Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

19 июля 1939 года. Вечер среды

1

Валерьян Ильич Назарьев, по рождению – дворянин, сын помещика Рязанской губернии, взял себе фамилию матери. И во всех документах значился теперь Шевцовым. Ведь правда о родстве с ним могла серьезно навредить его сыну, состоявшему на службе в НКВД СССР. А его сын Андрюша и без того нес на себе несмываемое клеймо – из-за Высших богословских курсов, куда его угораздило поступить. Так что из предосторожности Валерьян Ильич даже не проживал с сыном под одной крышей: снимал комнату в одном из переулков близ бывшей Пречистенки. Но чаще использовал служебную квартиру при театре: каморку с крохотной кухонькой.

А сейчас, когда лето перевалило за середину, и все стремились уехать из Москвы куда-нибудь на природу, в прохладу и тишину, он фактически превратился в круглосуточного театрального сторожа. Хоть это и шло вразрез со всеми правилами. Но Валерьяна Ильича такое положение дел абсолютно устраивало. У него были свои резоны для того, чтобы проводить время в театре в полном одиночестве. Ну, или почти в полном. К сожалению.

При воспоминании о происшествии с Танечкой Рябининой у Валерьяна Ильича разом заныли все зубы – как если бы он отхлебнул огромный глоток ледяной колодезной воды. А ведь он сделал всё, чтобы не допустить такого! Отчасти и в этот театр он устроился именно для того, чтобы защитить правнучку Артемия Соловцова. И вот – поди ж ты: все его усилия пошли прахом! Либо он неправильно истолковал открытие своего отца, Ильи Степановича Назарьева, либо – неправильно что-то воплотил.

Между тем за окнами театра уже сгустились сумерки. Так что Валерьян Ильич включил настольную лампу на своем вахтерском столике, прежде чем вытащил из-за пазухи драгоценный конверт с несколькими листками бумаги: часть переписки Стефании Болеславовны Василевской и Платона Александровича Хомякова. Эти листки он бережно разложил перед собой на столе, а затем стал вчитываться в выцветшие чернильные строчки.

2

Самсон Давыденко видел: сторож принялся что-то читать. Сам он сидел за балюстрадой на верхнем пролете лестницы, ведшей к черному ходу. И со своего места не мог видеть, что лежит у сторожа на столе. Но в то же самое время – он точно знал, что это такое. Если бы Самсона спросили, откуда он это знает, он был бы озадачен точно так же, как при ответе на вопросы Николая Скрябина. Однако каким-то образом глаза Самсона словно бы пробегали по строчкам старого письма одновременно с глазами Валерьяна Ильича.

Давыденко выхватил из кармана рубашки блокнот и карандаш, переданные ему Скрябиным, и начал писать – быстро, четко, совершенно не глядя на лист бумаги. Он был новичком проекта «Ярополк» и не имел представления о том, что такое спиритическое автоматическое письмо. Однако именно так он писал теперь – сам о том не ведая.

Многоуважаемая Стефания Болеславовна! – заносил он в свой блокнот. – Пишу Вам немедленно после моей встречи с тем человеком, как и обещал. Встреча наша всё-таки состоялась – в его рязанском имении, хоть он, видит Бог, сделал всё возможное, чтобы от неё уклониться. Лишь когда он понял, что я готов разбить палатку перед его въездными воротами и жить в ней, покуда с ним не увижусь, он соблаговолил меня принять.

«Ничего для Вас утешительного я сказать не могу, – заявил он, едва я вошел. – И лучше бы Вам вернуться в Минскую губернию как можно скорее». Я же отвечал ему, что прочел его статью во французском «Спиритическом журнале» за 1850 год. Так что, если и есть человек во всей Империи, который способен мне помочь, то это именно он.

«Суть нашего дела Вы знаете, – сказал я ему. – И, отказывая нам в помощи, Вы сами рискуете стать соучастником призрака-убийцы. Я наблюдал его явление столько раз, что устал терзаться ужасом – оставил должность в Минской губернии и живу теперь почти безвылазно в родительском имении под Москвой». Я мог бы прибавить к этому и Вашу, любезная Стефания Болеславовна, историю – о том, как после продажи помещиком Гарчинским его усадьбы Вам и Вашему батюшке пришлось переехать в Киев. Мог бы и упомянуть, что даже там вы оба не ощущаете себя в безопасности. Однако я не был уверен, что вправе разглашать подробности Вашей частной жизни.

