Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 339 страниц)

Глава 12. Ящерица и хлебный квас

28 мая 1939 года. Троицкое воскресенье

1

В четыре утра взошло солнце. И сквозь стелющийся туман Скрябин и Лара двинулись от храмовых руин к выходу с кладбища. Поначалу Николай ощущал себя сомнамбулой: его ноги каким-то загадочным образом сделались одновременно и ватными, и чугунными. Он еле-еле их переставлял, и если читал по пути надписи на кладбищенских памятниках, то делал это чисто автоматически.

Так было после первой прочитанной надписи, и после второй, и после третьей. А после четвертой он вдруг повернулся к Ларе:

– Присядьте пока на какой-нибудь холмик! Я сейчас! – И Скрябин, слегка взбодренный сделанным открытием, стал обходить погост и списывать в блокнот имена и фамилии усопших.

Лишь когда этих записей подобралось достаточно, он пошел к дожидавшейся его Ларисе. И та даже не спросила его ни о чем: тоже спала на ходу. Они вдвоем прошествовали дальше через кладбище, выбрались за его ограду и побрели по пустынной в рассветный час сельской улице.

– Марья Федоровна так и не объявилась? – заговорила, наконец, девушка, когда они уже подходили к петраковскому дому.

– Гражданка Петракова вчера скончалась, – сказал Николай – решив, что скрытничать бессмысленно. – Была убита.

– Убита?! – Дочка архивариуса застыла, как вкопанная, так что и Скрябину пришлось остановиться. – А дядя Гриша об этом знает?

– Он-то и нашел тело матери.

– Почему же вы Евдокии Федоровне ничего не сказали? Ведь сестра же её погибла!..

– Потому и не сказал. И вас я тоже попрошу молчать. Тем более что вчера тело Марьи Федоровны было похищено. И где оно сейчас – я не знаю.

– Похищено?! Кто же мог его похитить? И зачем?

– При иных обстоятельствах я бы подумал, что кто-то хочет лишить это дело судебной перспективы. – Николай усмехнулся. – Как говорится, нет тела – нет дела. Но, боюсь, всё гораздо сложнее.

Лара покивала: что сложнее – это ей было ясно.

– А что думает о пропаже дядя Гриша? – спросила она.

– Что он думает, мне неизвестно. И где он сейчас находится – тоже.

– Как так? Разве он не дома?

– Боюсь, нет. Вчера днем он скрылся в неизвестном направлении.

– Но послушайте: я, когда шла вечером на кладбище, видела свет в окнах крайнего дома! Но если это были не дядя Гриша и не его мать, то кто?

Лара и Николай воззрились друг на друга и молчали секунд пять. А потом старший лейтенант госбезопасности сказал:

– Вот что! Я зайду сейчас в дом и всё там осмотрю. А вы останетесь тут, возле калитки, и будете меня ждать. Часы у вас есть? Отлично. Если через десять минут я не выйду, бегите к школе и будите моих товарищей.

2

Входная дверь петраковской избы была только прикрыта – не заперта. Скрябин мельком оглядел пустые сенцы и шагнул в проем низенькой дверки, что вела в жилую часть дома.

Жилище Марьи Петраковой не походило на дом Варваркиных. У Степана Пантелеймоновича и Евдокии Федоровны изба была большой, пятистенной – то есть с рубленой бревенчатой стеной, что разгораживала её «теплую» и «холодную» части, и с сенцами посередине. А здесь, как Николай заметил еще накануне, всё обустроили иначе. Во-первых, дом бабы-Дуниной сестры был не таким просторным: представлял собой обычную четырехстенную избу, с сенями, расположенными с правого боку. Во-вторых, никаких внутренних перегородок и прочих более или менее современных придумок Марья Федоровна не признавала: единственным жилым помещением дома являлась горница. Её осмотром и занялся Скрябин.

