Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

20 июля 1939 года. Четверг

Москва

1

Валерьян Ильич еще не завершил полностью свой рассказ. Но, по мнению Самсона, картина уже вырисовывалась ясная: бывший любовник завез Ганну в чисто поле и вышвырнул из кареты – оставил замерзать. Так что Давыденко перебил рассказчика – спросил:

– А откуда вы столько знаете о тех событиях? Наверное, Хомяков рассказал всё-таки вашему отцу о Василевских?

– Да нет, Платон Александрович Хомяков о частной жизни своей будущей жены предпочитал не распространяться.

– Будущей жены?

– Ну да, он сочетался браком со Стефанией Василевской вскоре того, как призрак Ганны был заключен под стражу. Ганнина сестра приняла православие и стала Степанидой. А после её смерти – лет тридцать тому назад – её сын разыскал меня в Рязанской губернии. К тому времени и отца моего уже не было на свете, и господина Хомякова. И, согласно завещанию своей матери, Иван Платонович Хомяков передал мне её дневники. А также всю её переписку с будущим мужем. Там же оказалась и фотография моего батюшки. Госпожа Хомякова никак не объяснила такое свое распоряжение, но, я думаю – она желала, чтобы я был в курсе дела. На всякий случай.

– Ну, а бывший любовник Ганны – этот пан Гарчинский? С ним-то она не пыталась расправиться?

– Похоже, что нет. Ганна явно осознавала – даже в своем посмертном существовании: случись что с Войцехом Гарчинским, и её сын останется круглым сиротой. Кто стал бы тогда заботиться о нем? На своих отца и сестру Ганна уж точно не рассчитывала. Так что ей пришлось довольствоваться…

Валерьян Ильич не договорил: внизу, на вахтерском столике, заверещал телефон. И оба собеседника от неожиданности даже вздрогнули. Вахтер пробормотал: «Прошу меня извинить», и заспешил по лестнице вниз.

А Самсон поднялся наконец-то на ноги. Одеревенение в мышцах у него прошло, но зато начала зверски чесаться шея – в том месте, где к ней прилеплялась неведомая пиявка. Он слышал, как Валерьян Ильич переспрашивает у кого-то по телефону – почти срываясь на крик:

– Когда это произошло? И где он теперь?

«Наверняка что-то стряслось с нашим Назарьевым», – тотчас подумал, как о непреложном факте, Давыденко. Он стал спускаться к вахтерскому столику и приостановился на лестнице лишь один раз – услышав, как Валерьян Ильич сказал:

– Спасибо вам, Валентин Сергеевич.

А вот это уж и впрямь было неожиданно! Старику-вахтеру явно позвонил руководитель проекта «Ярополк» – который, выходит, знал о его родстве с Андреем Назарьевым.

Старик повесил трубку, поглядел на Давыденко, и лицо его показалось Самсону почти таким же зеленым, как стекло духовской бутылки.

– Мой сын ранен, – произнес вахтер совершенно ровным, тихим голосом, – получил пулю в результате какого-то нелепого несчастного случая. И его не стали перевозить – оборудовали для него палату прямо у вас, на Лубянке.

«Скверно-то как! – подумал Самсон. – Раз уж не стали перевозить – стало быть, опасались, что не довезут до больницы живым».

А старик продолжал:

– Мне сказали: за мной сейчас пришлют машину и отвезут к нему. – И тут он впервые вскинул на Самсона глаза – с непролитыми слезами в уголках: – Могу я попросить вас, Самсон Иванович, подменить меня на вахте и подежурить? Мне больше попросить некого, а делать вам ничего не нужно: просто сидеть за столом. Если же вдруг зазвонит телефон, можете сказать, что вы – сантехник, и я вызвал вас, потому что в уборной прорвало трубу. И что я сейчас там – помогаю вашему напарнику. Простите, что взваливаю это на вас…

– Да бросьте вы! Уж с охраной пустого здания театра я как-нибудь, да справлюсь! Но неужто вы так и не спросите, как я тут оказался? А главное – почему я оказался тут? Ведь Таня, как я понял, рассказала вам, откуда я – из какого ведомства. Вам не любопытно разве, что за дела меня сюда привели?

