Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 339 страниц)

– Вальмон, иди сюда!

10

– Следовало предположить, что именно для этого всё и затевалось, – сказал Сталин; он сидел, положив ладонь на дважды перечитанное им письмо великого князя. – А от пятидесяти лет теперь осталось только восемнадцать… – И тотчас, без перехода, Хозяин спросил: – Сколько вам лет, товарищ Скрябин?

– Девятнадцать, – соврал Коля, страшно смутился и добавил: – Исполнится шестнадцатого декабря.

– Стало быть, у вас тоже день рождения в декабре, – констатировал Иосиф Виссарионович и вновь без всякой преамбулы задал вопрос: – И что можно Врагу противопоставить?

– Что касается двоедушников, то тут, боюсь, что‑либо противопоставить очень сложно, – сказал Коля. – Эти создания будут до конца действовать в рамках инициативы, которую им навязали. Даже их смерть не навредит инициаторам. Те – суть чистая энергия, и вместо одного реципиента они немедленно найдут другого. Единственный способ борьбы – перекрыть инициаторам канал связи: заделать кладязь. Но для этого потребуется оружие невиданной силы. Например, такое, как пушка Филиппова. Нет ли возможности получше изучить его разработки?

Еще до того, как Хозяин заговорил, Скрябин по одному его мимолетному выдоху понял, что тот скажет.

– Нет, – произнес Сталин, – такой возможности не имеется.

«Карлик, – только и подумал Николай, – он изъял из бумаг инженера самую главную их часть – чертежи и расчеты. А уж остальное дозволил забрать Кобе…»

– Тогда, – проговорил юноша вслух, – придется создать сверхмощную бомбу – такую, какой человечество пока не обладает. И вдобавок – обнаружить местонахождение кладязя, который, похоже, постоянно перемещается. Конечно, это задачка со всеми неизвестными… Разве что решить ее помогут те, на кого собирал досье Григорий Ильич Семенов.

Некоторое время они со Сталиным молча сидели друг против друга. Потом Хозяин произнес:

– Похоже, о Семенове помним теперь только мы с вами. Может, всё дело в том, что мы оба видели того посланника – карлика?

«Неужто все остальные позабыли о Григории Ильиче?» – изумился Коля, но, уж конечно, не стал брать под сомнение слова Хозяина. Чуть подумав, юноша произнес:

– Полагаю, тут иная зависимость. Мы по той же причине смогли запомнить Григория Ильича, по какой сумели увидеть почтальона. Эти сущности далеко не всем показываются на глаза.

Сталин хмыкнул, но видно было, что эти слова ему понравились.

– Вы не рассказали мне, – проговорил он, – как Семенов закончил свою жизнь, и не объяснили, что именно эти папиросы делают с людьми. Я ведь сам – курящий человек, мне интересно, что могут мне подсунуть. – На лице Хозяина Коля не увидел даже намека на улыбку: человек в светлом кителе был абсолютно серьезен.

– Хорошо, обо всём – по порядку.

И Николай принялся рассказывать о своем подземном приключении. Когда он закончил, Хозяин кивнул, словно чего‑то подобного и ждал.

– Уточняющий вопрос. Когда именно его не стало? – Он указал трубкой на фотографический портрет Семенова. – Можете точно назвать мне время?

– Вчера между шестью и семью часами вечера, – не задумываясь, ответил Николай.

Сталин откинулся на стуле, и лицо его приняло – поразительное дело! – умиротворенное выражение. Скрябин ожидал чего угодно, только не этого. Неудивительно: ни один человек на свете не ведал, что вчера вечером – примерно без четверти семь, – выматывающая тревога, более двух месяцев терзавшая Сталина, вдруг пропала. И он испытал одно из самых счастливых мгновений в своей жизни – мгновение освобождения от страха. Только до сего момента не знал, какое именно событие его вызвало.

– Хорошо, что вы и это запомнили, – сказал Хозяин и посмотрел на три пачки папирос, лежавшие в Колиной папке.

11

– Что будет, – спросил Сталин, – если я вызову сейчас Поскрёбышева и предложу ему взять одну из этих пачек?