На большой беленой печи имелась лежанка с наброшенным на неё лоскутным одеялом и смятой подушкой, к которой прилипло несколько длинных седых волос. Возле стен стояли широкие лавки, тоже предназначенные для спанья. На одном из свернутых тюфяков, лежавших на них, опять-таки обнаружилось несколько длинных волос, но уже ярко-черных, длинных.

«Уж не заходила ли та дамочка в балахоне и сюда тоже?» – подумал Николай.

А потом он заметил кое-что в красном углу, где на треугольной полочке, именуемой тябло, темнели старинные иконы. Когда вчера он был здесь, все образа находились на своих местах и стояли вплотную друг к другу. Скрябин мог бы счесть их наличие признаком того, что Марья Петракова не являлась жрицей Макоши, но он знал: ведьмы часто держат дома сакральные предметы, а также могут посещать церковь в двунадесятые праздники. И вот теперь одна из икон пропала. Спас, Богородица и Никола Чудотворец по-прежнему стояли в центре полки, а вот ближе к её краю образовался просвет.

Скрябин в задумчивости взъерошил волосы на затылке, а затем на несколько секунд прикрыл глаза. И вот – на темной стороне век, как на экране кинотеатра, перед ним возник прежний петраковский «красный угол»: с большой иконой на том месте, которое сейчас пустовало. С неё глядел прекрасный юноша: со щитом в левой руке и пламенным мечом – в правой. Ногами юный святой попирал безобразное существо с черными крыльями.

– Там Михаил Архистратиг

Его зачислил в рать свою, –

прошептал Николай строчки из Гумилева. А затем посмотрел на часы и пожалел, что условился с Ларисой всего о десяти минутах: теперь у него оставалось всего пять из них.

Он поспешил к маленькому чуланчику, расположенному слева от печки; такие в деревнях называют голбец. Чулан освещался лампочкой без абажура, висевшей под потолком, и внутри Скрябин увидел только мешочки с крупами да посуду. В голбце находился также маленький люк, ведший в «подызбицу» – в погреб; Николай и туда заглянул, но там лишь громоздились чугунные горшки с какой-то снедью. И он шагнул уже к выходу из чулана, когда его внимание привлек странный короткий шнурок, свисавший с одной из полок.

Шнурок был тонкий с одного конца и утолщенный – с другого. Не поняв, что это, Скрябин потянул его на себя, но тут же непроизвольно разжал пальцы: ему показалось – он схватил дохлую мышь. Лишь когда маленький предмет шмякнулся на пол, Николай осознал свою ошибку: у его ног лежала не мышь, а мертвая ящерица. И крошечная её головка была свернута на сто восемьдесят градусов.

3

– Я уже хотела звать подмогу! – Лара всплеснула руками, едва Скрябин появился на крыльце. – К вашему сведению, вы отсутствовали двенадцать с половиной минут!

– Знаю. – Николай подошел к калитке. – Я кое-что отыскал внутри и слегка позабыл о времени. – После чулана он еще наскоро осмотрел чердак и там тоже сделал одну важную находку, которая подтвердила слова Григория Петракова о полученной им записке.

– «Слегка позабыл»! – передразнила его Лара; впрочем, в голосе её звучало облегчение. – Надеюсь, вы нашли нечто и впрямь интересное. Что дяди Гриши внутри нет – я уже поняла.

– Правильно поняли. А насчет интересного – судите сами. – Шагнув за калитку, Николай на раскрытой ладони показал девушке ящерку.

– Невероятно! – ахнула Лара. – Мы всего пару часов назад говорили об убитых ящерицах, и вот – пожалуйста!.. Где она была?

– В голбце – чулане за печкой.

Девушка чуть поколебалась, но потом всё-таки спросила:

– Думаете, ящерице свернули голову, чтобы извести Марью Федоровну?

– Кто знает? – Скрябин слегка поежился, вспомнив обнаженную старуху с вывернутой шеей. – Пойдемте сейчас к Варваркиным, а по пути я вам еще кое-что расскажу.

