Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Лохмача Николай опознал моментально. И это не был Верёвкин Фёдор Степанович.

6

В то самое время, когда Николай Скрябин досматривал свой чудовищный сон, в декабрьской Москве 1939 года тоже кое-что происходило. Около левой части флигеля бывшей городской усадьбы купцов Ухановых на Моховой, 8, остановился чёрный «ЗиС-101». Дверцы его распахнулись, и наружу с большой поспешностью выбрались три человека: двое мужчин, тащивших чемодан и увесистый рюкзак, и девушка, всю поклажу которой составляла большая плетеная корзинка с крышкой. Ни на кого не глядя, они двинулись к арке старинных ворот купеческой усадьбы, наполовину ушедших в землю и заложенных теперь кирпичами.

Возле краснокирпичного арочного полукруга они остановились и несколько секунд озирались по сторонам. Однако в тот морозный день прохожих на Моховой было немного. И те, что шагали по улице, в их сторону не глядели.

А меньше, чем через минуту, и глядеть оказалось не на что. Девушка и её спутники шагнули к арке и – пропали.

[1]Явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем. Евангелие от Луки (1: 51-53).

Глава 28. Кукловод

6 декабря 1939 года. Среда

Подмосковье. Москва

1

– Это Василий Золотарёв, – сказал Скрябин, едва только их броневик остановился. – Я помню его по фото в личном деле.

И краем глаза заметил: Михаил Афанасьевич подрагивающей рукой вытащил из кармана пиджака тёмные очки, которые тут же и надел.

«Уже на полпути в наш мир ему становится хуже!» – с упавшим сердцем подумал Николай. А ещё – пожалел, что они не захватили с собой теплую одежду. Здесь, в отличие от другой Москвы, царила зима.

– А я помню его не только по фото, – проговорил Талызин, поднимаясь со своего места за рычагами управления. – Я встречался с ним прежде, и не раз. Повезло, что мы встретили первым именно его! Василий Петрович был наиболее вменяемым из всей той четверки. Я поговорю с ним!

И он распахнул люк броневика.

– Погодите, Талызин! Мы не знаем...

Скрябин хотел сказать: «Мы не знаем, как обработал его Верёвкин!» И, протянув руку, успел даже схватить Родионова-Талызина за край свитера. Но пальцы Николая соскользнули: бывший генерал-лейтенант уже высунулся наружу.

– Василий, это я, Родионов! – крикнул он. – Подойди, нам нужно поговорить!

И Скрябин увидел сквозь смотровые прорези: Золотарёв действительно шагнул вперёд. Вот только – на втором шаге он выхватил откуда-то из-под тулупа двустволку-обрез. С такими в кино показывали кулаков, паливших в колхозных агитаторов. А в следующий миг раздался сдвоенный звук выстрела.

За сотую долю секунды до этого Николай при помощи своего особого дара попытался выбить обрез из рук лохмача: толкнул укороченный ствол вбок. И не без успеха. Если бы не это, выстрел дуплетом из обреза, с десяти шагов, просто разорвал бы Талызина пополам. Ружье, вылетев из рук Золотарева, описало в воздухе крутую дугу и приземлилось метрах в пяти от стрелка: ухнуло в глубокий сугроб, наметенный возле стены бани. Но – со своим воздействием Скрябин всё-таки опоздал.

Он снова будто увидел кадры из кинофильма. Только – снятые рапидом, замедленные: на бежевом свитере Петра Александровича возникает с левого бока огромное багровое пятно с равными краями, а затем бывший генерал-лейтенант падает, как марионетка с оборванными нитями, обратно в нутро броневика.

Ах, как пожалел Николай, что их бронемашина была только стальной коробкой на колёсах – без всякого вооружения! Что стоило бы дать пулеметную очередь по Василию Золотарёву, который тут же повернулся к ним спиной и бросился бежать! Но, как видно, в другой Москве Талызин снял с боевой машины всё оружие. А, может, те, кто попал на ту сторону с броневиком вместе, успели расстрелять весь боекомплект – потому и погибли. И потом, после перехода, сами демонтировали пулеметы, ставшие бесполезными.

Конечно, в кобуре у Скрябина был «ТТ». Но мысль использовать его пронеслась в голове Николая и пропала. Вскочив на ноги – и треснувшись макушкой о крышу кабины – он сумел подхватить Талызина под мышки до того, как тот рухнул на стальной пол. И тут же его собственный пиджак окрасился кровью.