– Я не знаю, что будет, Иосиф Виссарионович, – признался Коля. – Но, боюсь, ничего хорошего с вашим секретарем после этого не случится.

Ровно через минуту несчастный Александр Николаевич уже стоял в кабинете Вождя и вертел в руках одну из квадратных папиросных коробочек.

– Можете идти, – произнес Сталин, обращаясь к секретарю, и тот, сунув подаренный «Беломор» в нагрудный карман, направился к выходу из кабинета.

«Что же Александр Николаевич сотворит?» – в смятении подумал Коля, и перед ним промелькнули два воспоминания: одно – вчерашнее, другое – двухмесячной давности. Они были яркими, и студент МГУ еще находился под их впечатлением, когда Поскребышева на полпути к дверям вдруг повело в сторону – возле одного из огромных, задернутых легкими шторами окон.

Скрябин понял, что сейчас произойдет (Я так и знал!), и начал уже подниматься со стула, чтобы прийти Александру Николаевичу на помощь, однако рука Хозяина легла юноше на плечо. Вроде бы и веса‑то особого в этой руке не было, однако Колю она пригвоздила к месту намертво.

А с Поскрёбышевым творилось неладное. Виляющей походкой он подошел к окну и прямо через штору ткнулся в стекло головой. Ткнулся сильно: раздался звон если не разбившегося, то, по крайней мере, основательно треснувшего стекла. Но это было только начало.

Сталинский секретарь наклонился, подлез под штору – именно подлез, а не отодвинул ее, – и боднул стекло во второй раз. Результат оказался гораздо более явственным: на пол посыпались осколки, а Коля, не удержавшись, поднял глаза на Сталина, словно желая спросить, не довольно ли экспериментировать с папиросами? Но Хозяин глядел на секретаря и руку с плеча своего гостя не убирал.

Поскребышев ломанулся в окно еще раз, а затем, по‑видимому, начал просовывать голову в образовавшуюся пробоину: фигура Александра Николаевича под занавеской стала укороченной и согнутой вперед. В следующее мгновение ноги его приподнялись над полом, а тело как будто само собой стало втягиваться в стекольный пролом. Николай заерзал на стуле и мрачно скаламбурил про себя: «Как видно, Поскрёбышева придется отскребать от кремлевской брусчатки». Но тут Сталин снял, наконец, руку с Колиного плеча, и юноша, не задумываясь, перемахнул одним прыжком через стол и кинулся к разбитому окну.

Если бы Скрябин стал отодвигать штору, то его каламбур, несомненно, сбылся бы, и Поскрёбышева пришлось отскребать. Но он схватил секретаря за ноги прямо поверх занавески и потянул на себя, стараясь не делать слишком резких движений, чтобы осколки стекла не пропороли бедняге живот. Поскрёбышев начал извиваться в Колиных руках, совершенно не желая, чтобы его спасали, и еще неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут в кабинете появились (вызванные, несомненно, самим Хозяином) два дюжих охранника. Вместе со Скрябиным они втащили‑таки внутрь исцарапанного и окровавленного мужчину.

Уже прижатый к полу Поскрёбышев всё еще продолжал неистово дергаться и сделал даже попытку укусить одного из охранников за руку, но тут Николай, выхватив из своей папки несколько исписанных листков, сложил их пополам и подсунул в карман секретаря. А затем извлек оттуда, ухватив через бумагу, злополучную пачку папирос и отнес ее назад – к двум «сестрам», лежавшим в картонной папке.

Едва только Скрябин сделал это, как с Александром Николаевичем произошла удивительная перемена. Только что глядевший выпученными глазами в потолок, он вдруг часто заморгал и стал в тревоге оглядываться по сторонам, явно не понимая, с какой это стати он лежит на полу и почему его держат двое здоровенных мужиков?

– Отведите товарища Поскрёбышева в медпункт, – распорядился Сталин. – Он случайно разбил оконное стекло и порезался им.

Не говоря ни слова, охранники подхватили самоубийцу‑неудачника под руки и вывели за дверь.

