает бастарда.

Ну, а в дополнение Ганна намекнула: у неё имеется на руках нечто, что может не только порушить его планы на выгодный брак, но и отобрать у него всё. Вообще – всё. Но он, Войцех, тогда не придал особого значения её словам. Тем более что она выказала явные признаки благоразумия: согласилась требуемой суммы подождать. Понимала: таких денег у него прямо сейчас в наличии нет. А взять у кого-то в долг или испросить ссуду в банке он сможет лишь тогда, когда о его помолвке с дочкой польского магната будет объявлено официально.

Так что – Войцех не особенно переживал по этому поводу. И понапрасну, как выяснилось. Он-то хотел и вправду уладить это дело мирно: отдать Ганне и требуемые ею деньги, и ребенка. Правда, она тоже должна была в ответ кое-что ему передать: собственноручно подписанное признание в том, что она будто бы солгала относительно отцовства малыша Мариуса, дабы истребовать с пана Гарчинского крупную денежную сумму. А в действительности отцом мальчика был тот самый почтальон – Артемий Соловцов, который так зачастил в последнее время в имение пана Гарчинского. Конечно, его посещения начались уже после появления Мариуса на свет, однако это было совершенно не важно. Куда важнее было другое: Войцеху Гарчинскому давно следовало бы догадаться, что влекут сюда почтальона не только амурные дела. Что он заодно доставляет Василевским разнообразную корреспонденцию.

Но пана Войцеха слишком уж захватили грядущие блистательные перспективы, связанные с женитьбой. Он жаждал снова жить в Варшаве – которую он с великой поспешностью покинул тринадцать лет назад. И никогда, никогда не желал снова возвращаться сюда, на задворки Российской империи, где всё провоняло тяжким крестьянским трудом и неизбывной бедностью! Он до скончания века не хотел больше видеть никого из семейства Василевских. Он рассчитывал, что сумеет продать это имение – всё-таки приносившее какой-никакой доход, так что покупателей он сумел бы найти. И, главное, он питал надежду при помощи денег, которые у него будут, принести пользу своему делу. Ибо оно нуждалось в таких, как он, чтобы воспрянуть от сна, наполовину – смертного, в которое оно впало после 1831 года. Как там написал русский поэт Пушкин:

 
Сбылось – и в день Бородина
Вновь наши вторглись знамена
В проломы падшей вновь Варшавы;
И Польша, как бегущий полк,
Во прах бросает стяг кровавый –
И бунт раздавленный умолк.[29]29
  А.С. Пушкин. «Бородинская годовщина».


[Закрыть]
 

Да, тот бунт русские и вправду раздавили. Хоть и не сразу.

После того, как их несчастливый командующий, фельдмаршал Дибич-Забайкальский, умер от холеры в двух шагах от Варшавы, командование русскими войсками в Польше принял генерал-фельдмаршал Паскевич – везучий, как сам черт. И ему всё шло во благо: и его медлительность, и чуть ли не стариковская осторожность.

Он медлил с переправой через Вислу в районе Осека – посада Сандомирского уезда Радомской губернии. И за время этого промедления генерал Скржинецкий, главнокомандующий польской армией, знавший о планах Паскевича, вернул обратно высланные уже к Осеку войска. Решил сосредоточить свои усилия на обороне Брестского шоссе от русских. И Паскевич с легкостью Вислу форсировал.

Паскевич тянул со штурмом Варшавы – и подошло подкрепление, благодаря которому русские получили почти троекратный перевес над поляками. Так что в итоге Иван Паскевич добавил во всем своим регалиям еще и титул князя Варшавского, а разгромленные поляки – те, кого не убили и не взяли в плен во время двухдневного штурма, – вынуждены были бежать, укрываться среди пруссаков и австрияков. Ну, а генерал Ян Скржинецкий, при котором в начале кампании состоял адъютантом Войцех Гарчинский, тот и вовсе сумел достичь Бельгии и поступить на службу к бельгийскому королю Леопольду Первому.

