Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 339 страниц)

– Этого достаточно, – сказала Анна, а затем прижала дуло винтовки к дрябловатому второму подбородку Стебелькова и нажала на спуск.

Раздался еще один приглушенный выстрел. Тело Ивана Тимофеевича дернулось, но, по счастью, практиканты НКВД держали его крепко и находились от него по бокам. Так что выбитое пулей мозговое вещество лишь забрызгало асфальт позади них.

– Всё, опускайте, – буднично произнесла Анна.

Скрябин и Кедров снова уложили Стебелькова на асфальт, и Мишу слегка качнуло, но в этот раз поддерживать его не пришлось: он сам устоял на ногах. И хорошо видел, как их спасительница носовым платком стирала с оружия отпечатки пальцев, как вкладывала винтовку в ладонь Ивана Тимофеевича и как затем в карман его больничного халата упрятывала отпечатанную на машинке – и подписанную Стебельковым! – предсмертную записку.

В тот же платок Анна завернула раздавленную стебельковскую зажигалку и с большой осторожностью опустила ее уже в свой собственный карман.

Коля смотрел на это с довольно мрачным видом и тер по привычке затылок – но по‑прежнему ничего не говорил. Когда красавица закончила свои манипуляции, Николай обратился к Мише – глядя не на него, а на Анну:

– Где, кстати, санитарная машина, на которой вы приехали?

– Стоит на Большой Грузинской, – ответил Миша, тоже глядя на Анну.

«Но что мы будем делать с Настей? На неё папиросы вряд ли подействуют…» – успел подумать Скрябин и посмотрел на газон у вольера. Его бывшей няньки там не было.

Некоторое время Настя выжидала, не начинала действовать – опасалась, что пробитая ладонь будет ей мешать. Но простреленная рука быстро затянулась, и девушка, то и дело оглядываясь на Анну, Скрябина и Михаила, стала подбираться к вольерной решетке. За ней – по противоположной стороне прудика – развалисто прохаживался медведь с желтовато‑белой шкурой, вроде бы не обращавший на людей внимания. Настя, в свою очередь, ни малейшего внимания не обратила на полярного хищника. Пистолет «ТТ», столь опрометчиво переброшенный ею через решетку, – вот что интересовало бывшую няню.

И она стала перелезать через высокую ограду.

Скрябин вертел головой, ища Настю, когда раздался выкрик:

– А ну, Колюшка, бросай оружие!

Девушка стояла за решеткой вольера, подняв «ТТ». Три ее мишени находились так близко одна от другой, что она, безусловно, легко перестреляла бы их всех. Но, как видно, такой простой способ мести ее не устраивал.

Коля разжал пальцы и уронил «Вальтер» на землю. Похоже было, что их с Анной обезоруживание становится систематическим. Самое же обидное заключалось в том, что при иных обстоятельствах Скрябин запросто мог бы выбить у Насти пистолет. Но теперь на пути между Николаем и Настей стоял Миша Кедров – с обожженным лицом, а Коле непременно требовался визуальный контакт с объектом.

– Хорошо, – девушка кивнула. – А теперь выбирай, кого мне застрелить вначале: твоего приятеля или твою шлюху? Тебя‑то я точно оставлю напоследок.

– Она – возвращенная? – почти беззвучно спросила Анна; слово кадавр ей никогда не нравилось.

Николай понял ее, едва заметно кивнул: «Да», и снова сделал маленький шажок в сторону – чтобы видеть Настю (и, главное, ее пистолет) чуть лучше.

– Настя, пожалуйста, – проговорил он, – давай всё решим мирно. Может, я поищу в книгах своей бабушки способ…

Он не договорил, какой именно способ он поищет. Девушка выстрелила, и Анна глухо вскрикнула, но пуля попала не в нее: ударила ей под ноги, выбив крошку из асфальта.

Звук пистолетного выстрела оказался громким и резким. Второй медведь высунул голову из своего лежбища, но голова эта была гораздо меньше, чем у первого животного. «Медвежонок… – понял Коля. – А первый зверь – его мать».

– Заткнись, – велела Настя, – и выбирай, кто умрет первым!

