Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 29. Аутодафе

6 декабря 1939 года. Среда

Кучино. Московская область

Москва – одна и другая

1

Более удобного момента уж точно не представилось бы! Он и так медлил непозволительно долго, пока Золотарёв заговаривал ему зубы: явно ждал возвращения Феди, тянул время. Николай схватил с банной полки предмет, лежавший к нему ближе остальных: велосипедный звонок. Сделал это левой рукой, правой продолжая сжимать пистолет. Но теперь стрелять было поздно: Верёвкин услышал бы звук выстрела. Сразу всё понял бы.

Звонок Скрябин бросил в окно несильно, по плоской дуге. Но уже в полёте подправил его движение – круто изменил его траекторию. Использовал по полной программе свой особый дар. И никелированный кругляш ударил Василия Золотарёва точно в переносицу. Конечно, в висок было бы надежнее, но – меховая шапка сильно смягчила бы удар.

На овчинный тулуп моментально хлынула кровь. А Золотарёв прижал к лицу обе свои исцарапанные ладони. Однако прежде, чем он это сделал, Николай успел заметить: его лицо словно бы провалилось внутрь посередине. И образовавшийся провал имел цвет раздавленной клубники.

Только вот – Василий Петрович, хоть и покачнулся при ударе, но не упал, как рассчитывал Скрябин. А когда он – секунды через три-четыре, не более, – отнял руки от лица, Николаю открылось поразительное зрелище. Только раз в жизни он видел нечто подобное: летом 1935 года, когда ему довелось схватиться с тогдашним руководителем «Ярополка» – валлийским колдуном Симмонсом, которого здесь, в СССР, все знали как Григория Ильича Семенова.

Провал на лице Золотарёва затягивался сам собой – прямо на глазах Николая. А сломанная переносица самопроизвольно двигалась, распрямлялась, восстанавливая прежнюю конфигурацию. Картина выглядела настолько завораживающей, что Скрябин чуть ли не четверть минуты глазел на происходящее – не мог оторвать глаз. А когда он крикнул, наконец: «Поднять руки, стоять на месте! Стрелять буду!», то понимал уже, что его угрозу Василий Петрович Золотарёв сочтет смехотворной.

Главное же: со своего наблюдательного поста за окошком-амбразурой Николай видел, как открылась кабина остановившейся во дворе полуторки. И как спрыгнул на землю мужчина – в чёрном драповом пальто и цигейковой ушанке. Он даже не дал себе труда, чтобы сменить одежду после событий на Глебовской улице. Как видно, и в самом деле считал себя неуязвимым.

Приехавший – Верёвкин? Комаров? – двинулся по какой-то тропке, протоптанной в снегу, по направлению к дому. Но Николай уже не смотрел на него. Всё его внимание поглотило другое зрелище.

Над открытым кузовом полуторки, где давеча что-то громыхало, разливалось – едва заметное при дневном свете – зеленоватое сияние. Скрябин, быть может, и вовсе не заметил бы его, если бы это светящееся облачко было обычным – бесформенным, наподобие клочка тумана. Однако фосфоресцирующий сгусток, поднимаясь над кузовом, приобретал отчётливые крестообразные очертания.

И, словно из дальней дали, до Николая донесся голос Василия Золотарёва, отвечавшего на его предостережение:

– Да стреляйте, коли вам патронов не жалко!

И с этими словами он, повернувшись к Скрябину вполоборота, крикнул человеку в чёрном пальто:

– Федя, в нашей бане – гость! Николай Скрябин собственной персоной! Разберись с ним!

2

Как раз тогда, когда Лаврентию Берии доложили, что на бывшей бокиевской даче слышали стрельбу, он собирался отдать распоряжение: снять засаду на квартире Николая Скрябина. Так что – высвобождавшимся ресурсам тут же нашлось применение. Лаврентий Павлович и сам не мог бы сказать, с чего у него вдруг возникло некое озарение? Он ведь в проекте «Ярополк» не состоял и ясновидящим не являлся. Но – внезапно ему сделалось очевидно, что именно там, в подмосковном посёлке Кучино, и находится сейчас беспокойный беглец: Николай Скрябин. В недавнем прошлом – старший лейтенант госбезопасности. Возможно, находится вместе со всей своей следственной группой. А если уж очень повезёт, то там обнаружится и другой беглец, сумевший улизнуть из запертой камеры внутренней тюрьмы НКВД: Сергей Родионов. И как же теперь они все пригодятся ему, Лаврентию Берии! Требовалось только всё сделать правильно.