А вот самому пану Войцеху повезло меньше – или, напротив, больше. Это уж как посмотреть. До столь дальней заграницы добраться ему не удалось, однако же он сумел кружным путем, через Вену, Бухарест и Кишинев, вернуться в Россию. И попасть в свое имение под Минском к концу 1831 года, не вызвав ни у кого вопросов по поводу своего отсутствия. Пан Гарчинский всегда жил анахоретом, с соседями почти не общался, в Минск наезжал крайне редко, и его длительная отлучка чудесным образом осталась незамеченной. Никто не изобличил его как мятежника, он остался на свободе и мог бы со временем встать во главе нового заговора. Более мощного, более подготовленного, куда лучше обеспеченного деньгами – и, уж конечно, более удачного.

И всё должно было сложиться, как нельзя лучше – после его женитьбы, после того, как он лишит Ганну возможности вредить ему. Жаль, правда, было расставаться с малышом Мариусом – пан Войцех привязался к нему сильнее, чем ожидал. Но он рассчитывал: молодая жена обеспечит его законным наследником. А Мариус… Ну, что же, если Ганна не желает оставить бывшего возлюбленного в покое, не забрав при этом своего ребенка – это, вероятно, её природное право. Хотя – по сугубому мнению самого пана Гарчинского – с родным отцом этому ребенку уж точно было бы лучше, чем с матерью и каким-то заскорузлым отчимом.

А теперь – всё могло рухнуть в один миг. И в самом деле – всё, как и грозила ему Ганна. Но источником угрозы оказалась, сколь бы диким это ни выглядело, её взбалмошная младшая сестрица – юная сумасбродка Стефания. Которая накануне прислала ему с горничной конвертик – заклеенный, слава Богу, – с вложенной в него запиской. Пан Войцех сперва решил: записка – любовная. Да и то сказать: он видел, какими взглядами одаривала его младшая дочка управляющего. Так что он был даже слегка польщен, когда эту записку получил. Хотя грядущая женитьба и не оставляла ему места для новых шалостей, пусть бы и невинных.

Пан Гарчинский распечатал конвертик, прочел записку Стефании и приложенный к ней листок из некоего письма – и от подступившего ужаса покачнулся, попытался ухватиться за край стола, но промахнулся и упал прямо на пол. Упал некрасиво, неловко, сильно зашиб локоть и почти лишился чувств.

Хотя последнее, быть может, оказалось и к лучшему. А не то он сразу, не медля ни минуты, вломился бы к Василевским и почти наверняка убил бы их – всех, своими собственными руками. И начал бы даже не с Ганны – с её сестры. После чего ему оставалось бы либо пустить себе пулю в висок, либо пойти на каторгу. А ни того, ни другого пан Гарчинский делать решительно не желал. Так что он, прометавшись всю ночь перед окном, за которым бушевал буран, дождался, когда утром во флигеле зажгли свет. И только после этого ринулся туда.

5

Стефания не спала, когда отец стал стучать в дверь её спальни. Она тоже не сомкнула глаз минувшей ночью – понимала, что она сделала. И почти ужасалась содеянному. Её замысел больше не казался ей таким уж удачным. Не казался игрой – вроде партии в триктрак. Когда она накануне писала ту записку, то смеялась, как сумасшедшая – даже рот себе ладонями зажимала, чтобы никто из домашних этого не услышал. Но теперь охота смеяться у неё пропала. То, что она написала нанимателю своего отца – это вряд ли могло вызвать у кого-то приступ веселости.

Писала она по-русски: как и её сестра, по-польски она могла изъясняться едва-едва. Их мать была русской, вся прислуга в имении была из русских, и даже Болеслав Василевский и Войцех Гарчинский всегда разговаривали между собой на языке ненавистной им обоим Империи.

