Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Соавторы: Ольга Войлошникова,Владимир Войлошников,Евгения Савас,Наталья Точильникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 339 страниц)

– Так ведь звали твоего бывшего управдома – который был причастен к делу ледяного призрака?

– Точно! – Николай ухмыльнулся. – Пусть от хмыря-управдома хоть какая-то польза будет.

– А если эта Ирина Карум потом и правду приедет навестить дядю? Не боишься, что мы можем скомпрометировать Михаила Афанасьевича?

– Не приедет. Потому ты и назовешься её именем, что подобное совершенно исключено.

– Почему это?

Они уже выехали за черту города и катили теперь по заснеженному и пустынному шоссе. Николаю пришлось сбросить скорость: дорогу здесь уже порядком замело.

– Видишь ли, – проговорил он, включая ближний свет фар, – у матери Ирины, Варвары Афанасьевны Карум, в девичестве – Булгаковой, отношения с братом испортились настолько, что едва до полного разрыва дело не дошло.

– Что, – Лара хмыкнула, – он отпустил по её поводу какую-нибудь едкую шутку? Из тех, на которые он мастер?

– Хуже. Ты помнишь Тальберга из «Дней Турбиных»? Так вот, его прототипом стал горячо любимый муж Варвары Афанасьевны, Леонид Сергеевич Карум. И Михаил Афанасьевич ни от кого не скрывал, кого именно он вывел под именем Тальберга.

– Ну, – сказала Лара, – тогда ты и вправду всё точно рассчитал. Ирина Карум не поехала бы навещать дядю, даже если бы жила в Москве, а не в Новосибирске. Но ты так и не объяснил, что конкретно ты собираешься с Михаилом Афанасьевичем обсудить.

– Разве не понятно? – удивился Николай. – Комаровское дело, конечно. Уверен: далеко не всё вошло в тот очерк, который Михаил Афанасьевич написал о нем в 1923 году. Но даже и не это главное...

5

И вот теперь Скрябин, нарушая все мыслимые служебные инструкции, закончил излагать стороннему гражданскому лицу все обстоятельства дела, которое находилось в разработке «Ярополка». По крайней мере, проект его разрабатывал вплоть до вчерашнего дня. Как обстояли дела сегодня, Николай не знал. И не очень-то считал себя связанным какими-либо инструкциями.

– Шаболовский душегуб...

Михаил Афанасьевич сидел в кресле, подавшись вперёд, и не пропустил ни единого слова из рассказа Николая. И можно было не сомневаться: он полностью и абсолютно поверил всему, что услышал. Иного Скрябин и не ожидал, а вот Лара с заметным облегчением перевела дух, когда поняла, что Булгаков не собирается поднять их на смех.

– Да, – Николай кивнул, – я полагаю, теперь нам именно его предстоит искать. Хотя формально преступления продолжает совершать кто-то из бывших сотрудников «Ярополка». И обелить Валентина Сергеевича мы сможем только в том случае, если раскроем это дело.

– Как же Валя не предвидел, что с ним произойдёт такое? – Михаил Афанасьевич медленно покачал головой. – Ведь это его дар ясновидения побудил меня написать те эпизоды в моём романе – где речь идёт о предсказании, который Воланд делает буфетчику Сокову.

– Помню, как же! – Николай улыбнулся. – Вы когда умрете? Валентин Сергеевич предсказал когда-то кончину Пилсудского – от того же заболевания печени, которое должно было свести в могилу буфетчика. Но, увы: ни один ясновидящий не способен давать предсказания относительно собственной участи.

Говоря это, Скрябин заметил, как по лицу Булгакова пробежала тень. И тут же обругал самого себя. Ну, как можно было проявить подобную бестактность? Хотел ребячески похвастать тем, что он чуть ли не наизусть помнил текст романа, рукопись которого Михаил Афанасьевич давал ему когда-то прочесть. А не задаётся ли теперь сам автор романа вопросом: какой земной срок ему отмерен?