– Зажмите ему рану! Быстрее! – крикнул Михаил Афанасьевич.

Он явно и сквозь тёмные очки разглядел, что произошло.

Скрябин заозирался, ища хоть что-то подходящее.

– На моём сиденье – подушка... – прохрипел Петр Александрович, который остался в сознании и всё слышал. – Зря, что ли, я её сюда тащил? – И – поразительно дело: он издал короткий смешок, словно жизнь его и не висела на волоске.

Николай схватил с железного сиденья маленькую квадратную подушку, какие называют думками (Талызин явно любил комфорт!), прижал её к ране. И услышал голос Михаила Афанасьевича, который каким-то образом успел уже очутиться рядом и моментально раненого осмотреть:

– У него на спине – выходное отверстие! Нужно зажать и его!

– Навылет – это хорошо... – выдавил Талызин; даже в тусклом свете внутренней фары, что горела рядом с сиденьем водителя, было заметно, как стремительно бледнеет его лицо. – Но нам нужно срочно возвращаться! В меня и прежде стреляли не раз. И я знаю: здесь даже вы, доктор Булгаков, ничем не поможете мне при таком ранении.

Николай ощутил, как по телу Петра Александровича пробежала дрожь. То ли произнесение такого количества слов забрало у него все остававшиеся силы, то ли – уже подступала агония.

– Там, в другой Москве, вы знаете кого-то ещё, к кому вы сможете обратиться за помощью? – спросил Булгаков; он шарил руками вокруг себя – явно хотел найти, чем зажать рану на спине Талызина; ничего не находил, и Скрябин протянул ему свой носовой платок.

– Другая Москва сама меня излечит, – выдавил Петр Александрович, и на губах у него Скрябин увидел кровавую пену. – Как она и вас излечила, доктор Булгаков.

– Но я не знаю, как этой махиной управлять... – Николай едва смог это выговорить, так вдруг пересохло у него во рту; его прошиб пот, хоть из распахнутого люка на него волнами накатывал морозный воздух.

И тут Михаил Афанасьевич Булгаков в очередной раз удивил старшего лейтенанта госбезопасности.

– Я знаю, – сказал он. – Во время Гражданской войны я на таком ездил. Сам не управлял, но понимаю принцип. А сейчас главное – сдать назад. С этим я справлюсь. Ну, а в другой Москве, Бог даст, меня подменит Петр Александрович.

И Николай наконец-то смог перевести дух. Лишь теперь понял, что почти забыл дышать.

– Хорошо, – кивнул он, а потом обратился к Талызину – надеясь, что тот всё ещё слышит его: – Вы вернетесь с Михаилом Афанасьевичем, а я останусь здесь. Мне нужно всё закончить.

2

Петр Талызин даже не пытался его отговорить – убедить вернуться с ними в другую Москву. Как видно, сил на это у него уже не осталось. Он только кивнул, когда Скрябин сказал, что остается.

Иное дело – Михаил Афанасьевич.

– У этого Золотарёва могло остаться и другое оружие, – выговорил он, вслепую зажимая рану на спине Талызина носовым платком, который уже стал красным, как мулета тореадора. – И где-то неподалеку наверняка прячется Комаров, не забывайте! Я хочу сказать: тот, второй, кто Комаровым одержим.

И тут Петр Александрович всё-таки подал голос. Однако врача своего не поддержал.

– Его поблизости нет, – полушепотом выговорил он. – Я бы почувствовал, если бы он был рядом. Всегда ощущал его присутствие – после того как он меня... – Он помялся, подбирая подходящее слово, и закончил: ...загипнотизировал.

И Николай, невзирая на кровавый ужас происходящего, чуть было не рассмеялся. Ему мгновенно вспомнились строки из романа Михаила Афанасьевича – так ясно, будто он снова увидел их в виде машинописных строк на листе белой бумаги, как на телеграфной ленте: «УМОЛЯЮ ВЕРИТЬ БРОШЕН ЯЛТУ ГИПНОЗОМ ВОЛАНДА...»

Но, пожалуй, засмейся он – и Михаил Афанасьевич решил бы: ему самому срочно требуется медицинская помощь. И Скрябин просто сказал:

– Выходит, и от гипноза бывает прок.