Милостивый государь! – так начала свое коротенькое письмо Стефания. – Мне известно, какова была Ваша позиция в 1831 году, во время мятежа в Царстве Польском. В доказательство того, что это не пустые слова, прилагаю к моей записке одну страницу из письма, которое написала ваша «хорошая знакомая» из Варшавы. Эту девицу Вы при бегстве своем из Польши бросили столь же бесчестно, сколь бесчестно вы поступили с моею сестрой. Я намерена дать этому письму законный ход. И лишь одно может отвратить меня от моего намерения: вы немедленно разрываете помолвку с вашею нынешней невестой, дочерью князя Радзивилла, после чего по всей форме предлагаете руку мне. Тогда я приостановлю отправку в Санкт-Петербург, в Министерство внутренних дел, основной части письма Вашей прежней пассии. А после нашего с Вами венчания я готова на Ваших глазах это письмо уничтожить. Исполнить мои условия Вам – прямая выгода. Я не требую с Вас денег, подобно моей сестре Ганне (да, да, мне и это тоже известно). И Ваш с Ганной сын Мариус сможет остаться при Вас. А после нашей с Вами свадьбы мы сможем официально усыновить мальчика, буде таково окажется Ваше желание. Жду Вашего ответа до вечера завтрашнего дня. И, ежели ответа я не получу, вечером я отправлю письмо по назначению.

Преданная Вам Стефания Василевская, которая искренне рассчитывает на Ваше благоразумие.

И, когда Стефанию позвал отец, она как с раскаленной сковороды спрыгнула с не разобранной постели, на которой так и пролежала всю ночь одетой.

– Стефания! – прокричал её отец за дверью; голос его звучал словно чужой, такое в нем слышалось напряжение. – Вставай, одевайся и ступай в мой кабинет! Пан Гарчинский имеет к тебе неотложную беседу!

От страха у Стефании свело живот: она мигом поняла, что беседа эта – отнюдь не предложение брака, которого она требовала от пана Войцеха. Ей показалось, что она слышит чей-то смех – что это её собственный смех! Но нет: это всего лишь ветер завывал за окном и дребезжал оконными стеклами, будто изображая глумливое старческое хихиканье.

– Да, папенька, сейчас я выйду! – крикнула она через дверь. – Только умоюсь, причешусь и оденусь. Мне нужно десять минут времени!

Так что отец её, отвернувшись от двери сказал (пану Войцеху) кому-то:

– Через десять минут она придет!

И Стефания, у которой в животе будто совершил кувырок огромный ёж, услышала звуки удаляющихся шагов. Не размышляя – иначе она, быть может, и передумала бы, – девушка выхватила из-под своей перины не надписанный конверт, в который она спрятала похищенное у сестры письмо из Варшавы.

– Надо вернуть его, положить обратно! – произнесла Стефания почти в полный голос.

Но как было теперь это сделать? Её сестра никогда не запирала дверь своей спальни – что правда, то правда. Но секретер-то свой она всегда держала на замке. Тот случай – когда разразилась безобразная сцена по поводу неуместных визитов почтальона – был, пожалуй, единственным исключением. И всё же письмо нужно было возвратить Ганне. Иначе – никак.

Стефания разулась, взяла обе туфли в левую руку, а подмышкой зажала конверт с роковым письмом. И на цыпочках вышла в коридор, тихонечко прикрыв дверь своей комнаты. В коридоре горели лампы, заправленные рапсовым маслом – отец всегда зажигал их, вставая. И по стенам коридора двинулись вместе со Стефанией несколько её теневых двойников – как учуявшие добычу волки.

Спальня старшей сестры находилась через две двери от её собственной: их разделяли небольшая гостиная и комната для рукоделия. Стефания прокралась по коридору, ощущая, как пол холодит ей стопы через чулки – и как холод этот будто пробирается внутрь всего её естества. «Он меня убьет», – думала она, имея в виду, конечно, пана Гарчинского. И такая уверенность была в этой её мысли, что Стефания уже видела себя убитой – в гробу, в платье невесты, которое при жизни ей так и не удалось надеть.

Но и это не было самой ужасной карой, какую мог обрушить на их семейство пан Гарчинский. Он мог вышвырнуть их – выгнать на улицу. И никакие письма в Санкт-Петербург, никакие разбирательства в отношении мятежника уже не изменили бы того факта, что они – все трое – стали бы просить подаяния возле какой-нибудь греческой церкви в Минске. Отец всегда говорил – почти что с осуждением: «Православные подают нищим куда больше, чем это принято у нас, католиков». Так что стоять на паперти они будут именно возле православного храма. А если подавать будут всё-таки плохо – им с Ганной придется торговать собой. Отец, возможно, сперва будет против. Будет грозить, что наложит на себя руки, если они на это пойдут – как он грозил, что застрелится, когда узнал о романе Ганны с хозяином. Но потом смирится. Он всегда смирялся. А вот она, Стефания, была не такой. И смиряться не собиралась.