Николаю тяжко и больно было видеть, как сильно переменился автор «Дней Турбиных» за те несколько месяцев, что он его не видел. Щеки Михаила Афанасьевича ввалились, подбородок заострился, губы истончились и побледнели, меж бровей залегли две глубокие складки. Да ещё эти очки, на которые жутко было смотреть – так сильно они напоминали чёрные провалы в пустых глазницах черепа! Один только голос Михаила Булгакова – низкий, глубокий, как у оперного певца, исполняющего партию Мефистофеля, – остался прежним. Так что Николай, разговаривая с Михаилом Афанасьевичем, старался только слушать его, а сам при этом малодушно оглядывался по сторонам.

И Лара, казалось, ощутила смятение своего жениха – быстро вступила в разговор:

– Николай рассказывал мне про ваш роман, Михаил Афанасьевич. Как бы мне хотелось его прочесть! Вы уже приняли окончательное решение: как вы его назовете?

Скрябин говорил Ларе о тех вариантах, которые Булгаков перебирал, прикидывая, как лучше книгу назвать: «Черный маг», «Копыто консультанта», «Мания фурибунда», «Великий канцлер», «Подкова иностранца»... А ещё: «Вот и он».

– Да, я решил. – В голосе Булгакова впервые за сегодня Николаю послышались нотки удовольствия. – Название романа будет – «Мастер и Маргарита»!

– Просто замечательно! – восхитилась Лара. – Николай сказал мне, о чем повествует ваша книга, и в этом названии, очевидно, скрыт двойной смысл? Ведь мастер – это, помимо прочего, одно из традиционных средневековых определений дьявола. Точнее, его именовали «удивительным мастером» – artifex mirabilis. Поскольку приписывали ему множество поразительных деяний, особенно по части возведения грандиозных зданий и мостов. Так что, выходит – второй смысл названия: «Дьявол и Маргарита».

– А, вы сразу это поняли!

Николай наконец-то посмотрел на Михаила Афанасьевича и обнаружил, что у того на бледных губах играет улыбка.

– Надеюсь, вы понимаете, как вам повезло с невестой? – Не переставая улыбаться, Булгаков повернулся к Скрябину.

– Не уверен только, что моей невесте повезло с вашим покорным слугой. – Николай шагнул к Ларе, сидевшей в кресле напротив Михаила Афанасьевича, положил руку ей на плечо, и девушка, запрокинув голову, с улыбкой, но и с лёгким укором, на него посмотрела. – По моей милости ей пришлось уйти в подполье.

И, чтобы не смотреть на зачерненное очками, изможденное лицо Булгакова, Скрябин поглядел чуть вбок: на прикроватную тумбочку, где лежали какие-то газеты и журналы, а рядом стояла фотография в рамке. Да так и застыл, позабыв, что ещё собирался сказать.

На небольшом фотоснимке, который Николай прежде никогда не видел, запечатлен был нынешний пациент барвихинского санатория – только заснятый, вероятно, десятью или даже двенадцатью годами ранее. Михаил Афанасьевич стоял, зажав в зубах папиросу, на аллее какого-то парка: позади него виднелись покрытые летней листвой деревья и кусты. Улыбаясь, он смотрел в фотокамеру. И всё на нем, за исключением чёрного галстука-бабочки, было кипенно-белым: летний пиджак, рубашка под ним, брюки, модные ботинки. Даже шнурки в этих ботинках, и те оказались белого цвета!

Николай, будто воочию, увидел со стороны самого себя: тремя с половиной годами ранее, шагающего по серым и чёрным клеткам гранитного пола станции метро «Сокольники». И ответ на вопрос, который не нашёлся тогда, отыскался теперь.

– Белый король... – беззвучно прошептал старший лейтенант госбезопасности.

6

– Что вы сказали? – встрепенулся Михаил Афанасьевич, проследивший направление его взгляда. – Вас удивляет, должно быть, что я поставил здесь своё собственное фото? Но это, видите ли, память о хороших временах. Невозвратных, к сожалению. Снимок был сделан в 1927 году, когда я по окончании во МХАТе премьерного сезона «Турбиных» уехал отдыхать в Батум. Улавливаете иронию?