«Да ведь это же я подтолкнул его! – осенило Колю. – Я только подумал о…

(разбитое стекло в Мишкиной комнате)

(окно туалета на кинофабрике)

…подходящем способе самоубийства, а Поскрёбышев тотчас его реализовал. Как же я раньше не понял! Эти так называемые папиросы – они не суицидальные наклонности в людях пробуждают! Они многократно усиливают любую энергию, в том числе – и ментальную. Поэтому со мной ничего и не случилось, когда я курил сегодня. Сказать ли об этом Сталину?.. Или – промолчать?!»

Принять какое‑либо решение Николай не успел. Хозяин, даже не предложив ему снова сесть за стол, произнес с расстановкой:

– Вы с вашим другом проделали большую работу, товарищ Скрябин. Оставьте вашу папку у меня на столе. Участники проекта «Ярополк», о котором вы столько узнали, с ее содержимым разберутся. – И, бесшумно ступая, Иосиф Виссарионович направился к дверям, которые вели в его личные покои.

«А заодно, вероятно, разберутся со мной и с Мишкой», – успел подумать Коля, но Сталин, словно прочитав его мысли, вдруг приостановился. Обернувшись к посетителю, он произнес:

– Думаю, в этом проекте вам и самому стоит поучаствовать, товарищ Скрябин. Тогда и не произойдет никакого нарушения секретности, о чем так переживал Генрих Григорьевич. Такие сотрудники, как вы, там пригодятся.

И, не попрощавшись, Хозяин вновь зашагал к дверям.

– Иосиф Виссарионович! – окликнул его Коля, хоть ему явственно дали понять, что разговор окончен. – Еще два слова!..

Вождь, уже взявшийся за ручку двери комнаты отдыха, полуобернулся к юноше и глянул на него, вопросительно изогнув бровь.

– Во‑первых, я хотел спросить: нельзя ли реабилитировать тех кинодокументалистов, которых очернил Семенов. По крайней мере на их семьи не ляжет позор.

Речь шла отнюдь не об одном позоре: об отправке в лагерь для тех, кого обозначали аббревиатурой ЧСИР – член семьи изменника Родины. Конечно, товарищ Сталин это знал.

– Что же, – сказал он, – снять с них позор – это будет правильно. А что во‑вторых?

– Семенов пытался использовать для своих экспериментов ребенка – девочку пяти лет, случайно уцелевшую при крушении «Горького». Она сейчас в Морозовской больнице. Нельзя ли распорядиться, чтобы Ягода не чинил препятствий в ее возвращении домой?

– Ну, тут я вам не помощник, – сказал Хозяин. – С этим делом, товарищ Скрябин, вы и сами справитесь. Когда девочку выпишут из больницы, позаботьтесь о том, чтобы родственники забрали ее.

И с этим товарищ Сталин переступил порог своих «апартаментов», так и не произнеся слов прощания, оставив дерзкого гостя стоять посреди кабинета.

12

Отец дожидался возвращения Коли не в своем служебном кабинете – на улице, в смысле – на территории Кремля. Юношу поразило, каким бледным и постаревшим его отец выглядит.

– Всё хорошо, папа, – с полдороги проговорил Николай. – Не волнуйся, всё хорошо…

– Слава богу, ну, слава богу… – Отец произнес это с таким истовым чувством, что Коле показалось: сейчас он осенит себя крестным знамением; но этого сталинский сановник позволить себе не мог.

Кроме того, ему нужны были подробности.

– И что сказал тебе товарищ Сталин? – поинтересовался Колин отец, понизив голос, хотя в кремлевском дворе, по которому они теперь шли, никакой прослушки явно быть не могло.

– Товарищ Сталин меня наградил, – совершенно серьезно сказал Николай.

– Чем? – От изумления Колин отец чуть не споткнулся на ровном месте, застыл столбом. – Орденом?

– Да, – Коля кивнул – по‑прежнему без малейшей улыбки, – орденом Сталина.

– Всё шутишь! – Сановник рассмеялся, покрутил головой. – Такого ордена не существует.