Она приоткрыла дверь в Ганнину спальню: там было темно. Её старшая сестрица всегда было соней, вставала позже всех. Прежде Стефанию это раздражало, а теперь – составляло единственное спасение. Выходило, что и сонная лень её сестры имела глубокий смысл и важное предназначенье. Всё так же – крадучись – Стефания вошла в сестрину спальню, оставив дверь в коридор приоткрытой, чтобы внутрь попадал свет из коридора. И стала озираться по сторонам.

На сестрин секретер она даже не глядела. Попытайся она его вскрыть, и Ганна, которая спала сейчас, укрывшись с головой пуховым одеялом, наверняка проснулась бы. А тогда – смерть, паперть или публичный дом: вот что ждало Стефанию. Она искала – подходящее место. И обнаружила его быстрее, чем рассчитывала.

6

Болеслав Василевский предложил было хозяину чаю или кофию: он мог бы приготовить их прямо здесь, у себя в кабинете, на специальной маленькой печурке. Но пан Войцех так на него зыркнул, что управляющий тут же примолк – уселся в ожидании за свой стол. Хоть и негоже было бы сидеть в присутствии хозяина, который метался по кабинету, не находя себе места от нетерпения. Однако – стоять Болеславу Василевскому было не на чем: его ноги с каждой секундой ослабевали, обращаясь в подобие конфет из лакричного сока, столь любимых в детстве его дочерьми.

Когда Стефания вошла в кабинет – будто бы слегка запыхавшись, хотя отец не слышал, чтобы она бежала, да и простых шагов её не слышал тоже, – пан Гарчинский повернулся к ней. И синюшная бледность опять залила его лицо.

– Ну, mademoiselle, – проговорил он, – благоволите объяснить, по какому праву вы стали писать мне шантажные письма?

Василевский порадовался, что успел сесть – не то непременно упал бы. А Стефания – та и глазом не моргнула. Она разрумянилась и выглядела почти красавицей – хоть до старшей сестры ей и было далеко.

– Можно мне присесть? – спросила она – но не робко, а явно с деланной робостью.

Но пан Войцех её лицедейства не заметил.

– Садитесь рядом с отцом! – велел он ей, что Стефания тотчас исполнила: придвинула один из стульев поближе к отцовскому письменному столу и присела на самый краешек.

Да и сам пан Гарчинский наконец-то уселся – на банкетку, стоявшую у противоположной стены. С таким расчетом, чтобы видеть одновременно и отца, и дочь, и двери кабинета, которые он перед тем запер изнутри на задвижку. А Болеслав Василевский и пикнуть при виде этого не посмел.

– Итак, – проговорил пан Войцех, – я жду объяснений.

И его управляющему показалось, что хозяин его сейчас вовсе уже не разгневан. Он испуган, почти что в ужасе! Потому-то он и не отослал Болеслава Василевского из комнаты – хоть мог бы это сделать с легкостью! Не из-за того, что не хотел компрометировать его дочь, оставаясь с ней наедине, а по причине своего страха перед его младшей дочерью – отроковицей, едва достигшей пятнадцати лет.

Стефания опустила голову, и лицо её отобразило стыд и раскаяние. Но – это были стыд и раскаяние того же сорта, что и давешняя робость. И по-прежнему пан Войцех не почуял притворства – слишком уж сильный, как видно, его обуял страх. На лице его отобразилось как бы облегчение: он решил, что господин положение сейчас – именно он.

– Хватит молчать, mademoiselle, – произнес пан Гарчинский – уже со своим обычным властным нажимом, – ваш отец и я – мы оба ждем.

Василевский хотел сказать, что он сам и не ведает, чего именно ждет. Однако не рискнул: он еще помнил, каким багровым был давеча лик его хозяина, и как тот ухватил его за ворот сюртука.