Николай сделал еще одно движение – оно должно было позволить ему увидеть «ТТ»; но Настя это заметила.

– Стой на месте! – крикнула она и пальнула еще раз, на сей раз – поверх Колиной головы.

Огромная медведица за ее спиной вошла, смешно загребая лапами, в воду небольшого прудика.

– Настя, оглянись! – крикнул Коля, прекрасно понявший, что именно сейчас произойдет. – Тебе надо выбираться оттуда!

Медведица бесшумно и быстро переплыла узкий водоем и ступила на берег с Настиной стороны.

– «Оглянись»! – передразнила Николая девушка. – Ищи дуру! Я на такие уловки…

Один удар лапой понадобился зверю, чтобы сбить свою жертву с ног, перебить ей позвоночник и содрать скальп с ее затылка. Медведица в общем‑то не питала неприязни к людям, однако это незнакомое двуногое создание посмело приблизиться к её детенышу и не могло теперь рассчитывать на снисхождение.

Ни один обычный человек после такого удара не выжил бы и, уж конечно, не остался бы в сознании, однако Настя, над которой поколдовала Вероника Хантингтон, уже двенадцать лет не являлась обычным человеком. И девушка еще успела вслепую выстрелить в зверя, прежде чем выронила оружие.

Пуля, выпущенная из «ТТ», ушла в пруд, а затем и сам пистолет упал туда же.

8

– О, Господи… – прошептал Миша и перекрестился.

Медведица терзала ноги девушки, вырывая из них куски плоти и заглатывая их. Как видно, мертвечина была для полярного зверя лакомым блюдом. Настя, к счастью или к несчастью не чувствовавшая боли, пыталась вырваться, но этим лишь ускоряла раздирание своего тела на части. При этом страшные ее увечья почти не приводили к кровотеченью: лишь несколько маленьких пятен возникло на лужайке в вольере.

Анна подобрала пистолет, но не знала: стрелять ей в Настю или в медведицу? Собственно, и то и другое было бесполезно. И тут девушка начала кричать – но не от боли.

– Вытащи меня отсюда, маленький ублюдок! – орала она. – Или ты снова позволишь мне умереть?

Это были единственные печатные слова из тех, которые она обращала к Николаю. Вздрогнув, словно его окатили холодной водой, Скрябин бросил Анне:

– Когда я подойду к решетке, стреляй в воздух. – И двинулся к вольеру.

Он, как и Анна, прекрасно понимал, что медведицу – гору мышц и жира весом в тонну, – не убить пистолетной пулей, а ранение только разозлит животное.

Между тем Настя как‑то извернулась, сумела‑таки вырваться (оставив медведице половину левой ноги и целиком – правую) и поползла к решетке вольера. Кровяной след, который она оставляла за собой, был довольно скудным.

Скрябин подтянулся на стальной крупноячеистой сетке, ограждавшей вольер, и полез наверх. От медвежьего пруда на него явственно пахнуло слегка протухшей рыбой.

Анна ринулась к вольеру, держа пистолет дулом вверх.

Миша только глядел на всё это, не в силах сдвинуться с места.

Николай, едва оказался с противоположной стороны решетки, схватил Настю за плечи и потянул на себя. Медведица зарычала и взмахнула широченной лапой, едва не задев когтями Колино лицо: расставаться с добычей она явно не собиралась.

Тут же раздалось несколько выстрелов подряд: Анна начала палить в воздух. Хищница чуть отступила – но перед тем успела оторвать от своей добычи самый крупный кусок.

– Держи меня за шею! – велел Коля своей бывшей няньке, и та сумела повиснуть на нем – наподобие туристического рюкзака, только окровавленного и разодранного.

С Настей за спиной Коля кое‑как вскарабкался на ограждение вольера и тяжело упал на асфальт с противоположной стороны. Настя что‑то говорила при этом, и Кедров – не понимавший сути происходящего – решил, что ему только чудится представшая перед ним картина. Такого просто не могло быть.

Но тут Николай приподнялся с земли, встал на одно колено, и Миша удостоверился в том, что глаза его не обманывают. Он среагировал немедленно и самым естественным образом: согнулся пополам, и его вырвало прямо на асфальтовую дорожку.