– Существует, – произнес Скрябин твердо, – только мало кому удавалось получить его от Иосифа Виссарионовича. Я – один из немногих счастливых кавалеров. Товарищ Сталин вынес по моему делу частное определение: пока что я буду ему полезен живым и на свободе.

Вместе с отцом Коля вошел в его квартиру, и тут сановник вдруг хлопнул себя по лбу:

– Чуть не забыл! Тебе, сынок, звонил из больницы Семашко твой друг, Кедров. Два раза звонил. Сказал: ему крайне необходимо с тобой переговорить. Оставил телефон – больничный, конечно, но друга твоего позовут. Там, возле аппарата, лежит бумажка с номером.

И Николай кинулся звонить.

Миша взял трубку сам, после первого же гудка – как видно, ждал у телефона.

– Алло… – натужно произнес он.

«Психует Мишка», – решил Скрябин и бодро выкрикнул в трубку (отец стоял рядом, даже не подумал отойти):

– Ну, как ты там, больной? Всё в порядке? Наши дела благополучно улажены, если тебя это…

Но Миша перебил его:

– Слушай, Колька, чего скажу…

И по одному только его голосу: примороженному, словно у Кедрова едва ворочался во рту язык, – Коля понял, что собирается сообщить ему друг, еще до того, как тот выдал свою сенсационную новость.

Некоторое время Скрябин слушал Михаила, не говоря ни слова в ответ, только косился на отца; но тот всё не уходил. И потому Коля, вздохнув, произнес в конце концов:

– До завтрашнего утра ничего не предпринимай. Сиди в своей палате, даже в уборную не выходи. Пусть сестра принесет тебе «утку». А завтра я приеду, и мы все обсудим.

Глава 16. Наследники

25–26 июля 1935 года. Москва.

24 сентября 1541 года. Зальцбург

1

Глеб Иванович Бокий, мужчина пятидесяти шести лет, с умными недобрыми глазами, с худым и хищным лицом, вечером 25 июля отчетливо сознавал, что пробил его звездный час. С самого февраля 1917 года он оставался в «Ярополке» на вторых ролях при своем более удачливом сопернике, даже после того, как в 1921 году возглавил Специальный (так называемый – шифровальный) отдел ОГПУ – затем НКВД.

А между тем собственные заслуги перед «Ярополком» Глеб Иванович ставил неизмеримо выше заслуг своего начальника. Разве не он, Бокий, стал организатором Красного террора в Петрограде и в Северном регионе России, чтобы ликвидировать все ниточки, которые могли привести от организаторов проекта к товарищу Сталину? Разве не Глеб Иванович самолично подписал смертный приговор единственному остававшемуся в живых отцу‑основателю «Ярополка» – Николаю Михайловичу Романову? Разве не он предложил расстрелять великого князя якобы в порядке ответа на убийство в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург – чтобы никто во веки веков не доискался истинной причины его смерти? И его расстреляли – несмотря на происки с помилованием! А после всего этого Глебу Ивановичу приходилось из кожи вон лезть, дабы заслужить снисходительное одобрение… ну, того человека – его так называемого друга. С легкой паникой Бокий вдруг осознал, что никак не может вспомнить имя руководителя «Ярополка» – который вчера днем пропал куда‑то, и с тех пор товарищ Сталин не мог его доискаться.

В том, что мерзавец пропал, переместившись на тот свет, Глеб Иванович практически не сомневался. И гадал только: кто именно помог ему осуществить это перемещение?

И вот теперь, вызвав его – его, Глеба Бокия! – Хозяин без обиняков объявил:

– Известный вам Семенов к своим обязанностям уже не вернется. – Сталин сделал паузу, а у Глеба Ивановича на лице явственно выразилось облегчение; он чуть было не воскликнул: «Так вот же, вот как его звали!..» – И теперь проект «Ярополк» возглавите вы, товарищ Бокий.

Худое лицо чекиста на миг озарилось неистовой радостью, но тотчас он со своими эмоциями совладал, произнес твердо:

– Есть возглавить проект, товарищ Сталин!

Хозяин поглядел на посетителя вроде как иронически. «Готовит мне какую‑то пилюлю!» – мелькнуло в голове у Глеба Ивановича; и опытный лубянский аппаратчик не ошибся.