– Дело в том, – слабым, дрожащим, не своим голосом выговорила Стефания, – что я не смогла отказать Ганне в её просьбе.

– В какой еще просьбе? – Пан Гарчинский даже подскочил на банкетке.

– Ганна попросила меня ей подыграть. Сказала: если вы будете думать, что вас может ждать нечто похуже, то поторопитесь с деньгами.

Болеслав Василевский не выдержал: вскочил из-за стола, схватил дочь за плечо – заглядывая ей в глаза, так похожие на его собственные.

– Да что вы тут обе затеяли – за моей спиной? – вскричал он.

– Не обе, нет! – И Стефания резко, без всякой прелюдии, зашлась рыданьями – не утратив при этом способности связно говорить; она с детства обладала таким умением. – Она велела мне написать пану Войцеху письмо, и я написала – под её диктовку! А потом вытащила тот конверт из тайника, вынула из него один листок и вложила в конверт – вместе с моей запиской. Мне тот листок она не показала, хоть я и просила её.

– То есть, – голос пана Гарчинского обрел уже почти что властность, – вы не знаете, что было в том письме?

– Откуда мне знать? – Стефания растерла по лицу слезы, и глянула на пана Войцеха с самым, что ни на есть, жалобным выраженьем.

– А что за тайник, в котором Ганна держит этот конверт – из которого она извлекла один лист? Где он?

Стефания вроде как заколебалась, но тут пан Болеслав сделал то, за что он так и не смог себя простить до конца своей жизни.

– Ну, хватит тебе уже её покрывать, – рявкнул он и сжал плечо дочери так сильно, что у той перекосилось лицо – уже от натуральной, а не изображаемой боли. – Если Ганна составила какой-то заговор против пана Гарчинского, то должна за это ответить.

– Тайник – он в её спальне, устроен внутри того ландшафтика в рамке, что висит возле входа. Там сзади бумага чуть надорвана, и Ганна под неё убрала конверт. Сказала: нужно, чтобы он был под рукой. Сегодня вечером она должна встретиться в поле у тракта со своим кавалером – господином Соловцовым, и хочет это письмо ему передать. На хранение – как она сказала.

Когда Стефания назвала почтальона «кавалером» и «господином», пан Гарчинский пренебрежительно хмыкнул. А вытянутое его лицо осветилось радостью – и чем-то еще. Прошла почти неделя после всего, прежде чем Болеслав Василевский уразумел: хозяин его в тот момент испытал азарт, какой возникает у охотника перед самым началом лисьей травли.

7

Ганне снилось, что она бродит по улицам какого-то огромного города – не Минска, и даже не Варшавы, где она была один-единственный раз в жизни, а куда более многолюдного, суматошного и неугомонного. Причем бродила она по нему не в своем нынешнем облике. Она как бы сама сделалась частью этого города: его многоэтажными домами; его улицами, мощеными каким-то темно-серым однородным камнем без видимых стыков и выбоин; его крытыми колясками, которые не были запряжены лошадьми, но при этом возили людей; его подземными мраморными дворцами, прекраснее которых Ганна ничего в своей жизни не видела. Но, будучи частью всего этого, она отчетливо осознавала и свой полный диссонанс с тем, что её окружало. Она была внутри этого – точнее, могла бы внутрь этого попасть, стоило ей того пожелать. Но вместе с тем она состояла в смертельном разладе с этим городом, названия которого она не знала.

И тут кто-то начал звать её. Зов этот звучал в её спальне так непривычно, противно всякому обыкновению, что она поневоле решила: слышит она его во сне, не наяву. Но всё же она разлепила глаза. Её отец, Болеслав Василевский, стоял в застегнутом на все пуговицы сюртуке подле её кровати и повторял беспрерывно:

– Ганна, просыпайся! Просыпайся сейчас же!

Даже во времена своего раннего детства она не помнила случаев, чтобы отец приходил утром будить её. Это делала сперва – няня, потом – горничная. А теперь и вовсе никто не входил к ней в спальню – дожидались, пока она встанет сама. Отец и Стефания всегда завтракали вместе, вдвоем, а Ганна – часа на два позже их, разогретой едой.