Скрябин вытащил из вольера то, что смог. Медведица оставила себе то, что захотела. В итоге на асфальте теперь лежал обрубок: с двумя руками, с головой, и – с волочащимися фрагментами кишечника там, где должна была находиться нижняя половина тела. И этот обрубок видел, что с ним случилось, мог разговаривать и даже передвигаться. А в вольере ноги девушки, отделенные от тела, но не съеденные окончательно, всё еще дергались, словно и теперь пытались убежать. Колиного друга стало рвать вторично, и рвало до тех пор, пока из него не начала исторгаться одна только желчь.

Настя отчетливо проговорила, обращаясь к Николаю:

– Не смей бросать меня вот так!

От ее тела осталась ровно половина, изодранные внутренности свернулись мокрым клубком в том месте, где заканчивался подол ее блузки, и при этом она совсем, совсем не выглядела мертвой.

– Я не брошу тебя, обязательно что‑нибудь придумаю, – пообещал Коля, но в голосе его не было обычной уверенности.

И тут кое‑что случилось. Медведица решила, по‑видимому, не доедать ноги своей жертвы и взялась за более лакомый кусок – нижнюю часть туловища, оторванную в последнюю очередь. Хищница вспорола когтями Настину брюшную полость, но – вместо крови и чего‑нибудь уж совсем мерзкого наружу стало выходить другое. Теперь уже все трое: Николай, Миша, Анна – не могли поверить ни своему зрению, ни обонянию: из разодранного Настиного кишечника выпадали на землю свежие цветы – точнее, лепестки и бутоны, распространившие вокруг почти оранжерейное благоухание.

Медведица несколько раз фыркнула, мотнула головой, а потом развернулась и потрусила к своему водоему.

Анна произнесла одно‑единственное слово – почему‑то по‑английски:

– Deinstallation…

И за несколько мгновений всё закончилось. Только что за оградой лежали части человеческого тела, почти обыкновенные на вид, разве что слишком уж малокровные. Но, едва только последний цветок – желтая головка одуванчика, выпал на землю, как случилась метаморфоза: фрагменты Настиного тела в один миг почернели, съежились, а затем опали на землю и рассыпались в прах. Поразительно, но так же быстро истлели Настины туфли, которые остались в вольере: даже подошв от них не осталось.

– Коля! – раздался отчаянный вскрик Насти – той ее половины, которую удалось вытащить из вольера.

Больше девушка ничего не смогла произнести, только потянулась к своему бывшему воспитаннику – и тот, склонившись к ней, сжал ее пальцы, ставшие вдруг мягкими, как перезрелые сливы. Изменения – правда, не такие быстрые, – происходили теперь и с этой половиной Настиного тела. То, что осталось от него, теряло очертания – и одновременно делалось каким‑то мокрым, словно его окунули в ванну с водой.

Скрябин понял, что сейчас произойдет, но не выпустил Настиной руки. У него стало темнеть в глазах, но он только встряхнул несколько раз головой, отгоняя дурноту; а на теле его бывшей няньки выступали бесчисленные волдыри ожогов.

– Прости, что не спас тебя тогда, – прошептал Николай.

Настя ничего не ответила. Да и как могла она ответить, если лицо ее уже превращалось в подобие перестоявшего теста? Однако в глазах девушки еще некоторое время сохранялось осмысленное выражение, и Коля мысленно взмолился о том, чтобы она успела его услышать.

Он всё еще сжимал разжижавшиеся пальцы Насти, когда ее тело стало проваливаться внутрь, как раздавленный замок из песка, и рассыпаться. Через пару мгновений осталось только пятно сырости на Колиной руке да такое же пятно на асфальте, а поверх него – горка сероватой пыли. Это не был человеческий прах, это не были остатки одежды – это был только влажный комковатый порошок. Да и его почти сразу раскидало ветром по дорожке зоопарка.

Обряд, совершенный много лет назад Вероникой Хантингтон, утратил свою силу.

9

Карета «Скорой помощи» по‑прежнему стояла на Большой Грузинской улице, и теперешнему ее пассажиру помощь и впрямь была необходима. Мишу кое‑как отпоили дистиллированной водой, и теперь он, бледный до зелени, лежал на носилках в задней части автомобиля.