– Ни боже мой! – Вахтер даже руки вскинул – будто защищаясь. – Не желаю ничего знать о ваших делах! А если кто-то станет меня вдруг расспрашивать, то вас я не видел с момента вашего последнего свидания с Танечкой.

При слове последнего Самсон поневоле закручинился. Но не распускать же ему было нюни перед вахтером? И он сказал:

– Ладно, поезжайте спокойно. Только позвоните мне утром – скажите, сколько я еще должен буду оставаться на посту.

Вахтер заверил его, что так и сделает.

Через четверть часа к зданию на улице Вахтангова подкатила черная «эмка» и увезла Валерьяна Ильича в ночь. А Давыденко уселся за его стол и без колебаний набрал домашний номер Николая Скрябина.

2

Лариса Рязанцева разглядывала предмет, который Николай Скрябин в половине восьмого утра принес ей прямо на квартиру – она даже не думала, что он поднимается с постели так рано! Вещица эта лежала в литровой стеклянной банке, и на банку была наверчена жестяная крышка для консервирования. Так что девушка должна была рассматривать артефакт, к нему не притрагиваясь. Они со Скрябиным сидели за круглым обеденным столом в её комнате, и Николай с видимым удовольствием пил только что заваренный Ларой чай.

– Что это такое? – Девушка встряхнула банку, и лежавший в ней предмет металлически зазвенел о стекло.

– Пока не знаю. – Скрябин вздохнул, с силой потер ладонями лицо и глаза, и Лара поняла: это он сегодня не встал рано – он вообще не ложился спать! – Но я очень рассчитываю, что ты это выяснишь. Я позвоню Библиотеку Ленина, начальнику твоего отдела, и предупрежу, что сегодня ты будешь заниматься специальными изысканиями по заданию НКВД.

– Я и так могла бы ими заниматься – я же не на выдаче книг работаю.

– Ты не поняла, – сказал Николай. – Сегодня ты в Ленинку вообще не пойдешь. Будешь работать у меня дома – с книгами из моей личной библиотеки.

И Лара не смогла сдержать радостный возглас. Эти книги – которые Николай получил в наследство от своей загадочной бабушки – давно уже составляли предмет её вожделения. Старший лейтенант госбезопасности держал их в особом шкафу с непрозрачными дверцами, который запирался каким-то секретным замком. И пару раз этот шкаф Скрябин для Лары отпирал – показывал ей раритеты из своей коллекции, вроде трактата «Об оккультной философии» Агриппы Неттесгеймского или «Псевдомонархии демонов» Иоганна Вира.

Ценность этих книг – и их денежную стоимость тоже! – Лара вполне осознавала. Быть может, даже лучше, чем сам Николай. А потому ни разу не решилась попросить у него хоть что-то из этих книг на вынос – для изучения дома. Не рискнула бы она держать подобные книги у себя в коммуналке! Пропажа их – да и просто знакомство неподходящих людей с их содержанием – чреваты были бы такими бедами, какие она и представлять себе не хотела.

– Я должна буду поискать в твоих книгах изображение или описание этой вещи? – спросила Лара и ещё раз встряхнула банку.

Николай кивнул:

– Да, но не только это. Вот здесь, – он протянул ей через стол сложенный листок линованной бумаги, – я записал приметы существа, от которого я эту вещицу получил. Ну, условно говоря – получил. Я должен узнать, кто это был.

Вот тут Лара удивилась уже всерьез.

– Ты видел сверхъестественный объект и не смог его идентифицировать? Ты – не смог?

– Я думаю, – сказал Николай, – эта сущность по какой-то причине претерпела трансформацию – стала чем-то вроде инфернального гибрида.