– С этого момента целью проекта будет вот что… – Хозяин произнес довольно длинную тираду, в которой раз пять или шесть встречалось словосочетание так называемые инициаторы, и не менее десятка раз – так называемые двоедушники. – Все остальные исследования должны быть подчинены этой цели. Вам, как главе проекта, будет присвоено звание комиссара госбезопасности 3‑го ранга. И вы сможете привлечь к работе новых сотрудников – по своему усмотрению. Однако прошу вас учесть одно мое пожелание: включить в проект Скрябина Николая Вячеславовича. Конечно, не сейчас – через год, когда он окончит курсы Главного управления госбезопасности. У меня есть предчувствие, – на этом слове Хозяин сделал ударение, но опять же – ироническое, – что Скрябин со временем может стать одной из ключевых фигур проекта «Ярополк».

Сталин даже не стал уточнять, известно ли Глебу Ивановичу о том, кто такой Николай Скрябин.

«Неужто мальчишка ухитрился прикончить того?» – сам себе не веря, подумал Бокий и даже не понял, что имя бывшего главы «Ярополка» вновь вылетело у него из головы.

2

Николай не пошел сразу на улицу Герцена. Во‑первых, он не был уверен, что к нему не приставили наружное наблюдение. Во‑вторых, он хотел забрать одну вещь из своей комнаты в квартире на Моховой. И, наконец, он собирался кое с кем конфиденциально переговорить.

Тот, с кем Николай беседовал за дверью своей комнаты, запертой на ключ, настолько изменился внешне с момента их первой встречи, что мало кто узнал бы в нем теперь крохотное существо из хрустального яблока. Тогда, под землей, он, вероятно, в последний раз принимал причудливый облик, в котором его некогда запечатлел иллюстратор книги великого Парацельса. Теперь давешний гном выглядел почти обыкновенно: он подрос, прибавил в весе, и телосложение его сделалось почти нормальным – хотя и не для взрослого, конечно, человека. Да и костюмом он разжился вполне современным. В темной пиджачной паре, в белой рубашке с галстуком он легко мог бы сойти за циркового лилипута. Впрочем, он при желании мог сойти за кого угодно – недаром Миша Кедров увидел его в образе крохотной старушонки.

– А затем господин Бокий высказался в том роде, что информировать вас о важности вашей персоны для проекта «Ярополк» никакого резону нет, – закончил свой рассказ мнимый лилипут. – И господин Сталин с ним согласился.

– Господин Сталин! – Коля хмыкнул. – Пожалуй ты, Азот, единственный во всем свете называешь его так. Любопытно, что именно они хотят от меня получить?..

Свое имя странный Колин собеседник получил задолго до того 1773 года, когда Генри Кавендиш открыл такой химический элемент – азот. Для алхимиков, с одним из которых гость Николая Скрябина когда‑то тесно общался, слово Азот имело совсем другой смысл: означало жизненную силу, исцеляющую больных.

– С вашего позволения, – малорослый субъект склонил голову в поклоне, – не они, а один только товарищ Сталин – видите, и я знаю, как нужно его именовать. И его, конечно, интересуют ваши познания и особые таланты. Но главное – он счел, что его судьба и ваша каким‑то образом связаны. И он хочет выяснить, какого рода эта связь.

Коля только хмыкнул.

– А что теперь будет делать Бокий? – спросил он. – Начнет новую эру Ярополка?

– Может, и начнет. Скажем, попробует организовать экспедицию в Тибет – он ведь помешан на поисках Шамбалы.

– Это очень кстати, – заметил Коля; его явно посетила какая‑то идея. – Только, сдается мне, если б Шамбала существовала, то англичане за время своего владычества в Тибете давно бы ее нашли.

– Вы правы, милорд. – Азот почтительно поклонился, но в чем именно прав Николай – объяснять не счел нужным.

А Коля объяснений у него и не спросил, только схватился за голову:

– Опять – милорд!