Булгаков больше не улыбался. Напротив: левый уголок его рта, в котором больше не было папиросы, болезненно подергивался.

– Батум... – эхом повторил Николай.

Если бы у него имелось время, он всё рассказал бы Михаилу Афанасьевичу о Батуме – и о городе, и о его так и не поставленной пьесе. Однако сейчас им нужно было поговорить о другом. И старший лейтенант госбезопасности знал, что просто не имеет права тратить время на сторонние темы. Они побеседуют ещё об этом, если Бог даст. Но позже. Сейчас они с Ларой приехали ради совсем другой беседы.

И Николай сказал:

– Эта фотография лишний раз мне подтверждает, что только вы и способны помочь нам в деле креста и ключа. Ведь вы Василия Комарова как бы видели изнутри. Проникли в суть его личности.

Михаил Афанасьевич опустил голову – вероятно, посмотрел на свои руки. Локти его лежали на коленях, пальцы были переплетены.

– Не уверен, что и вправду проник, – выговорил он. – Не уверен, что такое вообще было возможно. Но, если у вас есть какие-то вопросы – что же, я попробую на них ответить.

Он поднял руки к вискам, словно бы намереваясь их потереть. Однако вместо этого медленно снял свои ужасающие очки. И впервые с момента приезда в Барвиху Скрябин увидел прежний взгляд Белого короля: проницательный, твёрдый.

– Как вы думаете, – спросил Николай, неотрывно в эти глаза глядя, – где душегуб станет прятаться теперь? Может, вернётся в знакомый ему район – в Замоскворечье, на Шаболовку?

Булгаков помолчал с полминуты, размышляя. Потом сказал:

– Если бы у вас, Николай Вячеславович, были те же ресурсы, что и раньше, я бы посоветовал вам обыскать заброшенные дома на Шаболовке. Какие-нибудь бани недостроенные или старые бараки. Комарову нравились такие места. Но, боюсь, при нынешнем положении дел вы вряд ли сможете произвести подобные обыски. Так что, если вы хотите его поймать, выход один: вам нужно понять, кто станет его следующей жертвой.

И на сей раз уже Лара подала голос – не выдержала:

– Так ведь никто, кроме вас, Михаил Афанасьевич, не сможет этого угадать!..

– Ну, – Булгаков улыбнулся кривоватой улыбкой, и снова нацепил на нос очки: глаза его очень быстро начали слезиться, – ежели вы, Лариса Владимировна, желаете, чтобы я поделился с вами своею догадкой, то извольте. Василий Комаров был мизантропом со страшными, нереализованными амбициями. И он был далеко не трусливым человеком. Так что, если его личность каким-то манером соединилась с личностью того палача-имитатора, он положительно захочет произвести новую казнь. Причём такую, от которой содрогнется не только вся Москва – вся страна. И мелочиться при выборе жертвы он не станет.

Конец второй части

Часть третья. ВОТ И ОН! Глава 19. День Конституции и черные собаки

4 и 5 декабря 1939 года

Москва. Подмосковье

1

– Ох, Колька, что-то неспокойно у меня на душе, – тихо проговорил Миша Кедров. – Скверная это затея. Какой прок нам здесь торчать, если вмешаться в таком состоянии мы ни во что не сумеем? Твой дар и сейчас при тебе, а что толку? На людей ты им всё равно воздействовать не можешь.

Он знал: его слова услышит не только его друг, вдвоем с которым они сейчас наблюдали за происходящим на Ближней даче. Ведь находились-то они сейчас не вполне здесь. И всё, что они с Николаем Скрябиным делали и говорили, видели и слышали также Самсон и Лара, оставшиеся в бывшей дворницкой квартирке на улице Герцена.

– Кое-что нам и сейчас под силу, – сказал Николай. – Нас видно и слышно. Со стороны кажется: мы – такие же, как и все. Про технологию создания доппельгангеров кто-то из прикрепленных – телохранителей товарища Сталина – вряд ли слышал.