Лара не утерпела: тотчас листок развернула – прочла, что там было написано. После чего подняла стеклянную банку и еще раз оглядела её содержимое.

Внутри лежал небольшой предмет – изготовленный из меди, судя по зеленой патине, покрывавшей его. Походил он то ли на свисток, то ли на уменьшенную в несколько раз копию дудочки Гамельнского крысолова.

3

В здании НКВД всегда имелся великолепно оборудованный медпункт. Однако сейчас его преобразовали в самую настоящую больничную палату. Именно такое впечатление возникло у Скрябина и Кедрова, когда они заглянули внутрь, чуть приоткрыв дверь. Андрей Назарьев лежал на кровати, укрытый одеялом по пояс. Грудь его крест-накрест пересекали бинты, веки его были смежены, рот – слегка приоткрыт. Он тяжело, с заметным усилием, дышал. В вену на локтевом сгибе его левой руки уходила игла капельницы, резиновая трубка которой тонкой змейкой поднималась к перевернутому стеклянному сосуду на высокой металлической стойке, наполненному каким-то бесцветным содержимым. Справа от пациента пологим холмом приподнималась наполовину сдутая кислородная подушка, в данный момент не используемая. А рядом с кроватью раненого сидел на табурете, согнув спину, пожилой седовласый мужчина.

Старик повернул голову на скрип приоткрываемой двери, и Скрябин тотчас узнал его: это был вахтер из театра Вахтангова. А еще – отец Андрея Валерьяновича Назарьева! Николай даже удивился, что при первой встрече со стариком не обратил внимания на его сходство с сотрудником проекта «Ярополк»: узкое хрящеватое лицо Валерьяна Ильича тоже наводило на мысль о дьячках-расстригах. Но Скрябина сбило с толку, что в документах вахтера значилась другая фамилия: Шевцов.

Тот поймал пристальный взгляд Николая, со вздохом поднялся со своего табурета и вышел из импровизированной палаты в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– Я должен вам всё объяснить, – повернулся он к Скрябину. – Обещал вашему руководителю – Валентину Сергеевичу. Он ведь не обязан был пускать меня сюда. А сам Андрюша не смог бы меня позвать: он без сознания, и неизвестно, очнется ли.

– Мне очень жаль, что с Андреем Валерьяновичем такое случилось, – сказал Николай. – Но сейчас пойдемте в мой кабинет – вам и вправду нужно многое объяснить.

Ночью Самсон уже пересказал ему по телефону всё то, что поведал старик о Ганне Василевской. И даже зачитал вслух страницу из пропавшего письма. А Николай потом не смог уснуть до самого утра: думал о Ганне – жалел её, ничего не мог с собой поделать. Однако сейчас он хотел всё услышать из первых уст.

4

– Моя мать тоже была из дворянского рода, – проговорил вахтер, – но Шевцовых – куда больше, чем Назарьевых. Так что с Андрюшей никто бы не догадался меня связать. Хотя – Валентин Сергеевич откуда-то про меня узнал…

То, что руководитель проекта «Ярополк» много чего знал и далеко не всеми своими знаниями делился с подчиненными, Скрябину было хорошо известно. Они втроем – Скрябин, Кедров и бывший Назарьев – расположились в кабинете Николая. А над их головами – в «библиотеке» – теперь царила тишина.

Скрябин достал из письменного стола черную кожаную папку и вытащил из неё фотографию мужчины в статском мундире.

– Это ваш отец?

Валерьян Ильич нисколько не удивился ни дагерротипу, ни появлению папки, из которой старший лейтенант госбезопасности карточку извлек.

– Да, – кивнул старик, – это Илья Степанович Назарьев, мой давно почивший батюшка. Он был духовидцем и последователем Эммануила Сведенборга. Вы знаете, кто это такой?

Миша обиженно хмыкнул, а Скрябин нетерпеливо взмахнул рукой:

– Знаем, знаем! Продолжайте, пожалуйста!