Господин же Назарьев минуту или две обдумывал мои слова, а потом сказал: «Что же, коли Вам угодно испытать свою душу на прочность – я более Вам в этом препятствовать не стану. Но вначале советую попробовать вот это». И он передал мне в руки маленький картонный веер, как будто изготовленный ребенком для детского карнавала. Но был при этом серьезен. А на веере я заметил начертанные тушью символы, мне не известные. «Этой вещью, – сказал господин Назарьев, – Вы призрака уничтожить не сможете. Но сумеете на время себя обезопасить».

Этот веер я вкладываю в конверт с письмом, так что Вы сможете сами на него взглянуть.

А затем господин Назарьев вышел в соседнюю комнату и вернулся с небольшой зеленой бутылкой в серебряной оплетке, с прикрепленною с ней пробкой, которая болталась возле горлышка на цепочке. Ясно было, что бутылка эта пуста. «Ежели Вы решились, – сказал мне господин Назарьев, – то я готов дать Вам инструкции».

И тут Самсону пришлось остановиться – прекратить писать. Некая сила, водившая до этого его рукой, вдруг перестала действовать. И Давыденко – глядевший всё это время не на блокнот, а на сторожа, – увидел, что тот сложил листы бумаги в конверт. А конверт убрал обратно за пазуху. После чего открыл нижний ящик стола, за которым сидел, и вытащил оттуда бутылку. Да-да: зеленого стекла, в серебряной оплетке! Разве что – горлышко этой бутылки было заткнуто пробкой, хоть и не запечатано.

3

Данилова и его спутницу – неудачливых беглецов – доставили на Лубянку в десятом часу вечера. Так что Скрябину, который планировал встретиться нынче с Ларой, пришлось звонить ей и всё отменять. Прибытие в НКВД Святослава Сергеевича и Веры Абашидзе он пропустить никак не мог.

Смышляев разрешил Николаю побеседовать с Даниловым, но только – в своем кабинете. И сообщил, что сам будет при этом присутствовать. Скрябин даже не стал возражать – понимал, что бесполезно. Однако он никак не ожидал, что после него в кабинет руководителя «Ярополка» заявится ещё столько народу. И что Валентин Сергеевич позволит всем войти – из каких-то собственных соображений.

Скрябин занял один из посетительских стульев – дожидаясь, когда Данилова и Веру приведут. Но, едва Николай уселся, как у Смышляева зазвонил телефон внутренней связи. И секретарь Валентина Сергеевича доложил – так громко, что Скрябин даже со своего места это услышал:

– Пришел старший лейтенант госбезопасности Назарьев!

И через минуту Андрей Валерьянович тоже устроился на стуле – выбрав, правда, место на максимальном отдалении от Скрябина: на противоположной стороне кабинета. Так что Николай, желавший между делом позондировать почву насчет родственных связей коллеги, вынужден был от этой затеи отказаться. Да, пожалуй, и не стал бы Назарьев с ним разговаривать – разве что, по прямому приказу Валентина Сергеевича. Выпускник Высших богословских курсов сидел на стуле, всем корпусом от Скрябина отвернувшись. И разглядывал что-то неведомое за окном, где небо уже приобретало лиловый оттенок.

Сам хозяин кабинета тоже не глядел ни на Скрябина, ни на второго посетителя: демонстративно перекладывал какие-то бумаги у себя на столе.

Затем телефон зазвонил еще раз. И теперь – то ли секретарь говорил тише, то ли Смышляев плотнее прижимал трубку к уху, – Николай не сумел понять, о ком идет речь. Но руководитель проекта «Ярополк» снова произнес: «Приглашайте!» И в кабинет зашел Федор Великанов. Оглядевшись по сторонам, он сел от Скрябина через стул, вежливо Николая поприветствовал и спросил шепотом, как продвигается расследование. На что Скрябин – таким же шепотом – ему отвечал:

– Теперь этим делом занимается МУР.

Великанов никакого изумления не выказал, с пониманием покивал. И тут телефон внутренней связи затрезвонил снова.

Назарьев заметно вздрогнул, а Скрябин и Великанов помимо воли переглянулись.