И он, отправляя оперативную группу в Кучино, отдал приказ:

– Огонь на поражение не открывать! Всех брать живыми!

3

Скрябин всё-таки сделал один выстрел – поверх головы Верёвкина. Решил пока исходить из предположения, что это всё ещё – направляемый кукловодом Федя.

– Что, Фёдор Степанович, – крикнул Николай, когда мужчина в цигейковой шапке и черном пальто приостановился (скорее всего – машинально, а не потому, что боялся получить пулю), – не прикупили вы свежих газет в каком-нибудь ларьке? Наверняка – прикупили. Искали в них сообщения в траурных рамках, правда ведь? Вы же собирались порешить всё Политбюро одним махом! Раз и квас!

При последней фразе что-то в лице человека в черном пальто переменилось. Всего на миг. Но Скрябин, хоть и был не рядом, ясно уловил: из-под черт одного лица вдруг проступили совсем другие черты. И они были Николаю памятны: он видел их прошлым летом. Вскоре после того, как следом за Ларой отправился в другую Москву.

(Вот интересно, а он-то меня помнит?)

И теперь выходило: то, что он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, не сдержал данного в другой Москве обещания, позволило-таки шаболовскому душегубу вернуться. Причём, как Скрябину и было сказано, вернулся он под чужой личиной. Неузнанным. Но, как и прежде: убийцей.

– Не слушай эту ахинею! – крикнул Золотарёв. – Иди и сделай, что должен! А иначе никогда не избавишься от той твари, что в тебе засела. Только я могу тебе помочь. Делай, что я тебе говорю!

«Вот так он им и управлял! – подумал Николай. – Пообещал Верёвкину, что вылечит его. Возможно, сказал даже: если тот станет применять к нему свой гипноз, он, Золотарёв, утратит способность воздействовать на чью-то одержимость».

И тут Скрябин всё-таки в кукловода пальнул. Не из-за того, что на Василия Петровича разозлился. И, уж конечно, не потому, что рассчитывал его убить. Хотя оценить такую возможность и не мешало. Но – он преследовал иную цель.

Пуля вошла Василию Золотарёву в правый бок. По идее, должна была пробить ему печень и вызвать такое кровотечение, какое убило бы его вернее, чем попадание в голову. И на овчинном тулупе действительно возникли два отверстия: входное и выходное. Даже кровь черноватого оттенка, который возникает при печеночном кровотечении, запятнала их края. Но Золотарёв снова не упал, пусть и покачнулся чуть сильнее, чем тогда, когда в него угодил велосипедный звонок. Поднеся руку к правому боку, он резко провёл по нему пальцами – будто отряхнул. А потом поднес руку к самым глазам, с удивлением на неё посмотрел и – снова растянул губы в ухмылке.

– А вы упрямы, Скрябин! – почти пропел он, переводя взгляд на Николая.

И снова повернулся к Верёвкину, явно намереваясь его поторопить. Однако не успел ничего сказать – к тому раньше обратился Скрябин:

– Ну, – крикнул он, – вы это видели? Ваш друг Золотарёв обвел вас вокруг пальца. Стал вашим иждивенцем. Получил всё то же самое, что и вы, только – бесплатно. Просто приходя на место после вас, как гиена. Но и гиены кормятся тем же мясом, какое едят львы. И, уж конечно, место во главе ВКП(б) не вам предназначалось. Впрочем, сейчас-то оно всё равно занято.

Похоже, и до Золотарёва дошло, что значит – «место занято». Но сдаваться он явно не спешил.

– Газеты – они сразу же ничего публиковать не станут, – выговорил он; однако тон его переменился: в нём обнаружилась лёгкая, но чрезвычайно важная для Николая неуверенность. – Нужно ещё выждать...

Даже неясно было, к кому Золотарёв обращается: к своему подельнику или к Николаю Скрябину? Но для того это сейчас значения не имело. Ему требовалось получить хотя бы минуту на размышление. Он не знал, что ему делать дальше.