Анна и Николай сидели в кабине, и ни один из них не решался заговорить.

– Что будем делать? – спросила, наконец, красавица.

– Я отвезу Мишку в больницу, – сказал Коля, – а потом схожу домой, переоденусь и вернусь на улицу Герцена. Мы многое должны обсудить. Но сначала надо сделать так, чтобы тот стрелок не смог дать твоего описания сотрудникам «органов». Сходи, угости его папиросой и дай ему мысленный посыл: чтоб он забыл не только тебя, но и Стебелькова, словно никогда его и не знал.

С этими словами Коля вытащил пачку «Беломора» и протянул одну папиросу Анне. Видя, что та колеблется, он понял это неправильно, заверил ее:

– Не бойся, тебе не взбредет в голову кончать собой!

Красавица взяла «беломорину» и осторожно опустила в карман. Уж конечно, нести ее стебельковскому порученцу Анна не собиралась: никакой необходимости в этом не было. Лубянский сексот действительно сидел сейчас в обезьяньей клетке – Анна сказала чистую правду. Но сидел он там с выражением прострации на лице.

Перед помещением стрелка в клетку красавица кое‑что предприняла в отношении него. Когда служитель зоопарка под дулом «Вальтера» отдал ей свою винтовку и по ее приказу уселся на землю, Анна подошла к нему сзади и поднесла к его голове раскрытые ладони – словно для того, чтобы игриво прикрыть ему глаза и произнести: «А ну, угадай, кто это!..»

Но, конечно, так поступать она и не думала.

Анна ухватила стрелка за голову и надавила на его виски кончиками изящных пальцев. А затем начала соединять руки, как будто головы мужчины между ними не было вовсе. При этом Аннины пальцы не просто вжимались, а как бы вплавлялись в виски стрелка – точно его череп состоял из пластилина, размякшего в тепле. Мужчина закатил глаза и разинул рот – видимо собираясь завопить; но голосовые связки служить ему явно не желали.

Между тем пальцы Анны всё глубже погружались в его голову, так что скоро стало не видно ногтей, а затем полностью скрылись первые фаланги. Мужчина захрипел, и, казалось, его дыхание вот‑вот остановится, но тут красавица резко раздвинула руки, выдергивая пальцы из головы сексота. На их месте осталось по пять глубоких впадин, однако они сразу затянулись, пропали – как пропадают борозды, оставленные ложкой на поверхности свежего меда.

Секунду или две мужчина сидел неподвижно, а затем стало ясно, почему Анна подошла к нему сзади: лубянского сексота вырвало – на траву и на собственные ботинки. Молодую женщину это ничуть не смутило.

– Сейчас ты забудешь всех, кого видел сегодня утром, – сказала она неудачливому стрелку. – И забудешь о том, что у тебя была винтовка. Ты отопрешь обезьянью клетку, зайдешь туда и ровно полтора часа пробудешь там.

– Как я узнаю время? – вяло поинтересовался стрелок; часы на его руке отсутствовали.

– Теперь ты всегда сможешь определять время без часов, – заверила его Анна. – Считай, что это небольшая компенсация за причиненные неудобства. Потом ты выйдешь из клетки и позвонишь на Лубянку. Скажешь, что возле медвежьего вольера ты обнаружил мертвое тело капитана госбезопасности Стебелькова. Как тело там оказалось – ты понятия не имеешь.

С этими словами красавица развернулась и пошла – почти побежала – к вольеру с белыми медведями.

10

Анна выбралась из кабины больничного автомобиля и, махнув рукой своему любовнику, зашагала по Большой Грузинской улице, в это время пустынной. Часы на Аннином запястье показывали половину седьмого.

Отъезжая, Николай оглянулся – и еще раз посмотрел на Анну. Что‑то ему не понравилось: в линиях ее спины, в том, как теребила она новую сапфировую сережку. Но уже не было времени на то, чтобы останавливаться и выходить из машины: в больнице Семашко вот‑вот должен был начаться утренний обход, и пациента Кедрова следовало вернуть в палату. «Поговорю с ней позже, когда вернусь», – решил Скрябин и поехал к Лосиному Острову.