– Думаю, эта карточка случайно затесалась между письмами – когда я отдавал папку инженеру Хомякову.

Миша Кедров при этих словах старика издал горлом звук, смахивавший то ли имитацию карканья ворона, то ли на изумленное «Как?» А вот Николая заявление вахтера ничуть не удивило.

– Это с вами Сергей Иванович Хомяков виделся в ночь своей гибели? – спросил он.

– Точно так. Но папку эту я отдал ему еще раньше.

И он спокойно, как о чем-то самом обыденном, стал рассказывать – о Платоне Александровиче Хомякове, председателе судебной палаты, который в свое время решил не давать ход злосчастному делу о гибели девицы Василевской; о последней воле госпожи Хомяковой; и о своем сыне Андрее, который с детства о черной кожаной папке знал. Но даже после белорусских событий – превращения директора льнокомбината в ледяную глыбу – не передал её в «Ярополк».

– Не решился Андрюша приобщить её к делу, – говорил старик. – Опасался серьезных неприятностей – и для меня, и для себя самого. Если бы выяснилось, что наша семья изначально владела важной тайной, но молчала об этом… Ну, вы сами понимаете…

Скрябин и Кедров почти синхронно кивнули: они оба понимали. И вахтер продолжил свой рассказ.

Андрей Назарьев только тогда понял, какая опасность может грозить потомкам всех без исключения фигурантов «дела ямщика», когда узнал о гибели завмага Уварова. И – да: он узнал об этом раньше всех других участников проекта «Ярополк», но и этой информации хода не дал. Почему? Валерьян Ильич считал: его сын запутался. Но Скрябин, услышав про это, подумал другое: Андрей Назарьев изначально не хотел верить в то, что смерти Семена Ивановича Соловцова и Константина Александровича Уварова между собой как-то связаны. Ему проще было ни во что не верить. Потому-то в Белоруссии он и вцепился в ту информацию о цистерне с жидким азотом. Никому из его следственной группы даже не пришлось химичить: Андрей Валерьянович был сам обманываться рад.

Но всё-таки после гибели Уварова, родного внука того почтмейстера, который отправил когда-то Артемия Соловцова на почту с пакетом, Андрей Назарьев разыскал инженера Хомякова – внука судейского чиновника. И выяснил, что тому с детства была известна легенда, бытовавшая в Минской губернии: о погибшей от мороза девице, которая стала призраком и решила страшно отомстить своим обидчикам и их потомкам. Однако Сергей Иванович Хомяков едва не рассмеялся в лицо сотруднику проекта «Ярополк», когда тот намекнул, что это и не легенда вовсе. Наверняка рассмеялся бы, если бы перед тем не увидел наркомвнудельское удостоверение.

Но всё же инженер согласился взять папку, веер с рунами, фотоснимок и пачку писем, когда побеседовать с ним пришел уже Валерьян Ильич. Любопытство, должно быть, взыграло. И письма, как выяснилось потом, он внимательно изучил. Мало того: человек твердой логики и ясного ума, он понял, что среди переданных ему бумаг чего-то недостает.

– Я оставил у себя вот это письмо, – сказал Валерьян Ильич и вытащил из кармана тот самый документ, за чтением которого его видел Давыденко.

Скрябин взял у него листок и протянул Мише – которому о содержании письма он рассказать не успел. И ждал минуты две или три, пока тот прочтет рукописный текст.

– Выходит, – проговорил, наконец, Николай, – призрак Ганны потому не давал о себе знать почти полвека, что ваш отец нейтрализовал его при помощи куда более страшного фантома – духа помещицы Салтыковой. Но потом-то что случилось? Куда эта стражница подевалась?

– Этого я не знаю. Да, да, не смотрите на меня так: в самом деле – не знаю. Но могу предположить, что кто-то отыскал бутылку, оставленную моим отцом на могиле Ганны, и уничтожил её.