– Папенька? – Она посмотрела на своего отца, попыталась поймать его взгляд, но он смотрел не на неё, а куда-то вбок. – Что-то стряслось?

– Пан Гарчинский уезжает. Возле его крыльца стоит карета, и в неё укладывают чемоданы.

– А Мариус? – Ганна спросила это раньше, чем успела подумать, что означает подобная новость: её бывший любовник решил пуститься в бега, не собираясь выполнять выдвинутые ею требования.

– Мне сказали – он уже сидит в карете.

И Ганна – будто её отец и не находился рядом – тут же выскочила из постели, с лихорадочной торопливостью начала одеваться. Странно, но на лице её отца при этом выразилось как бы удовлетворение. Не произнеся больше ни слова, он вышел из её спальни. И только поправил по дороге маленькую картину возле двери – висевшую отчего-то чуть косо.

Кое-как напялив первое, что попалось ей под руку – фланелевое домашнее платье, – и сколов волосы шпильками, Ганна выскочила в коридор и побежала к входным дверям. Она собиралась надеть шубу и шапку, прежде чем выходить из дому, поскольку за единственным в коридоре окном видела продолжавший метаться снег. Однако сквозь это окно она увидела и еще кое-что: карета, о которой говорил её отец, уже не стояла возле крыльца господского дома, а катила по центральной аллее парка к въездным воротам усадьбы. А потому Ганна схватила первое, что попалось ей под руку – бархатный салоп, который она не надевала с осени, но оставила висеть возле двери. И выскочила из дому: без шапки и без перчаток, в домашних туфельках на тонких подошвах, натягивая легкое пальтецо прямо на бегу.

Карета остановилась возле ворот: привратник отпирал на них замок. А за каретной занавеской, в маленьком застекленном оконце, мелькнула рука, державшая тряпичный мячик на веревочке.

«Мариус, – подумала невеста ямщика, – этот негодяй увозит моего сына!»

И в этот момент у неё за спиной распахнулась дверь флигеля. Ганна услышала, как она с размаху ударилась в стену, и почти непроизвольно обернулась на этот звук. В дверях стояла Стефания – с лицом белым, как у фарфоровой куклы.

– Ганна, не ходи туда!.. – произнесла она едва слышным шепотом. – Пожалуйста, не надо.

– И ты с ним заодно – с Войцехом!

Если бы у Ганны была хоть одна лишняя минута, она вернулась бы и влепила бы сестре пощечину, а, может, и не одну. Однако времени у неё не оставалось вовсе. И прямо по глубокому снегу, который тут же мокрым холодом охватил её ноги, она ринулась к карете – дверь которой кто-то распахнул для неё.

Она заскочила внутрь, и сошедший на землю форейтор пана Гарчинского тут же эту дверь за ней захлопнул.

В карете царил сумрак. И несколько мгновений – после снежной белизны снаружи – Ганна почти ничего не видела. Только разноцветные круги вертелись у неё перед глазами. Четверка лошадей резво рванула с места, карета выехала за ворота усадьбы и проехала не меньше четверти версты, прежде чем Ганна поняла: Мариуса в карете нет. Рядом с ней сидел только Войцех. И всё ещё крутил в руке, то отпуская, то подбрасывая, красный тряпичный мячик – её подарок сыну.

– Ну, вот, – проговорил Ганнин бывший любовник и длинным взглядом окинул её с головы до ног, – теперь нам никто не помешает обсудить, каким образом ты собиралась лишить меня всего. Ни твой отец, ни твоя сестрица-сообщница, ни твой так называемый жених. Так и вижу тебя с ним вместе в крестьянской избе, в сарафане и в платке!

Он хохотнул, довольный собой, а Ганна несколько раз удивленно моргнула, пытаясь понять, что означает – сестра-сообщница? Ведь Стефания явно была с ним заодно – не с нею самой. А пан Гарчинский отложил мячик (Ганна тут же схватила его, сжала в кулаке) и вытащил из кармана своей шинели с бобровым воротником сложенные вчетверо листки бумаги. Их невеста ямщика узнала сразу.