Между тем Анна быстро дошла до Красной Пресни, но далее устремилась не в сторону Садового кольца, а в противоположном направлении. Она не останавливалась, не замедляла шага до тех пор, пока не увидела телефонную будку.

Зайдя в неё, красавица сняла трубку с рычага и некоторое время просто стояла, подпирая ею подбородок – размышляла о чем‑то, не набирая номер. В последний миг она чуть было вовсе не передумала звонить, потянулась уже вешать трубку – но рука ее замерла на полпути. А затем Анна стала крутить диск.

Несмотря на ранний час, на другом конце провода ответили тотчас.

– Это Пушкинская улица?.. – Анна назвала номера дома и квартиры, которые по странной случайности ровно на две цифры отличались от известного ей адреса на улице Герцена. – Ах, я ошиблась! Прошу меня извинить…

С этими словами красавица повесила трубку и вышла из будки.

11

Коля не стал загонять санитарную машину в гараж – еще, чего доброго, его бы засекли за этим занятием, – и припарковал ее в одной из аллей больничного парка.

– Всё, приехали, – сказал он Мише.

Тот кое‑как поднялся с носилок, но когда вылезал из кареты, чуть было не рухнул носом в землю, ступив на простреленную ногу. Скрябин успел поддержать друга, но тот, хоть и не упал, всё‑таки болезненно вскрикнул.

– Что? – Коля встревоженно нахмурился.

– Ожог на щеке. – Кедров поморщился. – Ты его задел нечаянно.

Даже не думая, что он делает, Скрябин глянул на лицо друга – и увидел разорвавшийся волдырь ожога.

– Ничего, – сказал Николай, – в больнице тебе его обработают. Скажешь – выходил покурить и обжегся спичкой.

– Я же не курю… – Миша почти рассмеялся.

И только тут Скрябин осознал: вид ожога не заставил его задыхаться, не вызвал потемнения в глазах, не привел в состояние ступора. Николай среагировал на него не больше, чем на любую другую легкую рану, какую мог бы увидеть. Его фобия бесследно прошла.

Как раз тогда, когда он уразумел это, дверь в маленькую квартирку на улице Герцена беззвучно приоткрылась, и Анна от неожиданности чуть не выронила свежевымытую тарелку, которую она вытирала полотенцем. Невесть откуда перед ней возникла посетительница.

Глава 18. Ванесса

26 июля 1935 года. Суббота.

7 сентября 1935 года. Воскресенье

1

Они расстались не больше трех часов назад, но Коле не терпелось увидеть Анну: рассказать о своем счастливом открытии и, главное, поговорить с ней о событиях в зоопарке. Он тихонько постучал в дверь квартиры на улице Герцена и прислушался: изнутри не доносилось ни звука. «Может, она прилегла отдохнуть и задремала?» – подумал Николай и постучал еще разок: чуть громче. Снова – без всякого толку.

Скрябин поднял руку и пошарил за косяком над дверью: там находился ключ от квартиры в его первый приход сюда. Анна не знала про этот простенький тайник, но о нем даже ребенок догадался бы. И точно: ключ был там.

«Наверное, ей понадобилось срочно уйти…» – подумал Коля, отпер дверь и вошел в прихожую.

Тусклая лампочка горела, явно оставленная для него. Горел свет и в единственной комнате, где лампа, установленная в центре обеденного стола, желтоватым полукругом выделяла два предмета: свернутый листок бумаги и на нем – бархатную коробочку для ювелирных украшений.

Николай так и застыл на пороге комнаты, глядя не на листок – на коробку. Минуты две он не мог тронуться с места, но потом всё‑таки шагнул к столу и взял коробочку – опасливо, словно в ней была небольшая бомба. «Внутри лежат сережки…» – подумал Коля, отщелкнул крышечку и действительно увидел их: два фиолетово‑золотых бутона вереска. Целое мгновение понадобилось ему, чтобы осознать: коробка пуста, в ней ничего нет. Где бы ни находилась теперь Анна, Колин подарок оставался при ней.