Он завернул мертвую ящерку в носовой платок и сунул в карман пиджака, а когда они с Ларой снова зашагали по всё еще пустынной улице, проговорил:

– Из дома Петраковых пропала икона Архистратига Божьего Михаила.

– Кто-то украл икону? Она была особо ценная?

– По-видимому, для кого-то – да. Но не обязательно её украли. Икону могла перед смертью отнести куда-то сама хозяйка дома. Или её взял ваш дядя Гриша.

– Но зачем?

– Архистратиг Михаил – предводитель Небесного воинства. Он одержал победу над самим дьяволом, восставшим против Бога.

– Считаете, икону взяли для борьбы с навями? – Тут Лара длинно зевнула и проговорила смущенно: –Извините.

– Не извиняйтесь, – вздохнул Скрябин; у него самого челюсти сводило от нестерпимого желания зевнуть. – Что нам сейчас обоим не помешало бы – так это выпить по чашке крепкого кофе. Только не уверен, что в Макошине он найдется.

– Еще как найдется! – девушка широко улыбнулась. – Я привезла с собой кофе в зернах. А еще у меня есть кофейник и бензиновый примус.

4

– Евдокия Федоровна разрешает мне за небольшую плату брать любые продукты, какие у неё есть, – сказала Лара, когда они с Николаем вошли в дом Варваркиных. – И вы можете войти со мной в долю.

Скрябин с радостью принял это предложение и в итоге получил на завтрак яичницу-глазунью из отменно свежих яиц, пшеничный хлеб домашней выпечки, домашнее же сливочное масло и салат из редиса со сметаной. Завтракали они на «холодной» половине варваркинского дома, дабы не будить хозяев.

– Давно не ел такой вкуснятины, – сказал Николай. – А если будет еще и кофе!..

– Это – непременно, – сказала Лара, – я специально отстаиваю воду в кувшине и варю кофе по своему особому рецепту.

Она встала из-за стола, вышла в сенцы, где у неё стоял примус, а Николай последовал за ней. Однако тут же выяснилось, что воды в кувшине осталось на самом донышке, и на две порции кофе её не хватит.

– Надо же, – огорчилась дочка архивариуса, – как же это я упустила…

– Не страшно. Я сейчас принесу из колодца еще!

– Это не то, что нужно. Я же вам говорила: для моего рецепта воду нужно брать отстоянную. Но погодите… Евдокия Федоровна регулярно готовит для мужа огромные порции кваса – и тоже отстаивает для этого воду. Думаю, она не обидится, если мы возьмем немножко воды из её бочки.

Бочка стояла в чуланчике под чердачной лестницей. Но, когда Николай повернул на ней кран, в подставленный Ларой кофейник ничего не вылилось.

– Неужто и у бабы Дуни вода закончилась? – изумилась девушка.

– Сейчас посмотрим. – Скрябин заглянул под крышку деревянной посудины – и удивленно хмыкнул.

Лара тоже сунулась посмотреть.

– Что это такое? – Она указала на выступавший из воды предмет: круглую жестянку, по бокам которой темнели симметричные прорези.

Ни слова не говоря, Скрябин опрокинул бочку набок (остатки воды выплеснулись при этом на дощатый пол), а затем вытащил странную находку.

Жестянка с крышкой – очень похожая на емкость для леденцов, – открылась легко. И внутри неё оказалась густая суспензия зеленовато-желтого цвета. Николай сунул в неё кончик мизинца, положил немного вещества себе на язык, а потом почти сразу его выплюнул, проговорив:

– Прошу прощения… Похоже, это – диализный фильтр. Знаете, что это такое?

– Кажется, что-то связанное с химией.

– Да, я видел когда-то подобные штуковины в химической лаборатории МГУ. Там они не были такими примитивными, но служили для той же цели: для приготовления растворов твердых веществ.

– И что это за вещество – вы распробовали?

– Лекарство. Если можно так выразиться.