Снова попытаться выстрелить – в них обоих? Явно – бесполезно. Спасибо Никите Озерову, который позволил дважды пальнуть себе в спину возле Комаровского оврага!

Попробовать выскочить из бани, пока она окончательно не стала для него западней? Добежать до дома и укрыться там? Однако не было гарантии, что у Веревкина не лежит в кармане тот самый пистолет, из которого он стрелял в Озерова. И тогда Скрябин сам подставит себя под пулю, покинув свое укрытие.

А ещё – оставался вопрос, как быть с уликами, которые он обнаружил? Как следователь «Ярополка», он должен был бы забрать их и передать экспертам. Он и так уже потерял велосипедный звонок, фактически – просто выбросил его. Впрочем, оставался ли ещё он, Николай Скрябин, следователем проекта? Не сделался ли сам теперь – подследственным? И, если так – за сохранность улик он отвечать не должен был. Да и соблюдать социалистическую законность – тоже.

И эта последняя мысль принесла ему странное облегчение. С него будто оковы сняли.

Тут Верёвкин повернул голову к Золотарёву:

– А почему пуля тебя не берёт? – Голос его звучал как-то смазанно, словно кто-то другой шевелил его языком. – В тебя попали, а тебе ни хрена не сделалось! Может, Скрябин правду сказал: ты тоже их отзеркалил – уже после меня? На всё готовенькое пришёл?

Василий Золотарёв воздел над головой руки – прямо Брут в «Юлии Цезаре»! И стало видно, что никаких пятен крови, которая должна была бы хлестать из пробитой печени, на его тулупе не появилось. Лишь два окаймлённых кровавыми кружками отверстия виднелись на нём.

– Это ложь! – Голос Василия Петровича звенел патетическим гневом. – Только у тебя есть особый дар: воспринимать способности при жертвоприношениях.

Но Николай с тёмной радостью отметил: Фёдор Верёвкин при этой тираде смотрел, не отрываясь, на тулуп Золотарёва, оставшийся сверхъестественно чистым.

– Опять врёте, Василий Петрович! У вас на фамильном гербе тоже – символы креста и ключа. И куда более очевидные, чем у Фёдора Степановича: сверху – крест, внизу – ключ и меч. А у Верёвкиных всего лишь – скрещенные ключ и стрела!

Выкрикивая всё это, Николай озирался по сторонам – искал то, что ему было необходимо. Ну, ведь не могли же обходиться без такой вещи, когда топили баню? И – на дальнем от себя конце полки, за полметра от обнаруженных им улик, он его увидел: большой коробок хозяйственных спичек. А ещё дальше, прислоненный к стене, чуть поблескивал восковым боком чёрный свечной огарок.

В один миг Скрябин подтянул спички и свечу к себе – не рукой. А потом, сунув бесполезный пистолет обратно в кобуру, быстро одну спичку извлёк. Молясь, чтобы она не оказалась отсыревшей, он быстро ею чиркнул о коробок. Но пламя не загорелось.

А Золотарёв тем временем возопил:

– Даже если мы оба теперь одинаково сильны – разве ж это плохо! Мы будем стоять друг за друга. Но Скрябина ты должен устранить.

– А сами-то вы, Василий Петрович, отчего меня не устраните? – снова крикнул Николай в разбитое окно и, вытащив из коробка другую спичку, попытался её зажечь; опять – без результата.

Что-то такое промелькнуло в лице Золотарёва. И Скрябин понял: он думает о том же, о чем он сам.

– А, может, вы к нам просто выйдете? – Золотарёв в очередной раз решил сменить тактику. – Можно ведь и по-хорошему договориться. Я сглупил: не понял сразу, насколько мы трое можем быть полезны друг другу. Выходите – и мы всё обсудим.

Пока он говорил эту нелепицу, Николай чиркнул третьей спичкой о край коробка. И – о, чудо! – серная головка с лёгким шипением вспыхнула. Так что Скрябин отступил от окна – поспешно поднес спичку к фитилю чёрной свечи. А когда она загорелась, распахнул дверь в моечную часть бани и, подняв свечу одной рукой, быстро оглядел всё внутри.