Даже Валентин Сергеевич выказал недоумение.

– Кто-кто? – переспросил он секретаря.

И тот повторил фамилию новоявленного посетителя так громко, что её расслышали все, кто находился в кабинете:

– Абашидзе просит вас принять его!

Смышляев колебался лишь долю секунды, а потом произнес это свое «Приглашайте!» Великанов в изумлении поджал губы. А Скрябин чуть было не высказался вслух насчет того, что брошенный муж – последний, кто должен присутствовать при встрече с Даниловым и с его пассией. Один лишь Назарьев продолжал разглядывать московский пейзаж за окном. И, когда Отар Абашидзе вошел в кабинет, этого занятия не прервал.

Новый посетитель явно приготовил какое-то заявление, и даже воздуху набрал в легкие, чтобы его сделать. Но потом увидел, что с руководителем «Ярополка» он отнюдь не наедине, и все свои слова проглотил. Спросил только:

– Я могу присесть?

И Смышляев указал ему на стул рядом с тем, на котором сидел Назарьев. Ни тогда, ни позже Скрябин так и не смог прийти к однозначному мнению: это было случайностью или руководитель «Ярополка» испытал одно из своих знаменитых предощущений?

4

Свет лампы, горевшей на столике театрального вахтера, был тусклым. Но и его хватало, чтобы Самсон Давыденко мог наблюдать за всеми действиями Валерьяна Ильича. Тот вытащил откуда-то маленькие щипчики, вроде тех, какими раскалывают куски сахару. И медленно, очень осторожно стал вытаскивать ими из бутылки пробку, которая имела длинный наружный конец с раздвоенным расширением, напоминавшим рыбий хвост. За него-то старик и тянул своими щипцами, пока пробка не выскочила из бутылки – бесшумно и мягко.

И тут же помещение рядом с Валерьяном Ильичом как-то вдруг поплыло. Самсон не знал, какое еще слово можно было бы подобрать. Стол, за которым сидел старик, настольная лампа, бутылка в руке старика – всё внезапно утратило четкие очертания и сделалось разорванным, разрозненным. Так распадается на части брошенный в воду букет цветов. Или – рассыпается под воздействием воздуха поднятая со дна морского древняя амфора.

Давыденко изо всех сил напряг зрение, пытаясь разглядеть что-нибудь за расплывающейся фигурой вахтера. Но не тут-то было: глаза Самсона не желали воспринимать возникавшую картину. Точнее – картина эта словно бы застревала где-то на полпути между сетчаткой его глаз и его мозгом. Он видел происходящее, но не мог уразуметь, каковы причины и смыслы того, что он видит.

Самсон прижал руки к глазам, с силой потер их основаниями ладоней и хотел поглядеть еще раз. Однако не успел отвести ладони от лица. Лишенный визуальных впечатлений, мозг его внезапно воспринял информацию иного рода – вероятно, до этого им пропускаемую.

По лестнице, что вела от столика вахтера к площадке, на которой прятался Давыденко, кто-то поднимался. Звук шагов был легкий, дробный – это были шаги либо ребенка, либо очень молодого человека. По ступеням кто-то взбегал. И Самсон, быстро отдернув от лица руки, повернулся к лестнице – готовый дать незнакомцу отпор, если это потребуется.

Вот только – никакого незнакомца на лестнице не оказалось. Шаги перестали доноситься, и Давыденко подумал: они померещились ему, как до этого – расползающийся вахтер с зеленой бутылкой в руках. Но затем звук возник снова. И шел он теперь откуда-то из-за спины Самсона – куда незнакомец уж точно не мог попасть с лестницы незамеченным. Наркомвнуделец начал было оборачиваться, однако завершить этот оборот не успел.

Ему показалось, что к его шее, сбоку, примерно под правым ухом, что-то прилипло. Точнее, к шее его как будто что-то присосалось – как присасывается пиявка или медицинская банка. А в следующий миг Самсона оглоушил удар – не по голове, и не по корпусу, а как будто по всему, что имелось материального в его теле. На Давыденко будто рухнуло нечто гигантское – одновременно невесомое и тугое, как наполненный гелием дирижабль. Причем этим дирижаблем его зажало разом со всем сторон – сплющивая его, выдавливая воздух из его груди и мысли из головы. А потом дирижабельная мощь погрузила его в полную тьму.