– Лекарство? Но почему его положили сюда?

– Почему – мне совершенно ясно, – сказал Николай. – Надо срочно будить Варваркиных! Хотя Степану Пантелеймоновичу вряд ли этой ночью удалось поспать…

5

Денис Бондарев проснулся от ощущения мягкого солнечного тепла на своем лице и попробовал открыть глаза. Но их словно бы клеем замазали. А когда он попытался их протереть, в его глазные яблоки будто вонзились осколки стекла. Бывший муровец не сдержал крика и отдернул дрожащие пальцы от лица. И, чтобы не потянуться к глазам снова, обхватил себя руками, зажал кисти рук под мышками.

– Это что же – та дрянь ослепила меня? – растерянно произнес он.

Он стал перебирать в памяти события минувшей ночи и понял: ярчайший свет, который вырывался из отверстия в языческом алтаре, был его последним зрительным впечатлением.

– Нет, – прошептал Денис, и солнечным утром его прошиб холодный пот, – такого просто не может быть… Зачем, ну, зачем я вылил ту штуку в чертов колодец? Кто меня об этом просил?..

Но кто – бывший муровец прекрасно знал.

6

Степан Варваркин в ночь с субботы на воскресенье действительно не сомкнул глаз. И баба Дуня, поднявшись утром, увидела, что тот сидит за кухонным столом: с таким выражением лица, какое обычно бывало у деревенского дурачка Петюни.

– Дед! – переполошилась она. – Что это с тобой?..

Но муж будто и не слышал её. Старуха подошла к нему, чтобы потрясти за плечо, и тут за её спиной раздался голос следователя Скрябина:

– Лучше вам его сейчас не трогать, Евдокия Федоровна!

В дверном проеме стояли Николай и Лара.

– Господи, помилуй! Да что стряслось-то с ним?.. Вы знаете?

– Принесите-ка вашему мужу воды, да побольше, – велел Скрябин. – И не вздумайте квас ему давать! А после – мы обо всем поговорим.

Но Степан Пантелеймонович вышел, наконец, из ступора.

– Ни о чем я говорить с вами не стану, – зло сказал он. – Валите отсюда подобру-поздорову! А не то – у меня топор недалеко лежит!..

– Да что ты такое буровишь, Степан! – изумилась баба Дуня. – Окстись!..

– Не волнуйтесь, – успокоил её Николай. – Мы всё уладим. Только несите поскорее воду!

– Ишь, раскомандовался!.. – возмутился старик. – У себя дома командуй…

– Эх, Степан Пантелеймонович, – вздохнул Скрябин, – как она вас!.. И вы её после этого еще покрываете.

– Это бык корову покрывает, а кого мне покрывать – кроме бабки своей?.. – сказал Степан Варваркин; в тоне его фривольной шутливости не было и в помине. – Что-то ты, мил человек, путаешь…

– Хорошо, – легко согласился Николай, – если я путаю – вы мне поможете распутать. Мы с вами посидим, попьем чайку и со всей путаницей разберемся.

Он понял теперь, из-за чего тишайшая корова Фенька едва не забодала хозяйскую дочку: та, по всей видимости, решила сперва испытать на буренке свойства психоактивных таблеток, предназначенных для деда Степана.

7

– А сейчас, Степан Пантелеймонович, вы должны собраться с мыслями и ответить на мой вопрос, – сказал Скрябин.

Старик выпил уже три чашки крепкого чаю, который Евдокия Федоровна и Лара по очереди подливали ему в чашку. И, к радости жены, придурковатость у него стала постепенно идти на убыль.

– Что за вопрос такой? – заинтересовалась баба Дуня. – Может, я смогу ответить?

– Если сможете – ответите. Но сначала свое слово скажет ваш супруг. И прошу вас, Евдокия Федоровна, не говорить ничего, пока я к вам не обращусь.

– Правду дед сказал, – обиделась старуха, – любите вы командовать…

Но Скрябин будто и не слышал её.