– И не было способа заставить дух Салтычихи снова стеречь Ганну?

– Способ-то был. Потому я и не стал отдавать инженеру Хомякову это письмо – не хотел вводить его в искушение. Надеялся, что всё обойдется и так! Если бы он проявил благоразумие и воспользовался веером с рунами, почти наверняка уцелел бы. А где, кстати, этот веер теперь?

– Кое у кого хватило благоразумия его использовать, – сказал Николай. – Но что же всё-таки произошло в ночь смерти Хомякова?

– Когда он заметил призрачный мячик, то понял, в какую передрягу влип. И ринулся ко мне домой – я сказал ему свой адрес. Причем удивил меня уже по-настоящему: предложил вызвать для борьбы с Ганной даже не Салтычиху, которая показала свою, так сказать, низкую эффективность, а дух шаболовского душегуба. Слыхали о таком?

Первым ответил Миша Кедров – коренной москвич:

– Это был известный преступник – тоже почти ямщик. Комаров-извозчик – так его называли. Полное имя – Комаров Василий Иванович. Он же – Петров Василий Терентьевич. Убил больше тридцати человек. В 1923 году, когда его осудили и расстреляли, вся Москва говорила о «комаровском деле».

Скрябин, впрочем, тоже эту историю знал. Во время учебы на юрфаке один из преподавателей рассказывал им о деле Комарова. И Николай подготовил тогда к семинару по уголовному праву целую подборку материалов о преступных деяниях замоскворецкого извозчика.

– Всё верно, – кивнул Валерьян Ильич. – Но Комарова расстреляли вместе с женой-сообщницей, а потом тела кремировали. И, вероятно, похоронили в какой-нибудь общей могиле. Так что методика моего отца тут не помогла бы: такой дух я не сумел бы вызвать. Да и бесполезно это было бы: Василий Комаров убивал исключительно мужчин. А тут нужен был призрак, скажем так, женоненавистнический – чтобы совладать с Ганной.

– И вы просто отправили Хомякова домой? – спросил Николай.

– Увы, – Валерьян Ильич развел руками. – Но я считал, что дал ему какую-никакую защиту: тот веер с руническими символами. Представить не могу, почему он к моему средству не прибег…

– Думаю, – сказал Николай, – причина тут была не одна.

Теперь, когда все части головоломки вставали на свои места, он представлял себе смерть инженера так ясно, как если бы видел всё собственными глазами.

5

Сергей Иванович Хомяков, инженер-путеец, жилец великолепного нового дома в стиле итальянского палаццо, не успел вернуться домой до того, как закрылось метро. И ему пришлось идти к себе на Моховую, 13, пешком от самой Кропоткинской улицы – где с ним беседовал странный, почти безумный старик. А пока они с Диком шли по ночному городу, над спиной собаки плыл, наподобие огромной фантомной вишни, сияющий ледяным светом кругляш. Причем редкие прохожие, попадавшиеся им по пути, этого словно бы не замечали. Хотя – пару раз инженер всё-таки сумел перехватить взгляды, брошенные на его пса: один раз молодой женщиной, второй раз – подростком лет пятнадцати. Взгляды были любопытные, слегка испуганные – но явно не верящие. Обман зрения – вот что наверняка эти двое подумали.

Вид призрачного мячика наполнял страхом и самого Сергея Ивановича Хомякова. Но одновременно – будил в нем неестественный, детский, почти первобытный восторг.

Инженер уже много лет почитал себя атеистом. И гордился тем, что этот его атеизм был не вынужденный, обусловленный духом времени, а самый что ни есть натуральный, закрепленный в качестве глубинного убеждения. А сейчас все его атеистические постулаты даже не рушились, а как бы отзеркаливались, становились противоположностью самих себя. Он всегда знал, что Москва – как и все города, заложенные много веков назад, – в гораздо большей степени является городом мертвых, чем городом живых. В том смысле, что численность его умерших жителей давным-давно превысила численность живущих. И вот теперь он, человек, не верующий ни в какую мистику загробного мира, воочию созерцал нечто, пробившееся сюда, в Москву живых, из иного измерения: обители бестелесных душ, которые утратили свою материальную оболочку, но от этого не перестали существовать.