Напрасно он сражался со своим новым знакомцем, пытаясь отбить у того тягу к столь опасному обращению. Тот втемяшил себе в голову, что именно так следует называть Николая. Впрочем, во всем остальном Азот показал себя помощником столь ценным, что Скрябину грех было обижаться на него за это небольшое своеволие.

Милордом он сделался в секретном туннеле метро.

3

Коле, который сидел, привалившись к стене туннеля, при виде создания из хрустального шара сделалось совсем уж худо. Голова его, казалось, вознамерилась взорваться наподобие прозрачной сферы, из которой появился крохотный субъект, и новый приступ кашля овладел юношей. Кашляя, Николай ощутил на губах странную пену, а когда провел по ним тыльной стороной ладони, то увидел, что рука его перепачкалась в чем‑то темном. Ясно было: со своих губ он стер кровь.

Между тем крохотное создание приблизилось к Коле, глянуло на него с явным сочувствием, а затем – затем опустилось перед ним на одно малюсенькое колено и поразительно звучным голосом произнесло:

– К вашим услугам, милорд!

Скрябин чуть было не поперхнулся кровью, которая из пробитого сломанным ребром легкого попадала ему в горло. «Я галлюцинирую!» – подумал он. И, как ни странно, эта мысль привела его в состояние самой беспечной веселости.

– Ты, Азот, белены объелся? – со смешком (от которого его губы вновь покрылись красноватой пеной) вопросил Скрябин. – Какой я тебе милорд?

– Вижу, вы узнали меня, милорд, – кивнул субъект из хрустального шара, явно игнорируя Колино замечание. – Но, впрочем, по‑иному и быть не могло.

– Разумеется, узнал. – Коля не переставал смеяться, что для поврежденного легкого отнюдь не являлось благом. – Ты – личный демон Парацельса, и ты был заключен в кристалле, который находился на эфесе его шпаги.

В знак согласия Азот почтительно склонил голову, добавив, однако:

– Так оно и есть, только в кристалле этом я расположился по собственной воле, для удобства моего господина. И, покуда он был жив, мне ни разу не пришлось об этом пожалеть.

Эти слова чрезвычайно заинтересовали Колю, и на миг он позабыл и о своем плачевном состоянии, и о том, что всё, сейчас происходящее, – плод его воображения. С большим любопытством он спросил:

– Выходит, настал момент, когда ты всё‑таки пожалел о своем стесненном положении?

– О, да, милорд. – Облаченное в тогу создание вздохнуло, а затем, упреждая Колины протесты, произнесло: – И прошу вас не гневаться на меня за то, что я именую вас милордом. Обратиться к вам иначе я не могу себе позволить. И обращение это вас смущать не должно: происхождение ваше позволило бы вам носить титул лорда Хантингтона, и фамильный замок должен был бы отойти вам, когда б не препятствия формального свойства.

– Замок Хантингтон? – переспросил Коля, и глаза его раскрылись в изумлении. – Тот самый ирландский замок?.. Помнится, бабушка мне о нем рассказывала…

И воспоминание – галлюцинация внутри галлюцинации, как решил Скрябин, – нахлынуло на него.

4

Коля сразу заметил ту фотографию: чуть желтоватый снимок размером десять на пятнадцать сантиметров, оправленный в серебряную рамку. Снимок стоял на буфете в столовой, в их с бабушкой ленинградской квартире, но прежде Коля его не видел. Он предположил, что Вероника Александровна для чего‑то принесла сюда карточку из своей комнаты, да так ее тут и забыла. Случилось это незадолго до Колиного пятнадцатилетия.

На фотографии было запечатлено строение в средневековом стиле: суровый феодальный бастион времен Данте Алигьери, только выстроенный не в милой Дантову сердце Флоренции, а где‑то на Севере, под небом высоким и бледным. Основную часть фотографии занимала гигантская башня с бойницами: прямоугольная в основании, с извилистой трещиной по правому боку, с зубцами по краям. С боков к ней примыкали толстенные крепостные стены, а спереди располагалась башенка поменьше, явно скрывавшая в себе въездные ворота. Строение, несмотря на очевидную его древность, выглядело неприступной твердыней.