– Скажите мне, – обратился он к хозяину дома, – где сейчас находится ваша младшая дочь, Екатерина Степановна Варваркина, по мужу – Пашутина?

Баба Дуня уже открыла было рот, чтобы ответить. Но Лара схватила её за рукав и приложила палец к губам, призывая помолчать.

За круглым обеденным столом воцарилась тишина. Николай и дед Степан смотрели друг на друга в упор, а две женщины во все глаза глядели на них. Продолжалось так минуты две, не меньше. А затем старый макошинец произнес со слезой в голосе:

– Не жить нам всем! Как пить дать, не жить…

– Ну, это мы еще посмотрим – кому не жить, – заверил его Скрябин. – Да и вам, Степан Пантелеймонович, малодушничать не к лицу. Вспомните, как вы в одиночку трех мертвушек загнали в реку!

– Да что я!.. – взмахнул рукой старик. – Бабку жалко!.. Эх, Катя, Катя…

– Причем здесь Катя-то? – не выдержала Евдокия Федоровна. – Её в селе с начала месяца не было!.. А сейчас она и вовсе в командировке в Средней Азии: её муж Савелий нам об этом написал. Она ведь в райцентре на химкомбинате работает – большую должность занимает!

– Я об этом знаю, – сказал Николай и положил рядом с самоваром жестянку, которую до этого прятал под краем прикрывавшей стол клеенки. – И вот что оставила у вас в доме ваша дочь – химик-технолог.

– Это что такое? – Евдокия Федоровна уставилась на примитивный фильтр. – Банка с-под конфет?..

– Банка – но только внутри отнюдь не конфеты. И дочка ваша находится сейчас совсем не в Ашхабаде.

– Но как же… – Старая женщина не закончила свой вопрос, потому как Степан Пантелеймонович встал вдруг в полный рост и проговорил почти торжественно:

– Катя прошлой ночью была здесь. Я её видел и разговаривал с ней. И скажу напрямки: отсюда она не уезжала с первых чисел мая, жила у своей тетки. А я об этом знал. Можете арестовать меня прямо сейчас, если хотите.

– А что она у тетки делала? – Последнюю его фразу Скрябин проигнорировал.

И тут несчастный старик заплакал: крупными, как вишневые косточки, слезами. Баба Дуня, ошеломленная услышанным, даже не шелохнулась, зато Лара тут же подскочила к Варваркину:

– Степан Пантелеймонович, голубчик, что с вами? – воскликнула она.

– Перемолвиться словцом… надо… – с трудом выдавил из себя старый макошинец. – Вот с ним. – Он кивнул на Николая. – С глазу на глаз…

8

– Манька – чтоб ей провалиться! – решила сделать передачу, – сказал Степан Варваркин, когда они со Скрябиным остались на кухне вдвоем; баба Дуня и Лара, хоть и с неохотой, ушли на другую половину дома.

– В смысле – передать племяннице колдовскую силу?

– Вот именно! И затеяли они всё якобы с благой целью. Нави в последнее время так озоровать стали, что спасу нет. А Манька – она по старости силой своей воспользоваться уже не могла. И, стало быть, уконтрапупить их было некому.

Скрябин только хмыкнул, услышав это. Он знал другое: чем старше ведьма, тем она сильнее и опаснее.

– Выходит, мысль о передаче посетила вашу… свояченицу, – (он чуть было ни ляпнул «покойную свояченицу»), – относительно недавно?

– Месяца не прошло, как! Я тогда ненароком услыхал, как Манька с Катериной об этом говорили. Они в сенцах стояли, а я на чердаке возился. Мне бы, дурню старому, пересидеть, подождать, пока они уйдут, а я взял, да и спустился!.. И высказал им всё, что об их замыслах думал!.. Но ведь кому ж по вкусу придется, когда родная дочь ведьмой заделаться помышляет?!

– И что вам ответили Катерина и Марья Федоровна?