И – Сергей Хомяков впервые за много лет ощущал себя по-настоящему полным жизни, возвращаясь домой той ночью.

Его повредившийся атеизм едва не заставил его вытащить из папки картонный веер – поверить словам того старика. Но Сергей Иванович тут же представил себе, как это будет выглядеть: хорошо одетый, трезвый мужчина возрастом за сорок идет по улице, держа в одной руке собачий поводок, а в другой – такую вот бумажную фитюльку. И он, пересилив себя, эту идею отринул.

А тут еще дворник Феофил Трифонович, отпиравший инженеру ворота дома, продемонстрировал полную слепоту в отношении призрачного кругляша над спиной Дика. Так что – прежний Сергей Иванович, неколебимый атеист, тут же подкинул вопросик Сергею Ивановичу новому: а существовал ли этот круглый фантом взаправду?

В квартире, однако, инженер снова дал слабину: не пустил пса вместе с собой в гостиную – оставил обиженного Дика в коридоре, хотя тот уже почти просунул нос в дверной проем. Светящееся пятно, которое пес таскал над собой, всё время притягивало взгляд Хомякова, сбивало его с правильных соображений. А он хотел спокойно поразмыслить над тем, как ему поступить со злосчастной черной папкой. Завтра возвращалась с курорта его жена. И, не приведи Бог – могла в эту папку заглянуть.

Но принять решение спокойно у него как раз и не получилось. Дик, оставленный в коридоре, начал вдруг заполошно лаять. Даже не так: издавать надрывное, словно бы щенячье, гавканье. И Сергей Иванович не стал размышлять: решил использовать тот единственный тайник, какой имелся у него в наличии. Инженер еще при въезде в дом оборудовал его про запас, на тот случай, если во дворе вдруг остановится среди ночи, освещая фарами окна квартир, страшная черная машина НКВД. Сергей Хомяков был не дурак и опасался этого всегда.

И он едва-едва успел затиснуть кожаную папку в тайник за плинтусом, когда почувствовал: в гостиной он больше не один. Кто-то проник сюда из коридора, и это был не Дик – тот продолжал заходиться лаем за дверью.

Сергей Иванович заозирался по сторонам, но еще раньше, чем он успел разглядеть хоть что-то, его окатило волной холода. Да нет, какой там волной: девятым валом стужи! Инженер ощутил, как начала сохнуть и трескаться от мороза кожа у него на губах, как заныли разом все зубы, как лицо и руки онемели так, словно их обкололи новокаином.

И тут, когда неверие его рухнуло бесповоротно, инженер мог бы еще спастись. Мог бы – если бы не убрал веер с рунами в тайник, или если бы его руки не одеревенели от холода. А так – он сумел только сорвать непослушными пальцами скатерть со стола и метнуть её с размаху в блистающее, словно хрусталь на солнце, бестелесное существо. Да, теперь-то он увидел его – её. Увидел и услышал.

Брошенная скатерть пропала даром: повисла на рожках зажженной люстры, отчего та закачалась, а свет в комнате вдвое потускнел. Но инженер едва заметил это – так потрясло его дыхание призрака. Ну, не могло это бестелесное существо так тяжко, с присвистом, дышать. Нечем ему было издавать такие звуки! И Хомяков потратил несколько драгоценных секунд на то, чтобы понять: никакое это не дыхание. Это воздух вокруг призрака как бы раздвигался в стороны, принимая его с неохотой и натугой.