Увлеченный разглядыванием снимка, Коля не заметил, как в столовую вошла бабушка.

– А, вижу, ты нашел зачарованный замок, – с улыбкой произнесла она и выговорила по‑английски название: – Huntington Castle.

И лицо ее приняло мечтательное и печальное выражение, которое удивило Колю куда больше, чем появление старой фотографии на буфете. Признаков особой сентиментальности он у своей бабушки прежде не замечал.

– Что это за место? Ты когда‑нибудь бывала там? – спросил Николай.

– Это юго‑восточная Ирландия, графство Карлоу. И – да, когда‑то я там жила, но это было давным‑давно…

– Я всегда думал, что ты англичанка, а не ирландка, – заметил Коля.

– Здесь, – Вероника Александровна обвела рукой пространство вокруг, – в этом нет никакой разницы. Я столько лет жила в России, что теперь я такая же русская, как ты. А то, что в моих жилах – и в твоих, кстати, тоже, – течет кельтская кровь, особого значения не имеет.

– Я так не думаю, – пробормотал Коля. – И, мне кажется, ты неспроста оставила здесь этот снимок. Я должен был посмотреть на него.

– Верно, – кивнула женщина. – И теперь, когда ты посмотрел, скажи, что именно ты увидел?

Этот вопрос, как ни странно, заставил Колю задуматься. Прежде чем ответить, он прикрыл глаза и поднес фотографию к самому своему лицу, будто хотел погрузиться, проникнуть в неё. Так он провел минуты две или три; Вероника Александровна ни единым словом его торопила.

– Я вижу, – наконец заговорил Коля, – берег моря – обрывистый берег, поросший травой, такой ярко‑зеленой, как будто ее специально выкрасили краской. Я вижу поля и холмы – такие же зеленые. Местами они чередуются с рощами, с деревеньками, с каменными руинами. Я вижу широкую грунтовую дорогу. Справа и слева она обсажена цветами – желтыми нарциссами. Она проходит под огромными деревьями и выводит к замку.

Он умолк, отнял фотографию от лица и посмотрел на бабушку, будто желая спросить: верно ли он всё разглядел? На какой‑то миг Коле померещилось, что темные глаза Вероники Александровны водянисто блестят; но тотчас, без тени слез в голосе, женщина спросила – с жадным любопытством, как показалось ее внуку:

– А мог бы ты заглянуть внутрь замка?

– Я уже заглянул, – сказал Коля. – Там ничего необычного нет: старинная мебель, книги, картины по стенам. Разве что… – Он запнулся, и Вероника Александровна, не утерпев, спросила:

– Что, что ты видел?

– Колодец – круглый, глубокий, выложенный камнями, с поразительно чистой водой. Только с этим колодцем что‑то не так…

– Колодец друидов цел, – выдохнула женщина, – и это после стольких‑то лет… – А затем, видя, что Коля глядит на неё вопросительно, проговорила: – Huntington Castle был выстроен в XIV веке на земле, когда‑то принадлежавшей друидам. Он стал цитаделью древнего ирландского рода Кэвэна. Только поговаривали, что друиды вовсе не покинули былых мест своего обитания, что их души бродят в подземельях Хантингтона и время от времени сквозь воду колодца переходят в наш мир.

– Для чего?

Вероника Александровна только хмыкнула.

– Ну, а владельцы замка? – не унимался Коля. – Им нравится жить в компании привидений? Они не пытались ничего предпринять? Засыпать колодец, например?

– Они делали такие попытки, но ничего у них не вышло. А потом мужчины рода Кэвэна начали умирать один за другим, и никто не знал, каковы были причины. Последний Кэвэн, владевший замком, не имел сыновей и выдал свою дочь Ванессу замуж за племянника, относившегося к младшей ветви рода – за некого Патрика Хантингтона. По завещанию старого Кэвэна, замок с прилегающими землями и фамильное состояние должен был унаследовать сын Ванессы. Но – события приняли оборот непредсказуемый и трагический. Старик внезапно скончался, а сама Ванесса вынуждена была спешно покинуть Ирландию и никогда более туда не возвращалась.