– Сначала – пытались внушить мне, что ничего плохого они не замышляют. А когда поняли, что им с толку меня не сбить, Манька грозить начала: дескать, те мертвушки, что в баню к нам ходят, могут нас всех вовсе прибить, если на них управы не будет. Но я вот думаю… – Старик запнулся.

– Думаете, они лгали – ваша дочь и свояченица?

– Я думаю, – сказал Варваркин, – эти – нави, в смысле, – сами почему-то хотели, чтоб Манька сделала передачу. Потому как один раз, в бане, мертвушка – одна из моих, – грозила мне смертью, ежели я проболтаюсь. А о чем еще я мог проболтаться, как ни о передаче ведьмовской?

– Как я понимаю, эта передача уже состоялась?

– Состоялась. В ночь на эту субботу.

– Вот оно что! Как раз тогда я в Макошино и приехал...

– Да, – кивнул старик, – вы будто подгадали. Жаль, я сразу вам всего не рассказал! Может, кабы вы пошли к языческому капищу, где должен был проходить обряд, вы бы его остановили!.. Но на меня тогда дурь какая-то нашла – будто в мозгах что-то сдвинулось… Вот я и промолчал.

– Сдвинулось-то оно неспроста, – заметил Николай. – Но об этом – разговор отдельный.

И он позвал обратно на кухню Евдокию Федоровну и Лару. А когда те вошли, обратился к хозяйке дома:

– Не могли бы вы показать мне какие-нибудь фотографии вашей дочери Екатерины?

– Да при чем же тут Катя? – вскипела так и не понявшая ничего баба Дуня; она вытащила из шифоньера фотоальбом, но не переставала возмущаться: – Степан сглупа на неё напраслину какую-то возвел, а вы его слушаете? И с какого боку припеку тут банка ваша дурацкая?

– Эта банка – диализный фильтр, правда, весьма незамысловатый. Но главное: то, что внутри фильтра.

– Да что за фильтер-мильтер такой?! – Старуха вконец осерчала. – Вы по-людски объяснить можете?

– Николай Вячеславович хочет сказать, – вступила в разговор Лара, – что кто-то поместил в конфетную жестянку сильнодействующее лекарство. Оно растворялось и потихоньку выходило наружу – в воду – через прорези в боках. А лежала эта жестянка… – Она глянула на Скрябина, будто спрашивая: «Говорить ли?..», и, когда тот едва заметно кивнул, закончила: – …лежала на дне той бочки, что стоит у вас в чуланчике под лестницей.

– Откуда я воду для квасу беру!.. – ахнула баба Дуня. – То-то я замечать стала, что дед мой в последнее время чудной какой-то сделался!

– Ваш дед – просто герой, – сказал Николай. – Мужчины, куда более молодые и крепкие физически, и от меньших доз такого лекарства с ума сходили! А Степан Панетелеймонович еще худо-бедно держится…

– Именно – что худо и бедно, – проговорил старик. – То, что нави, исчадья дьявольские, смертью меня извести грозились – понять можно. Но чтобы Катька, дочь родная!.. Опаивала меня, чуть руки на себя наложить не заставила!..

– А что же это за лекарство такое? – спросила Лара у Скрябина. – Вы ведь так и не объяснили.

– Официально оно является всего-навсего таблетками для похудения, – усмехнулся Скрябин.

– Для чего таблетками? – Евдокия Федоровна явно не поверила своим ушам. – Да неужто люди станут глотать таблетки, чтобы тощими сделаться?..

– Станут – особенно если считают, что от них они будут чувствовать небывалую бодрость и прилив сил.

Николай взял фотографический альбом в обложке из синего плюша и принялся листать его, вглядываясь в лица запечатленных на снимках людей. Вот – Евдокия и Степан Варваркины, молодые, возможно – недавно поженившиеся. А вот Евдокия Федоровна уже в более зрелом возрасте: снялась рядом с другой женщиной, по виду – чуть моложе её самой.