Инженер отпрянул от сияющего призрака вбок – уходя от девятого вала лютого мороза и одновременно продвигаясь к двери. Призрачная женщина тут же метнулась за ним следом, и Хомяков – опять же, по инстинкту, – зашвырнул в неё диванной подушкой. Ни малейшего урона фантомной сущности это не нанесло, однако на мгновение образовало преграду между ней и инженером. И тот успел выскочить из гостиной в коридор и захлопнуть за собой дверь.

Последнее, впрочем, наверняка не могло помочь: инженер помнил, что в гостиную ледяная тварь попала, оставив дверь закрытой. Но все же – этот маневр остановил Дика. Тот продолжал издавать полный неописуемого ужаса лай, но всё же попытался пролезть в гостиную: исполнить свой собачий долг до конца, сразиться с непрошеной гостьей.

– Нет, мальчик. – Сергей Иванович коротко провел ладонью по спине своего любимца, над которой призрачный кругляш больше не висел – наверняка перекочевал к Снежной Королеве. – Ты будешь жить – ты останешься тут.

И с этими словами инженер оттолкнул пса от себя, а сам в один прыжок достиг спальни и укрылся за ее дверью.

И – да: он все правильно понял, решив, что фантомным созданиям двери не требуются. Та женщина – дух его дальней родственницы Ганны Василевской, которую обидели когда-то бабушка и дедушка Сергея Ивановича, – последовала за ним не через дверь. Она и в коридор-то не стала выбираться – просто просочилась прямо сквозь стену, которая разделяла гостиную и спальню в квартире инженера.

А потом Сергей Иванович сделал еще одно открытие: призраки-то, оказывается, могут еще и говорить! Правда, не в обычном, человеческом смысле. Просто – в голове у себя, не в районе ушей, а где-то за затылочной костью, Сергей Иванович вдруг отчетливо услышал приятный и молодой женский голос. И голос этот произнес: «Позови сюда свою собаку!»

– Нет! – закричал Сергей Иванович, а затем прибавил и вовсе бессмысленное: – Убирайся прочь!

И тут в спальню, выбив головой дверь, вбежал-таки Дик: сам, без всякого зова. Вбежал на подгибающихся лапах, поджимая хвост, но всё равно – скаля зубы.

6

Скрябин так погрузился в свои мысли, что расслышал лишь окончание рассказа Валерьяна Ильича:

– А когда я узнал, что ваш сосед скончался, то пошел на Донское кладбище и повторно вызвал дух Дарьи Салтыковой. Думаю, ваш товарищ уже связался с вами и рассказал, что видел его в Театре Вахтангова. Самсону Ивановичу пришлось, конечно, пережить несколько неприятных минут, но теперь Салтычиха снова стережет Ганну.

– Салтычиха?! – Николай чуть было не расхохотался. – А вы когда-нибудь слышали о том, чтобы у Салтычихи разверзалась башка, и оттуда выползал хобот?

На сей раз странный звук горлом издал не Миша – ему Скрябин уже поведал историю своего ночного приключения в метро. Теперь сухое карканье вырвалось у Валерьяна Ильича.

– Так вы тоже её видели?!

– Да, я тоже видел её: демоническую сущность, которую не сумел идентифицировать. Хоть я, конечно…

Николай не договорил: умолк на полуслове. Упоминать о Ларе и обсуждать свои дальнейшие шаги при постороннем человеке он уж точно не собирался. И Валерьян Ильич тут же уловил его настроение.

– Ну, что же, – он встал со стула, одернул пиджачок, который неловко сидел на его тощей и сутуловатой фигуре, – если вы захотите поговорить со мной о том, кого – что – вы видели, то вы знаете: я буду возле сына.

– Хорошо, – кивнул Николай, тоже вставая.

Старик вышел, а Скрябин с Кедровым отправились по неотложным делам, которые ожидали их. Но сперва Николай набрал свой домашний номер – коротко переговорил с Ларой. И попросил её найти среди бумаг, оставшихся со времен его учебы в университете, подборку газетных статей о Василии Комарове.