4

Лариса Рязанцева не вполне поверила своему знакомцу Степану Талызину, когда тот описал ей транспортное средство, на котором уехали Николай, Петр Талызин и Михаил Афанасьевич Булгаков. Со слов Степана Александровича выходило, что это было нечто похожее на знаменитый бронеавтомобиль «Остин», с которого Ленин произносил речь на Финляндском вокзале. А откуда, спрашивается, подобный раритет мог здесь взяться?

И вот теперь выяснилось, что скепсис её был совершенно необоснованным. Стоя вместе с Мишей и Самсоном возле талызинского дома на Воздвиженке, Лара увидела, как со стороны Ленинской библиотеки, которая и в другой Москве имелась, катит именно такая машина, какую описал им только что Степан Талызин. А тот, видя, как они трое разинули рты, проговорил, довольный:

– Ну, вот, сударыня и судари, а вы мне не верили! Сами убедитесь: это он – тот безлошадный экипаж!

Впрочем, довольство его моментально улетучилось, как только из броневика выбрался его брат. При взгляде на Петра Талызина девушка ощутила, что дома на Воздвиженке будто надвигаются на неё, как если бы она очутилась внутри гидравлического пресса. И перед глазами у неё замелькали темные пятна. Часть из них, впрочем, оказалась вполне реальной: то была едва засохшая кровь на бежевом свитере Талызина, следом за которым из броневика вылез Михаил Афанасьевич Булгаков. Тоже – весь перепачканный в крови, но зато без ужасных тёмных очков на лице. Лара задержала дыхание, и в ушах у неё застучал собственный пульс: она ждала, в каком виде появится Николай Скрябин.

Только он не появился вовсе.

5

Николай увидел в сумрачной внутренности бани ровно то, что и рассчитывал: сваленные в углу сухие веники, разбросанные там и сям растрепанные мочалки, разбитые деревянные шайки. Он собрал это всё вместе, создав справа за дверью, открывавшейся здесь наружу, подобие небольшого кургана. На это у Скрябина ушло несколько секунд: руками он по-прежнему ни к чему не прикасался. А потом он поставил на пол, рядом с грудой хлама, горящий свечной огарок. И поспешно закрыл дверь.

Но – всё-таки он проделал свои манипуляции недостаточно быстро. Когда он метнулся к своему наблюдательному пункту возле разбитого окошка, Золотарёва нигде не было видно. Зато Фёдор Верёвкин шагал прямиком к бане – подельник явно сумел его убедить взяться за грязное дело. И ждать ответа Скрябина на предложение выйти никто не собирался.

Шёл человек в чёрном пальто вразвалку, широко расставляя ноги. То был отнюдь не чёткий шаг подкованный сотрудника НКВД, пусть и бывшего. Так пристало бы, пожалуй, ходить бывалому матросу или – извозчику.

Николай отвернулся от окна, приготовился. На двери бани имелся изнутри деревянный засов на железных скобах. И его следовало задвинуть, как только визитер окажется внутри. Однако тот заходить почему-то не торопился. Скрип снега под его ногами прекратился, когда до порога ему оставалось не больше пары шагов. И бесполезно было выглядывать в боковое окошко: Фёдор Верёвкин попал сейчас в слепую зону.

(Что-то почувствовал? Раздумал заходить?)

Скрябин подавил желание распахнуть дверь перед визитером – который вполне мог сейчас стоять с пистолетом наизготовку.

– Вы сдрейфили, что ли? – крикнул Николай, отступая в тень сбоку от двери – откуда ему был прекрасно виден засов, но где его самого невозможно было достать выстрелом. – Так Золотарёв был прав: ничем вам навредить я не смогу. А вот вам наверняка хочется пополнить свою коллекцию.

(«Попа бы убить или цыганку» – так он говорил?)

Человек за дверью ничего не отвечал. Но Скрябин, и не видя его, понял: он в его слова напряженно вслушивается.

– Вы ведь не работали с сотрудниками ГУГБ, правда ведь?

А между тем это не было правдой. И Топинский, и Митрофан Еремеев являлись такими сотрудниками, хоть и в прошлом. Вот только – Комаров-извозчик этого знать не мог. И всё же он медлил заходить.

– Ты-то что меня зазываешь, а? – спросил Верёвкин, и Николаю снова показалось, что он будто не сам произносит слова. – Не терпится на тот свет сбегать?