– Это ваша сестра? – спросил он.

– Она самая. Мы тогда снялись на карточку вскоре после того, как она за Ваньку Петракова замуж вышла.

Кивнув, Николай продолжил изучать семейные фото. Ему стали встречаться изображения неизвестных молодых людей – по-видимому, выросших детей Степана Пантелеймоновича и Евдокии Федоровны. А затем он увидел снимок, на котором Марья Петракова держала на коленях улыбающуюся черноволосую девочку.

– Это Катерина? – Скрябин повернул альбом так, чтобы его могла видеть баба Дуня.

– Да, она. Маня её специально в город возила, чтобы с ней вместе сняться. Она в Кате прямо души не чаяла. А поглядеть на них – они до того друг на дружку похожи, будто это не тетка с племяшкой, а мамка с дочкой!

– Вот она и выбрала Катерину себе в преемницы, – сказал старик Варваркин – и повторил всё то, о чем полчаса назад говорил Скрябину.

Лара с Евдокией Федоровной чуть со стульев не попадали.

– В такое просто невозможно поверить! – потрясенно произнесла Лариса. – Они сознательно вступили в сговор с навями!..

– И всё же, – сказал Николай, – эта информация очень многое ставит на свои места. Остается только одно. – Он протянул альбом старику. – Найдите мне, пожалуйста, самую свежую фотографию Катерины, какая у вас есть.

Тот взял отделанную плюшем книжицу и открыл последнюю страницу.

– Вот, это она на Новый год снималась в доме у мужа. А потом карточку нам прислала.

Николай вгляделся в лицо женщины лет тридцати – очень красивой, несмотря на некоторую резкость черт, которая еще более усиливалась из-за контраста бледной кожи и ярко-черных, собранных в пучок волос. Фото не позволяло точно определить цвет её глаз, но Скрябин готов был поклясться, что они были черными – как у Степана Пантелеймоновича, хоть в остальном Катерина на него и не походила.

9

В окошко дома Варваркиных громко застучали с улицы: снаружи стоял Давыденко, имевший вид бледный и встрепанный.

– Так я и знал, что вы опять здесь, товарищ Скрябин! – воскликнул он, едва Николай открыл окно. – Денис Бондарев пропал! С ночи так и не вернулся!

Скрябин только сухо произнес:

– Зайди в дом.

Давыденко зашел, и они двое коротко переговорили в сенцах. А затем, велев подчиненному ждать его на улице, старший лейтенант госбезопасности вызвал с кухни Степана Варваркина, задал ему несколько вопросов, после чего протянул свой блокнот и карандаш. И старик довольно быстро что-то в блокноте изобразил. А Николай написал несколько строк уже на другом листе, вырвал его и, вернувшись на кухню, передал листок Ларе.

Прочтя записку, девушка удивилась, но пообещала:

– Хорошо, всё сделаю.

– И нужно сделать это как можно скорее! Мы с вами пойдем сейчас в сельсовет, а потом – уж не обессудьте – я вас там запру.

– Под арест меня сажаете?

Скрябин шутку не поддержал: он знал, какая опасность над Ларой нависла.

– Никто не должен вас увидеть за этим занятием, – сказал он.

Николай, Лара и Самсон вышли со двора и увидели на скамеечке за воротами Адамяна и Серова, которые при появлении Скрябина вскочили.

– Я догадываюсь, куда Бондарев мог пойти, – сказал им Николай. – Вы все вместе идите к опушке леса и ждите меня там – возле кладбищенской ограды. Я к вам присоединюсь примерно через полчаса. Только провожу Ларису Владимировну.

И он отвел девушку в бывший поповский дом, где сейчас находился, помимо всего прочего, еще и сельский архив. Когда Лара вошла внутрь, Николай снова запер дверь на висячий замок. Но после этого отправился не к опушке леса, как обещал коллегам: он размашисто зашагал к Макошинской школе.