Скрябин не сомневался: о собственных доппельгангерах, умышленно создаваемых заклинателями, ничего не знали даже многоопытные Маэстро – специалисты по магическим практикам. По крайней мере, абсолютное большинство из них не знало. Сам Николай, впрочем, считал: то, что он сотворил при помощи трактата Агриппы Неттесгеймского, уместнее было бы назвать астральным проецированием. Пока их с Кедровым физические тела пребывали в Москве, на конспиративной квартире, видимые отображения их двоих проникли в кунцевскую резиденцию Хозяина. Куда, уж конечно, им было никак не пробраться в материальном виде.

– Жаль только, что мы не попали сюда пораньше, – сказал Николай. – А насчет Власика не переживай. Мы ещё услугу ему окажем, если…

Договорить он не успел: Мишка схватил его за руку, шепотом произнес:

– Он идет.

И друзья прильнули к стеклу кухонного окна, за которым они стояли – вроде как ногами в сугробе. Однако никакого дискомфорта им такое стояние не доставляло. Холода они не ощущали: астральные проекции лишены чувства осязания.

Было лишь девять часов вечера, но казалось, что на Кунцево опустилась глубокая ночь. И тьма полностью скрывала фигуры молодых людейн, карауливших за окнами сталинской Ближней дачи. Там уже всё было приготовлено к предстоящему торжеству: в честь Дня Конституции товарищ Сталин созывал гостей. Он всегда устраивал приёмы по ночам: Николаю говорил об этом отец.

Ни один из «прикрепленных» появления незваных гостей не заметил. Да и то сказать: о том, что в резиденцию Хозяина проникли посторонние, не ведал сам Николай Сидорович Власик: начальник 1-го отдела в составе ГУГБ НКВД, ведавшего охраной высших должностных лиц Союза ССР. Хотя таких посторонних оказалось на Ближней даче даже не двое, а трое: был и ещё один, помимо Скрябина и Кедрова. Только, увы, не тот, кого они рассчитывали увидеть. Имитатор пока так и не объявился, зато выслал вперед себя в Кунцево своего эмиссара. Скрябин и Кедров заметили его, когда тот пробирался к даче со стороны гаражей. По всему выходило: этого гостя привез на Ближнюю в своей машине сам Николай Сидорович, чей автомобиль никто не стал бы досматривать при въезде. Главный же охранник страны явно понятия не имел о том, что он кого-то сюда доставил.

А сейчас Николаю и Михаилу приходилось констатировать: Власик не догадывается даже и том, чем он занимается в данный момент.

Прильнувшие к оконному стеклу Скрябин и Кедров видели, как Николай Сидорович вошел на кухню, зажег свет и подошел к столу, на котором стояла целая батарея винных бутылок. А затем принялся осуществлять с этими бутылками престранные манипуляции.

2

Если бы Николая Сидоровича спросили в тот момент, что это такое он делает, то главный сталинский охранник без малейшего смущения ответил бы: он проводит анализ предназначенных для сегодняшнего приёма напитков на предмет отсутствия в них отравляющих веществ. И Власика можно было смело проверять на новомодном заграничном приборе – полиграфе: детектор лжи показал бы, что Николай Сидорович считает собственные слова чистейшей правдой.

На деле же он, сунув руку в карман форменных бриджей, вытащил оттуда стальную коробочку с крышкой, в каких обычно стерилизуют медицинский инструментарий. А затем извлёк из неё большой шприц, наполненный какой-то бесцветной жидкостью, и принялся одну за другой прокалывать пробки на винных бутылках – что-то внутрь впрыскивать.

– Что же это он такое делает? – прошептал Миша Кедров потрясенно.

– То, что ему велели, – столь же тихо проговорил его друг. – А кто велел, ты и сам знаешь.

– Так ведь ему наверняка велели отравить одного Сталина, а не всех, кто будет сидеть с ним за столом! Ты знаешь, кто сегодня прибудет к Хозяину на ужин?

Скрябин догадывался. И смело перечислил фамилии всех членов Политбюро. Миша, услышав перечень гостей, беззвучно и невесело хохотнул:

– Да тут возникнет гигантское дело о врагах-отравителях! Наверняка всю обслугу Ближней дачи заметут. Я уж не говорю о том, что и твой отец может ненароком этого вина отведать.