«Я только что оттуда», – подумал Николай и даже издал беззвучный смешок; а вслух сказал:

– Золотарёв ничем тебе помочь не мог. – Глупо было и дальше говорить «вы» тому, кто стоял за дверью. – А вот я смогу. Слышал, быть может, о протоколе «Горгона», который я разработал? Так я готов его применить прямо здесь. Но мне нужно, чтобы сперва ты ответил на мои вопросы.

Он не знал, сколько осталось в его собеседнике от Фёдора Верёвкина – в какой степени тот сделался шаболовским душегубом. И, разумеется, никакие вопросы ему задавать не планировал. Кто стал бы на них отвечать? Да и протокол «Горгона» предназначался вовсе не для избавления от демонской одержимости. Так что Скрябин даже слегка удивился, когда его уловка всё-таки сработала.

Снег снаружи снова заскрипел, а затем дверь бани распахнулась внутрь, впуская серый свет пасмурного декабрьского дня. И, едва только человек в чёрном пальто переступил порог, как Николай захлопнул за ним дверь и заложил на ней засов – не сходя со своего места.

Из-под двери, что вела в моечную, уже слегка тянуло запахом гари. И вошедший явно учуял это: ноздри у него задергались, и он одним движением выхватил из-за пазухи вороненый «ТТ».

6

Скрябин хорошо видел в темноте, но был отчего-то уверен, что и его визитер является никталопом. По крайней мере, стал им в процессе своих экспериментов. Так что Николай вытащил из кармана пиджака предмет, переданный ему Петром Талызиным. И, держа золотую вещицу на раскрытой ладони, продемонстрировал её вошедшему – глядя тому в глаза, а не на дуло его пистолета. Дуло, нацеленное Скрябину в лицо.

– Смотри, Комаров, что у меня есть! – Николай поднял руку повыше, так что золотая табакерка князя Зубова оказалась вровень с табельным оружием бывшего сотрудника НКВД. – Ты ведь по-прежнему любишь золото, правда? А эта вещь, к тому же – старинная, антикварная!

Из-под двери моечной в предбанник уже начали выползать тонкие дымовые стебли – как будто белесая трава прорастала сквозь порог. Но – мужчина в драповом пальто и цигейковой шапке этого будто и не замечал. Глядя безотрывно на золотую табакерку, он облизнул губы, а потом произнес – уже иным голосом, чем прежде: грубым, наглым, зато переставшим казаться чужим:

– Я тебя помню! Ты был там! – И он указал свободной рукой куда-то в пол, хотя Николай точно знал: другая Москва, где ему довелось прошлым летом повстречаться с шаболовским душегубом, совсем не под землёй находится.

– Был, – кивнул Николай. – И знаю, сколько золота ты сумел там заполучить. Представляю, как ты жалеешь теперь, что его нельзя вернуть!

Гримаса гнева исказила черты человека в чёрном пальто. И Николай подумал, что переборщил. Всё-таки его визитер оставался отчасти и Фёдором Верёвкиным – который должен был понять, что Скрябин просто глумится над ним. Однако Комаров-извозчик тут же снова перехватил контроль. И, продолжая целиться в Скрябина из «ТТ», протянул свободную руку вперёд:

– Дай сюда!

Николай сделал шаг назад – с таким расчетом, чтобы оказаться справа от двери, из-под которой сочился дым. Требовалось, чтобы её в любой момент можно было открыть. А затем резко толкнул вверх пистолет визитера, одновременно подныривая под руку с оружием. Впрочем, нажать на курок человек в чёрном даже и не успел: «ТТ» вывернулся у него из руки, описал в воздухе параболу и вылетел в разбитое окно. Николай направил его движение, почти не поворачивая головы: предмет был некрупный.

Однако человек в чёрном (теперь уж наверняка – Комаров-извозчик) даже секунды лишней терять не стал. Схватив с полки в предбаннике осколок оконного стёкла, он полоснул им перед собой, будто ножом. И, не отстранись Николай за долю секунды до этого – лишился бы разом обоих глаз. Его противник провёл ещё одну молниеносную атаку, и только чудом Скрябин сумел зацепиться взглядом за стеклянное острие – отвести его вбок.