5

Николай неотрывно смотрел на Отара Абашидзе, пытаясь вообразить, какие чувства тот должен испытывать – по отношению к жене, по отношению к удачливому сопернику, да хотя бы по отношению к нему самому! Ведь он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, дал ему понять, что проводимое расследование затронет Абашидзе при любом раскладе. А главное – сам Отар Тимурович даже больше знал о произошедших событиях, чем сам Скрябин, который, к примеру, понятия не имел о гибели завмага Уварова.

За такими мыслями Николай едва не упустил главное. На сей раз телефон у Смышляева не зазвонил: секретарь сам вошел в кабинет и положил на стол руководителю «Ярополка» листок бумаги, на котором что-то было написано. Смышляев прочел записку и без колебаний произнес:

– Пусть они войдут. Конвойных не надо – пусть ждут в приемной.

И это уж, по мнению Скрябина, окончательно выходило за рамки здравого смысла. Причем не потому, что он опасался проявлений агрессии со стороны вошедших – совсем наоборот.

Секретарь коротко кивнул и вышел. А все, кто находился в кабинете, одновременно повернули головы к дверям. Даже Андрей Валерьянович Назарьев отвернулся-таки от окна.

Первой в кабинет вошла Вера Абашидзе – Данилов пропустил её вперед, явно действуя машинально. Уж точно – сейчас ситуации была совсем не та, когда следует уступать дорогу даме. На Вере был серый английский костюм – очень элегантный, безупречно сидевший на ней. И выглядела она так, словно собралась на загородный пикник или в прогулочный круиз: на её ухоженном, тщательно накрашенном лице смущения не просматривалось. Белокурая, стройная, невысокого роста – но совсем не казавшаяся коротышкой, она в этом кабинете выглядела как птичка колибри среди угрюмых воронов.

Отар Абашидзе так и впился в неё взглядом. Но Вера, по очереди всех оглядев, кивнула всем с равной учтивостью – не пропустила и бывшего мужа, но и никак не выделила его среди остальных.

Данилов вошел за своей спутницей следом. Он был бледен до хлорофилловой зелени, однако спину держал прямо. Войдя, он сделал несколько шагов к столу Валентина Сергеевича – и только тут заметил всех, кто в кабинете собрался. Назарьев при виде вошедшего откинулся на спинку стула и воззрился на Данилова почти что с ужасом. Великанов – тот ничего: чуть привстал, словно бы приветствуя коллегу, потом снова уселся на место – через стул от Скрябина, закинув ногу на ногу. Тонкие черты его лица отобразили едва заметную иронию, и Николай автоматически это отметил.

А Отар Абашидзе вскочил с места и сделал шаг вперед – к Вере, которая глянула на него удивленно и как бы с недоумением.

– Верочка, – проговорил Отар Тимурович, – ну, зачем же ты так? Неужто ты не могла сперва мне обо всем рассказать? Мы ведь даже не разведены официально. – В голосе его слышалось неподдельное страдание.

Вера глянула на него еще раз – пристально и теперь явно с испугом.

– Вы шутите, наверное? Вас кто-то подговорил надо мной подшутить? Я вас раньше не видела!

«Всё именно так, как я и предполагал!» – только и подумал Скрябин.

А у грузина при этих словах Веры вздулись жилы на висках. На нем был не мундир – летняя пиджачная пара. И он сунул руку во внутренний карман пиджака.

Скрябин напрягся – готовый, если нужно будет, приложить силу. Однако нужды в этом не возникло. Отар Абашидзе вытащил из кармана красную книжечку с гербом СССР и надписью Паспорт, раскрыл её и почти ткнул ею в нос своей жене:

– А этого ты тоже не видела раньше?!

Николай разглядел, что паспорт открыт на странице со штампом о заключении брака. Вера взяла документ, нахмурилась.

– Откуда у вас мой паспорт? – спросила она у Абашидзе. – Я его перед отъездом искала – всё перерыла.

– Может быть, ты не там искала? В квартире своего любовника, а надо было – в квартире мужа? – Голос Отара Тимуровича звучал язвительно, но на жену он смотрел с прежним выражением страдания на лице.