А затем, как мог – осторожно, опустил Талызина на пол: уложил на правый бок. И он уже сам прижал к ране, что находилась у него в левом подреберье, набрякшую кровью подушку-думку. А Михаил Афанасьевич, отчаявшись прижимать к выходному отверстию платок, вернул его Скрябину. И быстро пересел на железное сиденье водителя.

– Если вы всё решили, тогда поспешите, Николай! – сказал он. – И вот что помните: Комаров всегда верил в свою счастливую звезду. И потому был бесстрашен. Даже удаль у него какая-то была... И я, по-моему, говорил уже: ему нравились недостроенные дома, сараи, брошенные бани. Он часто в них оставлял тела своих жертв. А порой и сам оставался там ночевать, как потом выяснилось. И он был в каком-то смысле коллекционер. Говорил на процессе, что хотел бы убить попа или цыганку – просто так, лишь для того, чтобы они были в его послужном списке. Ах, да! Он, к тому же, присловья всякие идиотские любил: «Раз и квас», «Хрен его знает...»

– А ещё, – подхватил Николай, – частенько говаривал: «Кому повезёт, у того и петух снесёт!» Спасибо вам! И я в самом деле должен поспешить.

3

Хотя бы в одном Скрябину повезло: их бронемашина стояла так, что, выскочив из неё, он сразу же смог укрыться за глухой стеной бани. И видел, как воздушная полынья затянулась, едва только бронеавтомобиль задним ходом выехал из неё.

«Господи, хоть бы это подействовало!» – мысленно взмолился Скрябин. Он просил за них обоих: и за Михаила Булгакова, и за Петра Талызина, которого он всего несколько дней назад считал капитаном госбезопасности Родионовым.

Николай не знал, имелось ли у Василия Золотарёва другое оружие. И не был уверен, что ощущения не обманули Петра Талызина. Что Федора Верёвкина действительно нет сейчас на бокиевской даче. Но – путей отступления у старшего лейтенанта госбезопасности всё равно не осталось. А если бы они и оставались, не стал бы он ими пользоваться. Слишком далеко всё зашло.

Он ясно понимал: как бы ни повернулись события дальше, дело креста и ключа поставило крест на его карьере в проекте «Ярополк». Да, он рассчитывал, что Валентину Сергеевичу удастся очиститься от возведенной на него напраслины. Но вот насчёт самого себя он отнюдь не был уверен. И уповал только, что его неизбежная опала не скажется на его отце.

Впрочем, кого он пытался обмануть? Не возникало сомнений: только лишь опалой и крахом карьеры для него эта история не закончится. А хуже всего было то, что, попав под удар, он потянет за собой всех, кто оказался с ним рядом: Лару, Мишку, Самсона... И вот этого он никак не мог допустить.

Проваливаясь в глубокий снег, который тут же набился ему в ботинки, Николай подобрался к сугробу, в который провалился обрез Василия Золотарёва. И выудил из рыхлого снега кулацкое ружьё. Для чего оно – разряженное – могло ему понадобиться, он и сам не знал. Но прятать его было удобно, и он сунул его под пиджак, за брючный ремень. И только после этого подобрался к углу бани и выглянул из-за него.

4

Берия уже понимал: операция, в ходе которой он должен был триумфально захватить и Николая Скрябина, и палача-имитатора, наделавшего столько шуму, провалилась. И самым оскорбительным было то, что Лаврентия Павловича обвел вокруг пальца даже не сам Скрябин, а его девка – Рязанцева Лариса, которую он, нарком Берия, счел дурой. Но теперь он этой Ларисой даже восхищался в глубине души! А, главное, ему очень хотелось познакомиться с ней поближе. Такие женщины: своевольные, с перчинкой – нравились ему больше всего. Он даже запросил в отделе кадров личное дело Рязанцевой, и огорчился, что в нем не оказалось фотографии: девицу приняли на службу всего несколько дней назад и оформляли ускоренным порядком.

Однако то, что на Моховой, 13, не появился ни Скрябин, ни главный подозреваемый по делу креста и ключа, оказалось не последней за день скверной новостью. Только что секретарь сообщил ему по внутреннему телефону: на Богородском кладбище, что в Черкизове, кто-то совершил политическую диверсию. Мало кому было известно, что памятный крест с места убийства великого князя Сергея Александровича перенесли в своё время из Кремля именно на Богородское. А сегодня утром этот крест кто-то выворотил из земли и умыкнул! Увез на грузовике-полуторке, судя по оттискам шин, что обнаружились рядом. Главное же: никто ничего при этом не заметил! Не удалось найти ни одного свидетеля этого безобразного происшествия.