От чувства облегчения у Николая сделались ватными ноги, и он с размаху плюхнулся на жесткий стул, выдвинутый из‑под стола – словно специально для него. Стул, конечно, выдвинула сама Анна – когда писала свою записку: ту, для которой служила пресс‑папье коробочка из‑под сережек. Скрябин – абсолютно уверившийся в том, что дурные предчувствия обманули его, – развернул лист бумаги без малейшего трепета.

Коля, пожалуйста, прости меня! – прочел он; строчки прыгали – как видно, Анна писала второпях. – «Я должна уехать прямо сейчас. Так уж случилось. Я бы всё отдала, чтобы остаться. Но если я останусь, мы оба погибнем.

Я не рассказала тебе всего. Да, я на самом деле связана с «Аненербе», и всё, что говорила тебе об этой организации, – правда. Но в Москве я действовала в интересах не Германии – другой страны. И теперь моя миссия здесь завершена.

Я не рассчитывала, что мой отъезд будет устроен так скоро, надеялась вначале переговорить с тобой, объясниться, однако медлить нельзя. Очень тебя прошу: не пытайся меня отыскать. И постарайся забыть меня как можно скорее!

Анна».

Коля выронил листок, и тот, плавно качнувшись в воздухе, упал на стол. Но не остался спокойно лежать там. Аннина записка начала вдруг меняться: сперва чернила, которыми она была написана, выцвели и сделались невидимыми, а потом и сам лист бумаги: тетрадный, в косую линейку – почернел и без всякого огня обратился в пепел. Скрябин коснулся его кончиками пальцев – но на подушечках даже не осталось серого следа.

– Азот, Азот, Азот… – только и смог выговорить Николай.

2

Никогда еще на Белорусском вокзале Москвы не случалось задержек поездов, вызванных причинами подобного рода. По вокзальному радио уже объявили об отправлении поезда «Москва – Минск», и пассажиры заняли свои места, и провожающие покинули вагоны. Но тронуться с места поезд не смог: на всем пути его следования – от вокзала и дальше, сколько хватало глаз – над рельсами вдруг возникла густая завеса тумана. Только что никакого тумана не было в помине, а уже в следующий миг и сам поезд, и железнодорожный путь как будто утонули в густом белом киселе.

Но даже не это оказалось самым поразительным! Все остальные подъездные пути вокзала – те, на которых не стоял поезд «Москва – Минск», – и не думали покрываться туманом, словно пеленой. С ними всё было в полном порядке.

Пассажиры, проводники, бригадир злосчастного поезда – все высыпали на перрон и вглядывались в белую завесу. Туман колыхался волнами, красиво просвечиваемый лучами солнца, и поднимался вверх метра на три, не более; но и этих трех метров было вполне достаточно, чтобы отправление поезда сделалось совершенно невозможным. Не было также никакой возможности перевести его на другой путь.

К составу примчался начальник вокзала – с противогазом в руках. Можно было человека понять: первым долгом он заподозрил организацию теракта – распыление над железнодорожными путями ядовитых газов. Но нет: загадочный туман не имел запаха, на людей никаким образом не влиял, да и вообще – постепенно рассеивался: хоть и медленно, но явственно.

Так что, когда сорок минут спустя на вокзальный перрон вбежал взъерошенный Коля Скрябин, от тумана почти уже не осталось следа.

– Пятый вагон, – пробормотал Николай. – Надеюсь, Азот не ошибся.

Он увидел Анну, еще только подбегая к указанному демоном вагону поезда – словно ее лицо вспышкой озарило мутноватое вагонное стекло. А между тем красавица сидела, отодвинувшись в глубину купе, и с перрона был виден лишь ее силуэт да то, как беспрерывно она теребит левой рукой сапфировую сережку в ухе.

Скрябин несколько раз ударил ладонью в стекло закрытого окна, прокричал: «Анна!», но беглянка его не услышала. Зато услышал кое‑кто другой.