– Так это вы… ты!.. – Лицо блондинки исказилось такой злобой, что стало почти уродливым. – Ты всё время выдавал себя за моего мужа!

– Брось, Вера! – произнес Данилов. – Какой смысл отрицать факты? Это ведь и вправду твой муж!

Святослав Сергеевич, как и другие участники проекта «Ярополк», даже не подумал Абашидзе забыть. В отличие от его жены.

Вера вскинулась и хотела что-то ответить своему любовнику, но тут вступил в разговор Смышляев.

– Я попрошу вас отложить семейные разбирательства! – произнес он так жестко, что Скрябин глянул на него с изумлением. – Святослав Сергеевич и вы, Вера Витольдовна – присядьте. Сейчас вы ответите на вопросы товарища Скрябина, а потом я поговорю с каждым из вас персонально. Тогда вы и сможете высказать всё, что у вас накипело.

Теперь Скрябин уже не изумился, а возмутился. Это было нечто уж совершенно дикое и несуразное – допрашивать фигурантов по делу всех одновременно! И он собрался уже пренебречь субординацией – этот балаган остановить. Однако до этого дело не дошло.

6

– Нет, погодите, Валентин Сергеевич! – воскликнула Вера Абашидзе – которая, оказывается, была со Смышляевым знакома и уж его-то точно не забыла. – Давайте внесем ясность. Я никакого уголовного преступления не совершала! Что я уехала со Святославом – это мое сугубо личное дело. А вот он, – женщина кивнула на бывшего мужа, ухитрившись при этом на него не посмотреть, – самый настоящий преступник! И я готова дать в том показания кому угодно.

Абашидзе покачнулся, как если бы получил оплеуху, а Скрябин так и уставился на него. В чем бы ни обвиняла его бывшая жена, сама по себе реакция на обвинение была очевиднее некуда. То, как он склонил голову, как отвел взгляд – всё это говорило о его вине яснее любых слов. Уж сам себя он явно ощущал виновным. «А я-то толком и не допросил его тогда, в библиотеке! – подумал Николай. – Уж если кто-то и мог забрать вещи из стола Давыденко, оставшись незамеченным, так это он!»

Однако то, что Вера сказала дальше, уходило от подозрений Скрябина беспредельно далеко. Красавица-блондинка – по-прежнему не глядя на бывшего мужа, обращаясь к одному Валентину Сергеевичу, – четко и раздельно проговорила:

– Я не помню, как это человека зовут. И не помню, как выходила за него замуж. Помню только: я познакомилась с интересным мужчиной в Кисловодске, во время отпуска. И мы не расставались целый месяц, а по возвращении в Москву я с ним расписалась. Вот и всё. Но я великолепно помню другое: каждый день на протяжении двух с половиной лет какой-то незнакомец поджидал меня дома, когда я возвращалась с работы. Уверял меня, что он – мой муж. Тоже показывал мне паспорт – только свой собственный – где в штампе прописки стоял мой домашний адрес. И еще… – Голос у неё пресекся на мгновение, но она быстро с собой совладала и закончила всё так же сухо, почти отстраненно: – И еще он каждую ночь принуждал меня спать с ним. Так что я обвиняю его в многократно повторявшемся изнасиловании.

Даже Смышляев – всегда умевший по-актерски держать лицо – и тот практически разинул рот от изумления. Об остальных же и говорить нечего. Все переводили взгляд с Веры Абашидзе на её мужа и обратно. Великанов кривил губы в ухмылке. Назарьев как-то весь подобрался и посуровел. Данилов печально качал головой. А у самого Абашидзе в его черных, как у египтян с фаюмских портретов, глазах блестели слезы.

– Вера, – выговорил он с явным усилием, – почему же ты не говорила мне, что это представлялось тебе так?

– Ах, почему не говорила? – Вера внезапно утратила всё напускное хладнокровие, и слова эти выкрикнула резко и визгливо, срываясь на фистулу. – А если бы я сказала, ты бы перестал? Когда я попросила тебя о разводе, что ты мне сказал? Ты сказал: нужно подождать, пока ты решишь квартирный вопрос! Ты и не собирался со мной разводиться! Ты хотел вечно меня шантажировать тем, что вышвырнешь на улицу – выпишешь из квартиры, если я перестану считаться твоей женой!