Берия содрогался при мысли, что будет, если какая-нибудь контрреволюционная сволочь попробует водрузить этот крест на прежнее место. Ну, пусть не на прежнее: Кремль-то охраняется получше всяких там некрополей! Но, даже если его установят в какой-то другой части Москвы – к примеру, в день юбилея Хозяина...

Нет, о такой возможности Лаврентий Павлович точно не желал думать. Хватало ему и других забот. Вот, скажем, как он должен был восстанавливать работу объекта в Зубалове? Ведь именно такое поручение дал ему сегодня товарищ Сталин. Но сам-то он долго и тщательно подбирал участников для своего эксперимента: тех, кто по официальной версии был казнен или пропал без вести!

Впрочем, решил Лаврентий Павлович, раз уж не удалось реализовать план по уничтожению Скрябина и того, кому он якобы назначил встречу, нужно пересмотреть подход. Следует захватить живыми Скрябина, его группу и всех, кто причастен к делу креста и ключа. С них-то и начнётся возрождение «зубаловского эксперимента».

5

Николай Скрябин внезапно перестал ощущать холод. Напротив, его будто обдало волной горячего воздуха, как если бы баню, за стеной которой он укрывался, жарко натопили. Он увидел: на белом снегу, что покрывал внутренний двор дачи, был аккуратно, геометрически безупречно, обозначен символ. Если бы Николай не знал, что это такое, то решил бы, пожалуй: кто-то просто прокопал в снегу неглубокие пересекающиеся траншеи. Или начал создавать подобие снежного лабиринта. Размеры знака вполне позволяли такое предположить: метров пять-шесть в длину и не менее трех метров в ширину. И – да: это был пресловутый полуторный крест. Увеличенная копия того, что имелся на гербах Озеровых и Топинских.

Впрочем, нет: это был именно «крест Озерова». Нижнюю перекладину «обломили» справа, а не слева. И в центре этого креста – там, где целая короткая перекладина пересекалась с длинной – стоял давешний лохмач: Василий Золотарёв. И глядел на тот угол бани, за которым укрывался Николай.

(Ждёт чего-то? Выманивает меня?)

Тулуп на Василии Петровиче был распахнут, и оружия под ним вроде бы не просматривались. Однако руки Золотарёв держал в карманах. Таких глубоких, что там и парочка гранат поместилась бы – не только пистолет.

(А если Верёвкин всё-таки здесь, то он и со снайперской винтовкой может где-нибудь засесть...)

Николай извлёк «ТТ» из наплечной кобуры, что носил под пиджаком. Со своей позиции он мог одним выстрелом Золотарёва снять. Но тот словно бы только этого и ждал. То ли Верёвкин запрограммировал его на самоуничтожение, то ли он внутри этого знака считал себя неуязвимым.

(А, может, это и вправду так...)

– Василий Петрович! – Скрябин сделал шаг назад – отступил к двери бани, которая, как он заметил, была слегка приоткрыта. – Моя фамилия Скрябин! Я состою в проекте «Ярополк», как и вы когда-то. Давайте поговорим!

Ещё шаг – и Николай толкнул дверь, которая совершенно бесшумно отворилась внутрь. В сельской местности, где дворники снег не расчищают, почти все двери делают такими. Иначе пришлось бы куковать в доме до весны, пока не растает выросший за дверью сугроб. Скрябин переступил порог, но дверь за собой закрывать не стал. Так что отлично услышал, как Золотарёв ему ответил:

– Я готов! Выходите – поговорим. Оружия у меня больше нет.

(Да ведь врёт – по голосу понятно!)

– Зато у меня – есть!

Пыльное оконце, имевшееся в предбаннике, выходило как раз на двор с прокопанным крестом. И Николай, ударив по стеклу рукоятью пистолета, в один миг его выбил. И прицелился в Золотарёва. Сам он при этом оставался в тени; однако, окажись у Василия Петровича вооруженный сообщник, он мог бы подстрелить Скрябина так легко, как если бы тот был чайкой с занавеса Художественного театра.

Василий Петрович издал смешок.

– Ну, если бы вы собирались меня убить, то сразу нажали бы на курок. Но вам, сдаётся мне, хочется меня о многом расспросить. Задавайте ваши вопросы – я отвечу.