– Что ты смотришь на меня с таким значением? – возмутился Скрябин. – Знаю, что игра рискованая!.. Но мы будем ждать до последнего.

Между тем Власик, исчерпав содержимое шприца, положил его прямо с иголкой в стальную коробку для медицинского иструментария. А затем опустил её обратно в карман форменных темно-синих бриджей с малиновым кантом, составил все «проверенные» бутылки в один ящик, подхватил его, прижав к животу, и вышел с ним из кухни.

Скрябин и Кедров выждали пару секунд, а потом как бы продавили самих себя сквозь оконное стекло. Сделать это им оказалось не труднее, чем если бы нужно было пройти сквозь водяную завесу в какой-нибудь грот, укрывшийся за водопадом. И на подоконник они наступили, даже не оставив на нём грязных следов.

Беззвучно Николай приблизился к приоткрытой двери и выглянул в коридор.

– Наш Чезаре Борджиа, – прошептал он, – стоит и болтает с какой-то дамочкой из обслуги. Ящик всё еще у него в руках. Пока нам везёт.

– Не уверен, что нам стоит находиться здесь. – Михаил покачал головой. – Нас в любой момент могут застукать, а Власик вот-вот уйдет. Ты просто не успеешь ничего предотвратить. Нужно прямо сейчас...

– Помолчи, – перебил его Скрябин. – Власик – под воздействием. Если он отравил все бутылки, стало быть, наш фигурант решил устроить здесь массовую казнь – не единичную. А гости на дачу пока что не съехались.

– И как думаешь, что Власику внушили? Что он увидит под этим своим воздействием?

Скрябин только хмыкнул:

– Не удивлюсь, если наш фигурант приготовил для Николая Сидоровича какой-нибудь фантасмагорический сюприз.

Был Николай ясновидящим или нет, но в своём предположении он ничуть не ошибся.

3

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Власик всё еще стоял в коридоре – с прижатым к массивному животу ящиком вина. И увидел сюрприз на расстоянии вытянутой руки от себя: за плечом официантки, с которой он весело и развязно беседовал. Посреди коридора – лишенный мундира и регалий, облаченный в замурзанную арестантскую одежонку, – внезапно соткался из воздуха покойный нарком внутренних дел Генрих Григорьевич Ягода.

Власик запнулся на полуслове, и взгляд его принял такое выражение, что бедная официантка в ужасе отшатнулась и поглядела назад. Но за своей спиной, разумеется, никого не увидела. Фантом решил показаться ему одному – Николай Сидорович сразу и непреложно понял это.

А между тем призрачный посетитель повел себя нахально и совершенно по-человечески. Глянув на Власика, Генрих Григорьевич тяжело вздохнул и даже закатил глаза. Но, как оказалось, всем этим подлец Ягода только хотел усыпить бдительность сталинского охранника.

– Дерш-ш-ш-и-и-и отравителя! – выкрикнул вдруг фантом, зловеще пришепетывая, а затем выбросил вперед руку и почти что ткнул пальцем в плечо Николая Сидоровича.

Рот покойного наркома при этом раззявился в дикой ухмылке. И стала понятна причина его шепелявости: за время, проведенное под арестом, от зубов Генриха Григорьевича почти ничего не осталось.

«Сам ты отравитель! – собрался уже крикнуть Николай Сидорович в ответ на это нелепое – как он считал – обвинение. – Ты Горького отравил, мерзавец! Думаешь, я этого не знаю?»

Только чудом сталинский охранник сумел удержать на языке самопогубительные слова. И, когда Николай Сидорович уразумел, что он чуть было не ляпнул, сердце зашлось в его груди, и в глазах померк свет. Желая отодвинуться от обличающего пальца наркома, Власик сделал шаг назад – и одной ногой зацепился за другую. А в следующее мгновение рухнул спиной на пол – уронив на себя ящик с «Хванчкарой».