– Шантажировать? – пролепетал ошалевший Абашидзе. – Да я бы никогда…

Но бывшая жена уже не слушала и не слышала его.

– А теперь, – она перешла на почти оглушительный крик, не стесняясь присутствия свидетелей, – ты льешь крокодиловы слезы – корчишь из себя хорошего! Да единственное, что ты сделал хорошего – познакомил меня с этим человеком! – Она указала на Данилова, который при этих её словах выпрямился и будто стал выше ростом. – Он готов был ради меня бросить всё – службу, квартиру в Москве, даже страну!

– Как это – даже страну? – неожиданно спросил Великанов; он больше уже не ухмылялся – глядел на Веру цепко и въедливо.

И бывшая жена Абашидзе явно уразумела, что сболтнула лишнего. Однако давать задний ход она точно не планировала. Опустив руку в карман своего элегантного костюма, она выхватила оттуда маленький черный пистолетик. Отнюдь не игрушечный. Скрябин тотчас идентифицировал это оружие: дамский пистолет немецкого производства «Walther Model 9». Весивший всего 250 граммов и имевший в длину около 10 сантиметров, он был практически незаметен в кармане. И всё равно – Скрябин последними словами изругал тех разгильдяев, которые снимали беглецов с поезда «Москва-Новосибирск» и доставляли в Москву. Они даже не произвели досмотр одежды задержанных! Почти наверняка разгильдяями были сотрудники проекта «Ярополк», имевшие много особых навыков, но – не в плане задержания и конвоирования преступников.

– Вера! – закричал Данилов и кинулся к своей пассии.

И это было первое несчастливое совпадение из числа произошедших в тот вечер.

7

Самсон Давыденко кое-как продрал глаза. И тут же усомнился в том, что он жив. Ну, не может ведь живой человек, открыв глаза, увидеть перед собой одно сплошное серое поле – однотонное, одинаковое во всех направлениях, не приправленное никакими иными красками или оттенками? Серость этого поля простиралась во все стороны, насколько хватало взгляда Самсона. И была она теплой, податливой и щекочущей.

Самсон несколько раз глаза закрывал, потом снова их разлеплял – серое поле никуда не исчезало. И прошло минуты три или четыре, прежде чем наркомвнуделец уразумел, что видит. Он лежал носом в пол на сером войлочном покрытии, которое устилало лестничную площадку, откуда он давеча вел наблюдение за вахтером. Но при этом в его теле отсутствовало ощущение лежания. Если бы войлок не щекотал ему кончик носа, Давыденко не сомневался бы, что стоит на ногах.

– Ну, слава Богу, вы очнулись, – услышал он откуда-то (из-за линии горизонта) издалека смутно знакомый ему мужской голос. – Жаль, я не узнал вас сразу – не понял, что это вы приходили тогда вместе с Танечкой. Теперь-то я понимаю: это не вы её заморозили. Ну, то есть, устроили так, чтобы Танюша замерзла. Так что я уж точно не должен был напускать на вас её. А теперь вот – она сбежала. И куда направилась – я вообразить не могу.

Самсон попробовал повернуть голову, но не сумел. И все же краешком периферийного зрения он увидел обутые в добротные ботинки ноги, явно принадлежавшие сторожу Валерьяну Ильичу. А тот продолжал себе говорить:

– И она, мерзавка, что-то с вами сделала, прежде чем удрала. Хотя – это я ей велел: обездвижить незваного гостя. Вас, то есть. Но я не знаю теперь, сколько времени ваша обездвиженность продлится. Вы говорить-то можете? Судя по всему, нет. Ну, да ладно. Тогда буду говорить я. А вы послушайте.

Шея Давыденко по-прежнему не поворачивалась. А всё его тело иллюзорно ощущало себя находящимся в вертикальном положении. Так что все попытки наркомвнудельца встать ровно ни к чему не приводили. Его мозг отказывался отдавать мышцам соответствующие команды.

Самсон увидел, как пожилой сторож сел рядом с ним прямо на пол – на серое войлочное покрытие. И поставил рядом с собой бутылку зеленого стекла – с чудной пробкой в виде рыбьего туловища, которая цепочкой крепилась к горлышку. Бутылку Валерьян Ильич не закупоривал, как если бы рассчитывал, что её обитатель (обитательница?) по собственной воле вернется обратно в свое узилище.