– А ее сын – я хочу сказать, родился ли у нее сын?

– О, да, только он не стал хозяином Хантингтона. Замком давно уже владеют люди по фамилии Робертсон – да поможет им бог…

5

– Ваша бабушка не могла поведать вам всего, милорд, – сказал Азот, выдержав приличествующую паузу и дав Николаю время, чтобы возвратиться из прошлого. – Но она, разумеется, всё знала о вашем происхождении. Жаль, что судьба леди Ванессы оказалась столь горестной…

– Горестной? Хотите сказать – она умерла?

– Нет, милорд, нет, на этот счет не беспокойтесь: ваша матушка жива и здорова. Говоря о горестях, я имел в виду дела прошедшие, а не настоящие. Мне известно с абсолютной достоверностью: в данное время госпожа Ванесса Хантингтон вполне благополучна.

– Но… – Коля снова закашлялся, и разрывающая боль в груди вернула его к реальности – по крайней мере, к той единственной реальности, которой он на данный момент располагал. – Даже если я впрямь милорд – в некотором роде, – это совершенно не объясняет, с какой стати ты, Азот, решил вдруг поступить ко мне на службу. И чем, позволь спросить, ты занимался с момента кончины Парацельса – с 1541 года? Я эту дату очень хорошо помню: в своих «Оракулах» Парацельс делает предсказания, соотнося их именно с моментом своей смерти. С тех пор прошло почти четыреста лет.

– Да, милорд, всё так: с его кончины прошло 393 года и ровно 10 месяцев. Я никогда не позабуду тот день – двадцать четвертое сентября года 1541‑го от Рождества Христова. – Теперь Азот уже не просто вздохнул: крохотное его личико приобрело выражение столь мрачное, что при иных обстоятельствах оно показалось бы Николаю комичным; однако в тот момент ему было не до смеха. – Вы знаете, несомненно, кто такие личные демоны?

Коля кивнул: о подобных созданиях он читал предостаточно, знал, что философы‑метафизики, начиная с Платона, рассматривали их как сверхчеловеческие существа, сопровождавшие индивида от рождения до смерти. Проблема состояла лишь в том, что одни считали личных демонов друзьями и добрыми советчиками человека, а другие – приспешниками Князя Тьмы.

– Так вот, – продолжал Азот, – при жизни господина моего, Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенхайма, прозванного Парацельсом, я служил ему верой правдой, и не было тайных знаний, помощи в приобретении коих он не мог бы от меня получить. Но, увы: завершилась моя у него служба внезапно и трагически. Подождите, я сейчас покажу вам.

И он действительно показал, вызвав у Скрябина еще один сон во сне.

…Пожилой (сорока восьми лет – почтенный возраст!) врач и алхимик, изъездивший чуть ли не пол‑Европы и побывавший даже в дикой стране – Московии, Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм проводил 1541 год в Зальцбурге. Туда пригласил его один из немногочисленных покровителей – принц Палатин. И в Зальцбурге, на постоялом дворе «Белая лошадь», Парацельсу предстояло встретить свою смерть. Скрябин, конечно же, знал об этом, но в том видении, которое создал для него Азот, каким‑то поразительным образом ухитрился этого знания лишиться.

Да и никто не сказал бы, глядя на крепко сбитого мужчину с круглым самодовольным лицом, с пронзительными темными глазами, что жить ему осталось менее одного дня. Утром 24 сентября Парацельс стоял посреди алхимического кабинета со странною колбой в руке, поднесенной к пламени свечи.

Что за субстанция в этой колбе находилась – оставалось только гадать: стекло было мутным, поскольку внутри лабораторного сосуда что‑то беспрерывно кипело, хоть, по‑видимому, и не выделяло при этом тепла. Иначе как господин фон Гогенхайм смог бы держать колбу голой рукой, без перчатки? Впрочем, очень скоро алхимику пришлось оторваться от своего занятия: в дверь комнаты постучали, и Парацельс, бормоча что‑то себе под нос, пошел открывать. Колбу со странным содержимым он притулил на полочку возле двери – так, чтобы выставленные в ряд книги скрывали ее от посторонних глаз.