И Скрябин внезапно понял: вопросов у него столько, что он понятия не имеет, с какого именно начать. А потому спросил первое, что пришло на язык:

– Для чего вы стреляли в Та... В Сергея Родионова?

Лицо Золотарёва сделалось серьёзным.

– Этому субъекту нельзя верить! Да вы и сами должны это понимать. То, как он вас привёл сюда – я ведь знаю: вы перемещались по другой стороне... Так вот, ему на той стороне хорошо и комфортно. А вот что станется с вами, если вы пробудете там долго? Возможно, вы не в курсе...

– Хватит, Василий Петрович! – Николай даже поморщился от досады. – Я знаю, что моя судьба вас не волнует. И вы знаете, что я это знаю.

Золотарёв вздохнул. И даже слегка потупился.

– Ладно. Ваша правда. Я выстрелил в него, чтобы он отправился обратно. Я знаю про эффект мёртвой воды. Но – вы-то обычный. И я вам ничего плохого не сделаю.

– Где ваш сообщник? – быстро спросил Николай.

– Кто-кто? – Непонимание в голосе Золотарёва даже не казалось наигранным.

(Гипноз Верёвкина? Ничего не помнит?..)

– Где сейчас ваш бывший коллега по «Ярополку»: Верёвкин Фёдор Степанович?

– А, Федя! – Золотарёв широко улыбнулся. – Ну, какой же он мне сообщник? Он в данный момент, пожалуй – мой пациент. Вы же наверняка изучали моё личное дело? И, стало быть, вам известно, каким даром я обладаю. Ну, так вот: Федя у меня сейчас вроде как – на обследовании. Я изучаю, каких паразитов он подцепил. И, прошу заметить, обоснованно рассчитываю на его благодарность.

Однако Скрябин заметил другую вещь. На снегу серые валенки Золотарева отлично выделялись. И, хоть были они просто на резиновых подошвах, без галош, ни одного комочка снега к ним не прилипло. Они выглядели такими сухими и чистыми, словно никто в них даже из дому не выходил. И эта неестественная чистота тут же Николаю кое-что напомнила.

«Кол, на который насадили Топинского – он казался таким же до невозможности чистым... Его словно обработали каким-то влагоотталкивающим средством...»

А Золотарёв продолжал говорить, улыбаясь:

– Когда-то у меня был другой похожий пациент – Антоша Топинский. Но он-то просто свою работу выполнял: умышленно впускал в себя паразитов, чтобы потом на нем испытывали методы лечения. Но с последним его недугом лечение вышло избыточным. Благодаря лично вам, как я понимаю. От одержимости Фурфуром он избавился, но – пострадал в другом смысле.

«Интересно, – почти машинально подумал Николай, – кто рассказал ему про мою встречу с Топинским?» Уж конечно, на деле его иное интересовало. И он спросил:

– Почему Верёвкин убил Топинского? Алкахест в его крови кончился, и Антон Петрович стал бесполезен и опасен? Или просто не нашлось к сроку подходящей жертвы для Глебовской улицы?

Николай не ожидал, что и на этот вопрос Василий Петрович ему ответит. Однако тот произнёс, вроде бы даже – с охотой:

– Федя опасался, что Топинский лишит его силы своим присутствием. Считал, что приобретённые им особые дарования могут из-за Антоши... – Золотарёв издал звук «п-ф-ф!» и вскинул при этом обе руки, изобразив, как от пальцев его что-то разлетается в стороны; лишь после этого закончил фразу: – ...могут испариться!

Скрябина поразило даже не это откровение. Что-то подобное можно было предположить. Верёвкин приобретал свои невероятные способности, ассимилируя частички неупокоенных душ тех несчастных, чьи казни он имитировал. А Топинский – с его даром – вполне мог забрать эти частички себе. Вольно или невольно. И Верёвкин понятия не имел, не уйдут ли с ними вместе и его новые силы, добытые такими трудами.

Нет, Николая поразило то, как выглядели кисти рук Василия Золотарёва. Вскинув их в своём клоунском жесте, он впервые вытащил их с карманов тулупа. Всего на пару секунд, потом опять их спрятал. Но этих секунд Скрябину хватило, чтобы разглядеть: ладони Василия Петровича с обеих сторон покрывали длинные, не вполне зажившие царапины. Как если бы он дрался с котом.

«Кусты боярышника! – понял Николай с абсолютной, непреложной ясностью. – На склоне Комаровского оврага. И они были изломаны в хлам рядом с телом Озерова. А этот оказался без перчаток, как и теперь...»