Звук этого падения походил на взрыв гранаты средней мощности. Да и багровые осколки, разлетевшиеся по коридору, могли бы навести на мысль о военных действиях. Но Николай Сидорович, лежа в растекавшейся вокруг него винной луже, радостно улыбался – ибо страшный Генрих Ягода из коридора кунцевской дачи вдруг бесследно исчез.

Но тут Власик втянул носом густой винный дух, и радость его несколько померкла.

– Ну, что вы смотрите – давайте, убирайте всё! – Он с трудом поднялся на ноги и повернулся к официантке и ошарашенным «прикрепленным», которые повыскакивали в коридор, когда заслышали громыхание и звон бьющегося стекла.

А потом зашагал к себе в комнату – менять испорченный мундир.

Проходя мимо двери на кухню, он почувствовал легкий сквозняк, но заглянуть внутрь не догадался. Да если бы и заглянул, то ничего не увидел бы: Скрябин и Кедров выбрались наружу тем же путем, каким пришли. И по свежему морозцу, которого они не ощущали, двинулись вдоль стены туда, где находились окна кабинета товарища Сталина. А следом за ними рысью припустил по снегу огромный чёрный пес – не оставлявший следов на белой целине, как не оставляли их и двое молодых людей.

Дожидаться за окнами кабинета они собирались вовсе не самого Хозяина. И беглые сотрудники проекта «Ярополк» не знали, когда явится тот, кто им был нужен – если вообще явится. Но личность его со вчерашеего дня перестала быть для них секретом. Теперь они могли назвать его фамилию, имя и отчество.

4

Накануне Скрябин и Лара вернулись в Москву ближе к пяти часам вечера. Они и подольше остались бы с Михаилом Афанасьевичем, да видели, что самочувствие его становится всё хуже. Булгаков сделался совсем уж бледен, почти лежал в своём кресле, и тёмные очки на его исхудавшем лице выглядели пугающими, как две чёрные полыньи на растрескавшемся льду. Так что его племянница со своим мужем распрощались с Михаилом Афанасьевичем и покинули Барвиху на роскошном автомобиле «ЗИС-101», который был когда-то собственностью инженера Хомякова.

А на конспиративной квартире, дверь которой пряталась в низкой подворотне на улице Герцена, их ждал сюрприз. Николай сразу понял это, когда, войдя в прихожую, увидел на полу мокрые следы, оставленные мужской обувью сорок пятого или сорок шестого размера.

– Самсон!.. – только и смог он выговорить, а потом заставил себя затворить входную дверь квартирки мягко и аккуратно, хоть его так и подмывало хлопнуть ею со всего размаха.

И тут в прихожую вышел, широко им улыбаясь, лейтенант госбезопасности Давыденко.

***

– Самсон Иванович, а если бы вас схватили? – Лара укоризненно качала головой.

А Скрябин думал: когда бы не присутствие здесь его невесты, он бы нашёл способ высказать Самсону всё, на что от напрашивался. И Мишке тоже перепало бы: какого черта он позволил этому аферисту выйти из дому? Они все четверо сидели сейчас в маленькой комнатке без окон: Николай и Лара – на диванчике, а Давыденко и Кедров за столом. Пятый же обитатель конспиративной квартиры дрых себе на застеленной кровати, свернувшись калачиком – прикидывался меховой подушкой.

– Ничего не схватили бы! – Самсон самодовольно ухмыльнулся. – У меня ведь, Лариса Владимировна, тоже есть теперь небольшой дар – спасибо нашему бывшему фигуранту Валерьяну Ильичу! Помните, как в июле я пришёл к вам в Ленинку – и охрана на входе даже не ворохнулась? Ну, так и в колхозе этом я для всех был вроде как – невидимка.

– И что – оно того стоило? – Скрябин сдерживал себя изо всех сил, но – всякое терпение имеет предел; и лампочка без абажура, висевшая под потолком, начала вдруг сама собой раскачиваться вправо-влево.

– Ещё как стоило! Я отыскал там нашего Данилова – он со своей группой изучал алхимические штучки-дрючки Еремеева. И я к Данилову подошёл – поговорить. Знал, что он меня не выдаст.