Осколок вонзился в бревенчатую стену предбанника, но шаболовский душегуб даже не стал пытаться извлечь его. Вместо этого он схватил всё с той же полки кусок веревки, на которой был повешен псевдо-Каляев, и в один миг захлестнул им шею Скрябина – начал тянуть перекрещенные концы в разные стороны. Они двое были почти одного роста, и ничто не помешало нападавшему это сделать. Николай и забыл, каким сверхъестественно быстрым способен быть этот шустрик!

Всё, что успел старший лейтенант госбезопасности – это выставить перед собой левую руку. Вот только – в ней он продолжал сжимать зубовскую табакерку. И теперь острый золотой угол впился Скрябину прямо в трахею. А удавка не давала ему разжать кулак, в котором он держал золотую вещицу.

«Как видно, не в руку оказался сон Михаила Афанасьевича!» – мелькнуло у Николая в голове. Он не мог сбросить с себя петлю даже при помощи своего особого дара: удавка находилась вне поля его зрения. И он, пожалуй, оценил бы мрачный юмор каламбура: Верёвкин душил его верёвкой. Вот только перед глазами у него уже плыли чёрные пятна: он начинал задыхаться.

Забыв обо всех степенях защиты палача-имитатора, Николай выхватил из-за пояса давешний обрез, принадлежавший Василию Золотарёву, и с размаху ударил им противника в висок – действуя и свободной правой рукой, и другим способом. И, если цигейковая шапка смягчила силу удара, то лишь отчасти. Череп душителя зримо деформировался под шапкой – промялся внутрь. Но, конечно же, моментально начал восстанавливать прежнюю форму. Деревом этого субъекта было не поранить. Зря, что ли, он воспроизводил казнь майора Глебова?

Однако на секунду или две душитель всё-таки ослабил свою хватку – скорее от неожиданности, чем от боли; вряд ли он её ощутил. И секунд этих Николаю Скрябину хватило. Одним рывком он растянул петлю, высвободился из неё, а в следующий миг размахнулся, чтобы ударить противника в горло с разворота – левой рукой, которую утяжелила, наподобие кастета, золотая табакерка. Скрябин надеялся: вдруг от ударов рукой у шустрика не окажется иммунитета? Однако проверить это не удалось: тот отклонился назад, уходя от удара.

И тут вдруг распахнулась дверь в моечную – где уже вовсю полыхал пожар. То ли горячим воздухом её выбило, то ли Николай сам неплотно её прикрыл. Но теперь это не имело значения. Скрябин понял: пора! Никому из своих жертв палач-имитатор аутодафе не устраивал. И повезло, что в одной руке он всё ещё держал веревку. Дар психокинеза позволял Скрябину воздействовать лишь на неодушевлённые объекты.

Их обдало волной жара. И в тот же миг Николай зашвырнул золотую табакерку в пылающее нутро бани. А человек в чёрном пальто сделал именно то, на что и рассчитывал старший лейтенант госбезопасности: проводил драгоценную вещицу взглядом.

Тут-то Скрябин и захлестнул веревку вокруг запястья своего противника. Сделал это, не приближаясь к нему. И таким же манером рванул его к двери, затягивая его внутрь пожарища, будто на аркане. Вот только – в последний момент шустрик схватился обеими руками за дверной косяк, встал враспор. Николай ударил его по правой руке прикладом обреза, который он всё ещё не выпустил. Но человек в чёрном ухватился при этом другой рукой за обрезанный ствол – рванул Скрябина на себя и вниз.

Николай не перелетел через шустрика, как тот, вероятно, рассчитывал, а рухнул на него плашмя. И одновременно с этим дощатый пол под ними внезапно закачался, вздыбился, и они вместе ухнули вниз, как с ледяной горки: Николай въехал в раскаленное пекло на своём противнике, будто на салазках.

Человек в чёрном страшно закричал: пламя охватило его спину. А Скрябин увидел прямо перед своим лицом брошенную золотую табакерку и, обжигая об неё пальцы, сунул её обратно в карман пиджака. Зачем – он и сам не сумел бы сказать.

А через мгновение позади себя он услышал чудовищный грохот. Оглядываясь, он думал: рухнул фрагмент крыши, перекрывая выход. Но рухнула-то одна стена: с дверью в предбанник. И не сама собой: её разворотила угловатая стальная кабина броневика, который выезжал из возникшей в воздухе промоины.