– Родионов знал о вас. – На сей раз Скрябин сразу назвал прежнюю фамилию своего знакомца. – Потому и вписал в свой дневник фразу про «Зубалово-4». Хотел, чтобы вас там обнаружили. А вы знали, что он этого хотел, потому и выстрелили в него. Я только одного не понимаю: почему он прямо не сказал мне, что это вы всех дергали за ниточки? Что Верёвкина вы использовали втёмную, хотя он считал, что сам вас использует? Почему Родионов молчал об этом?

Улыбка сползла наконец-то с губ человека в тулупе. Он слегка подался назад. Опустил глаза.

(Будет отрицать? Поднимает меня на смех?)

Секунд пять Золотарёв молчал, и Николай сжал левой рукой запястье правой – в которой был пистолет. Но, наконец, Василий Петрович произнес:

– Федя Верёвкин с ним поработал. Вы могли бы и сами догадаться. Но про меня вы не должны были узнать. И теперь, боюсь, вы не оставили мне выбора.

6

Скрябин собрался нажать на курок: у него, похоже, выбора тоже не оставалось. Однако он ещё не всё узнал. Ему было мало. Его любопытству всегда и всего было мало.

– И что вы со мной сделаете? – спросил он. – Попробуете и меня застрелить? Убедите Верёвкина, что ему нужно и со мной разобраться, а не то он лишится своей силы? А тело, по-видимому, сбросите в коллектор, где его и через сто лет не найдут. Вы ведь – бывший сотрудник Мосводоканала. Я всё гадал: почему вы устроились на такую неароматную работенку? А вот теперь понимаю: планы коммуникаций. И по Москве, и по Московской области. Возможно, планы всех туннелей метрополитена – тоже! Включая и служебные, и «Метро-2». Так вы подбирались ко всем местам казней, которые организовывал Верёвкин? Подземными ходами?

Василий Петрович молчал всё то время, пока Скрябин излагал свою теорию. Потом проговорил – на удивление спокойно:

– Про схемы подземных коммуникаций вы всё верно угадали. Хотя, конечно, насчет «Метро-2» я даже не пытался ничего выяснить – бессмысленно. Жаль, только, всё это переплетение от городов не отдаляется. Здесь, в деревне Кучино, под землёй ничего не прокладывали. А вот Зубалов, миллионер-нефтепромышленник, кое-что под своей усадьбой прокопал. Так что выбираться оттуда мне особого труда не составляло.

И эта спокойная откровенность Василия Золотарёва напугала Николая уже не на шутку. Так мог откровенничать лишь тот, кто твёрдо уверен: его собеседник не сможет передать его слова никому. Надо было немедленно принимать меры, но стрелять в бывшего работника Мосводоканала Скрябину по-прежнему не хотелось. Он окинул молниеносным взглядом предбанник – выискивая, что можно использовать. И чуть не ахнул от удивления. Хотя, собственно, чего уж было ахать? Ведь Михаил Афанасьевич предупреждал: шаболовский душегуб когда-то очень любил заброшенные бани.

На маленькой полочке, прямо возле своего правого плеча, Николай увидел выложенные рядком предметы. Он не заметил их сразу лишь потому, что всё его внимание оттянул на себя лохмач. Здесь лежали: изгвазданный кровью велосипедный звонок; очки с толстенными стёклами, в проволочной оправе, наверняка – принадлежавшие прежде Антону Топинскому; аккуратно отрезанный кусок бельевой веревки – с Каляевской улицы, надо думать; клочок пестрой ткани, выглядевший так, будто его оторвали от перекрученного при стирке женского платья, да таким и высушили (наверняка – трофей из Маринкиной башни); узкий осколок оконного стекла, со следами замазки по краю – тотчас напомнивший Николаю фотоснимок, сделанный в Морозовской детской больнице.

Но Скрябин не успел решить, как ему распорядиться этим собранием улик. До него донесся приближающийся звук: урчание автомобильного мотора. Николай снова поглядел в окно: Золотарёв вскинул голову – явно прислушивался. А через пару мгновений в распахнутые дачные ворота, створки которых Скрябину были видны, въехал грузовичок-полуторка. В кузове его что-то погромыхивало, передвигаясь с места на место при движении по снежным ухабам. Однако разглядеть за бортиками громыхавший предмет было невозможно.