Неизвестно откуда (только что в купе ее не было!) возле окна возникла еще одна красавица – совсем не похожая на Колину возлюбленную. У этой особы волосы были черными и длинными; ничем не скрепленные, они волнами ниспадали до самых её бедер. Огромные глаза брюнетки были зелеными, а изумительное ее лицо («Она похожа на Мадонну дель Магнификат Сандро Боттичелли», – успел подумать Коля) словно светилось изнутри.

Николай замер возле вагонного окна, словно окостенев. Он мог бы поклясться всем, что имел на свете: лицо красавицы было ему знакомо, но где и когда он видел его – вспомнить у юноши никак не получалось. Прекрасная брюнетка была как‑то связана с его детством, с Ленинградом… Однако она была слишком молода – лет двадцати, не старше, – чтобы Николай мог запомнить ее в свои детские годы.

Зеленоглазая красавица пристально глянула на Николая, и на миг ее лицо преобразилось. Озабоченность, которая только что читалась на нем, сменилась легчайшей улыбкой: наполовину – иронической, наполовину – нежной. Не переставая улыбаться, брюнетка подняла руку и одним движением опустила штору на окне.

Коля встряхнул головой, отгоняя наваждение, и ринулся в вагон. Азот – который и напустил туману – обещал ему пять минут, и две из них уже прошли. Туман рассеялся полностью, и по вокзальному радио снова объявляли об отправлении поезда «Москва – Минск».

К моменту, когда истекли следующие две минуты, Скрябин от отчаяния готов был голой рукой бить вагонные стекла. Все двери всех купе в вагоне (а не только того, где, по его расчетам, находились только что обе красавицы!) юноша распахнул одну за другой, вызывая недовольство и брань их пассажиров. Все купе оказались заняты – но не прекрасными дамами, а самыми заурядными гражданами, следовавшими по своим билетам в Белоруссию.

То купе исчезло – вместе с обеими своими обитательницами.

Коля выскочил на перрон и побежал вдоль вагона, выискивая закрытое и зашторенное окно. Ни одного такого окна в вагоне не оказалось. Жарким июльским вечером все они были распахнуты, и из них чуть ли не до пояса высовывались незнакомые Скрябину пассажиры.

Николай расталкивал толпившихся на перроне граждан, те в ответ толкали его, что‑то кричали, а один мужик, которому Скрябин особенно чувствительно наступил на ногу, даже замахнулся на него кулаком. Ничего этого юноша не замечал. У него оставалось лишь полминуты.

Коля выбрался из толпы и, не переставая оглядывать вагон, прошептал трижды: Азот. Тот не замедлил явиться: на сей раз в образе вокзального попрошайки – маленького беспризорника в потрепанной одежде и с нечесаными волосами. Бог знает, для чего он так вырядился: кроме Скрябина никто видеть его не мог. По крайней мере никто не проявлял ни малейших признаков, что заметил оборванца: пальцами на него не показывали, и даже мимолетных взглядов в его сторону никто не бросал.

– Куда они делись – Анна и та, другая? – чуть слышным шепотом вопросил Николай.

Азот помедлил – хоть секунды неумолимо текли, и проводники уже отгоняли провожавших от дверей вагонов, – но затем всё‑таки ответил:

– Они обе в поезде, в этом нет сомнений.

– Так найди их для меня!

– Этого я сделать не в состоянии, милорд. – Демон вроде как потупился, но особого смущения Коля в его лице не заметил. – Здесь замешана магия, против которой я бессилен. Если уж вы не можете побороть эти чары, то я не смогу тем более.

– Что значит: если уж я не могу?

– А разве вы еще не поняли, кто спрятал он вас фрау Хильшер? Та, вторая женщина – одно только ваше с ней сходство должно было раскрыть вам глаза. Это леди Ванесса Хантингтон, ваша мать.

– Моя – кто? – переспросил Коля. – Ты, Азот, пошутить вздумал? В каком же возрасте, по‑твоему, она произвела меня на свет?

– О, внешность бывает обманчива. Леди Ванесса гораздо старше, чем кажется.

– Но с какой стати ей вздумалось прятать от меня Анну?! – возопил Николай.

На его счастье, именно в этот момент поезд дернулся, громыхнув всеми своими осями и колесами. За этим грохотом никто не расслышал выкрика странного юноши, который оживленно беседовал на перроне сам с собой.