8

Когда Святослав Данилов бросился к Вере Абашидзе, он оказался как раз между ней и Скрябиным. И перекрыл обзор Николаю, когда тот уже нацелился взглядом на злополучный «Вальтер».

Дар Скрябина – телекинез, психокинез, как его ни назови, – имел свои ограничения: воздействовать при помощи него старший лейтенант госбезопасности мог только на неодушевленные объекты. Равно как и не действовал его дар на созданий аномальной природы. Но уж выбить оружие из рук Веры Абашидзе он мог бы без труда! Тем более что «Вальтер» она сжимала некрепко: его ствол ходил ходуном.

И всё же неудачное вмешательство Данилова еще не было фатальным. Скрябин – без резких движений, чтобы не привлечь внимание Веры, – стал обходить этих двоих по неширокой дуге. Шансы всё исправить у него еще оставались.

– Отойди! – крикнула красавица-блондинка Данилову, но её любовник вместо этого встал между нею и Отаром Абашидзе.

– Нет, – твердо сказал он, – если ты его убьешь – сядешь на много лет. И это еще в лучшем случае.

Да и то сказать: убийство сотрудника госбезопасности, формально находящегося при исполнении служебных обязанностей, тянуло на статью 58-прим. Впрочем, бегство за границу – если таковое и вправду замышлялось этими двумя – тоже подпадало под эту статью. Так что терять им обоим было особо нечего.

И тут раздался голос Валентина Сергеевича – ровный, звучный. Он будто подал свою реплику, находясь на сцене:

– Вера Витольдовна, в вашем пистолете нет обоймы.

Скрябин уже вышел на линию прямой видимости с Верой и мог бы тотчас обезоружить её. Но молодая женщина, опешившая от такого заявления, развернула пистолет рукоятью к себе – пытаясь понять, есть в нем обойма или нет. И встала к Скрябину вполоборота – загородив от него корпусом свое оружие. И это было второе злополучное совпадение – не последнее, увы.

Андрей Назарьев, на которого никто не смотрел, раньше всех понял, чего хотел добиться Валентин Сергеевич: отвлечь внимание Веры. И метнулся вперед – не чтобы обезоружить блондинку, а чтобы убрать с линии огня Отара Абашидзе, который застыл столбом и словно бы сам напрашивался, чтобы его подстрелили.

Но Федор Великанов тоже решил внести свою лепту: подскочил к Вере со спины, желая развернуть её так, чтобы её пистолет смотрел в стену. По крайней мере, он должен был бы именно так её развернуть, если планировал предотвратить катастрофу. Но – его движение практически совпало во времени с маневром Андрея Валерьяновича.

– Назарьев, на пол! – успел крикнуть Скрябин – осознавший, что сейчас произойдет.

Но – всё-таки он опоздал. Вера непроизвольно вскинула руки, когда её обхватили сзади. И – нажала на спусковой крючок «Вальтера», наверняка сама не поняв, как и почему она это сделала. Это было третье, окончательно несчастливое совпадение.

Пистолетик рявкнул коротко и глухо – обойма-то в нем имелась. И Назарьев, который оказался у Веры на мушке, охнул и стал оседать на пол. Пуля угодила ему в левую сторону груди – ниже плеча и чуть выше сердца.

Вера в тот же миг выронила пистолет и тоненько завизжала, прижимая руки с растопыренными пальцами к щекам. Великанов отпустил её – наклонился, чтобы подобрать с полу «Вальтер», хоть в этом теперь не было никакого смысла. Абашидзе впал в некое подобие ступора – и взирал в безмолвном ужасе на Андрея Валерьяновича, который поймал пулю, предназначенную ему самому. А Данилов шагнул к Вере, обнял её, прижал к себе, начал гладить её по спине и что-то шептать ей на ухо.

Скрябин кинулся к Назарьеву и стал зажимать ладонями рану, из которой ручейком вытекала кровь. «Это моя вина, – подумал он. – Я – недоглядел. Вот оно – мое долгожданное уникальное дело!..»

Тут распахнулась дверь приемной, и Смышляев закричал сунувшему голову в кабинет секретарю:

– Врачей, врачей сюда!

На Лубянке имелся собственный медперсонал, и даже не было нужды вызывать карету «скорой помощи».