– Разве непонятно? – Демон, совсем уж забывший о приличиях, пожал плечами. – Она защищает вас.

– Защищает? От кого? От чего?

И вновь опрометчиво громких слов никто не услышал: поезд тронулся в путь, и прощальные возгласы взвились над перроном. Из‑за этого шума и грохота колес Коля некоторое время не мог говорить вовсе; он только следил взглядом за пятым вагоном, который всё быстрее отдалялся от него.

Лишь тогда, когда поезд скрылся из виду, и провожающие заспешили к зданию вокзала, Николай спросил:

– Она и устроила ее отъезд, не так ли, Азот?

3

Перрон опустел, и в сгустившихся сумерках почти тенью казался одинокий силуэт, застывший чуть поодаль от фонарей и скамеек на поездной платформе. Тьма рядом с этим силуэтом почему‑то была гуще, плотнее, чем повсюду вокруг; кому‑то могло бы даже померещиться, что она имеет очертания укороченной человеческой фигуры. И молодой человек, чей силуэт выделялся в ночи, беседовал с этой тьмою – так, словно она отвечала ему.

– Ванесса Хантингтон работает на MI‑6[1]? – поинтересовался Коля.

– Британцы предпочитают называть эту организацию SIS[2], – с учтивостью поправил его Азот. – И ваша матушка в определенной степени с этой организацией связана. Именно по ее просьбе она помогла фрау Хильшер покинуть Москву. Но нет, милорд: Ванесса Хантингтон работает не на SIS.

– А на кого?

Демон в очередной раз изобразил смущение и ничего не ответил.

– Понимаю. – Скрябин кивнул. – Об этом ты будешь молчать. Но, по крайней мере, теперь ясно: Анна – двойной агент. Одного только я понять не могу: почему она так испугалась, когда увидела серьги, которые я ей подарил? Ведь ее испуг не был притворным.

– Дело в том, что эти серьги – не такие же, а эти самые, – у неё отобрал их красноармеец на пограничном переходе в 1919 году, – сказал Азот. – Да, да: серьги не были проданы в Германии. И не возникло бы нужды их продавать: профессор фон Фок и его дочь и так жили неплохо. Профессор начал работать на британскую разведку еще в то время, когда жил в России, а затем SIS помогла ему выехать из страны – при условии дальнейшего сотрудничества. Ну, а британцы никогда не оставляют своих агентов без средств к существованию.

– Вот оно что! – Коля почти обрадовался: одной тайной стало меньше. – Анна решила, что ее серьги попали на Лубянку, а потом их выдали мне – чтобы дать ей понять: о ней всё знают. Надо же было мне выбрать в комиссионном магазине именно их!.. Но какое же задание британской разведки Анна выполняла в Москве?

– Прошу меня простить, милорд, но и на этот вопрос я ответить не могу.

Азот вновь потупился, и у Коли зачесались руки вмазать ему по его лилипутской физиономии.

– Ладно, – едва сдерживаясь, произнес он. – Забудем о том, что ты врал мне. Ах, нет, ты не врал – просто не говорил всей правды, точь‑в‑точь как делала это Анна. Так вот, забудем об этом. Просто скажи мне, какую еще информацию ты от меня утаил? Я даже не спрашиваю, что ты мне не сказал. Просто ответь: о чем ты не сказал мне? Только не говори, что ты не понимаешь моего вопроса.

– Я не понимаю вашего вопроса, милорд, – словно эхо, повторил за ним демон. – Но если вы намекаете на то, что я предал ваши интересы…

Николай жестом велел ему умолкнуть. Эту беседу пора было заканчивать.

– Я сам во всем виноват, – сказал юноша. – Мне не следовало принимать твою помощь. Мишке прострелили ту же ногу, которую ты ему вылечил. Не удивлюсь, если через некоторое время мне сломают те же самые ребра, которые благодаря тебе срослись. – Азот хотел запротестовать, но Коля не дал ему вставить ни слова и продолжал: – Люди никогда не получают от вас того, что им на самом деле нужно. И глупо было рассчитывать, что ты расскажешь мне всё о главном: об Анне и о Ванессе.