– Ну, и как, поговорил? – Спрашивая это, Николай неимоверным усилием воли заставил себя опустить взгляд – оставить лампочку в покое.

– Ещё как поговорил! Ни за что не угадаете, какую новость наш алхимик мне сообщил!

– Он сумел найти новый способ получения философского камня?

– А вот и не угадали, товарищ Скрябин! Неподалёку от дома Еремеевых, на опушке леса, сегодня обнаружили две закрытые в землю бочки из-под нефти.

– С мёртвыми телами!.. – тут же воскликнул Миша, раньше всех понявший, о чем пойдёт речь.

– В яблочко! – Давыденко даже ладони потер одна о другую, словно случившееся доставило ему невыразимое удовольствие. – В одной бочке обнаружилось тело Митрофана Еремеева: ему размозжили голову. Судя по всему, менее суток назад. А вот второе тело оказалось куда более выдержанным. Эксперты думают: оно пробыло в бочке не менее года. Но опознать убитого всё же удалось. Угадайте, кто это был?

– Тут и гадать нечего. – Скрябин внезапно ощутил спокойствие и почти блаженство. – Убитый – Тимофей Прокофьевич Еремеев, брат нашего бывшего сотрудника. А убил его не кто иной, как Верёвкин Фёдор Степанович, чтобы потом занять его место. Только этот гипнотизёр сумел бы так заморочить головы окружающим, что в колхозе все его принимали за тамошнего автомеханика. Я не удивлюсь, если он и брату убитого глаза запорошил. Полагаю, благодаря должности автомеханика Верёвкин и получил доступ к полуторке, в которой он наезжал в Москву.

– Но зачем он убил Митрофана Еремеева?! – возопил Миша. – Разве алхимик ему перестал быть нужен?

– Кто знает? – Николай пожал плечами. – Может, Митрофан Прокофьевич уразумел-таки, что с ним под одной крышей проживает не его брат. Хотя я вполне допускаю, что он с самого начала об этом знал.

– А я вот думаю, – подала голос Лара, – что Митрофана Еремеева убил вовсе не Верёвкин. Размозженный затылок – это вам ни о чем не говорит?

5

Вчера, вскоре после случившегося разговора, Николай Скрябин извлёк из своего рюкзака фолиант в чёрной сафьяновой обложке: секретную книгу Агриппы Неттесгеймского. И быстро отыскал страницу с описанием способа, при помощи коего заклинатель мог создать свою астральную проекцию, названную Агриппой немецким словом doppelganger. Иной возможности попасть на Ближнюю дачу, кроме как в такой полуматериальной форме, Николай измыслить не сумел.

А когда они с Мишкой начали сегодня своё астральное путешествие, к ним прицепился попутчик: чёрный, без единого белого пятна, лохматый пёс, размерами напоминавший взрослого ньюфаундленда. Такой же бестелесный, пусть и видимый, как и они двое. Кто это был – Скрябину даже и раздумывать не нужно было. Всего пару дней назад он вспоминал про Монсеньора: неизменного спутника Агриппы Неттесгеймского, которого многие считали фамильяром великого мага. И вот, пожалуйста: чёрный пёс явился, пусть его даже и не звали.

И он – следовало это признать! – послужил им с Мишкой отличным проводником. Доппельгангеры могут попасть, куда им нужно, лишь преодолев путь таким же способом, каким его преодолевают обычные люди. И, если бы не Монсеньор, бежавший впереди них, они двое могли бы, чего доброго, и заплутать, добираясь до Кунцева.

А сейчас именно лохматый призрачный пёс первым просочился сквозь закрытое и полузашторенное окно в сталинский кабинет, где Хозяина, по счвстью, не было. Так что Скрябин и Кедров без колебаний последовали за Монсеньором. И тот, убедившись, что люди уже попали внутрь, неспешно потрусил к рабочему столу товарища Сталина, оглянувшись при этом через плечо. Явно намекал: идите за мной, не пожалеете!

И вот теперь Николай Скрябин не мог оторвать взгляд от ещё олной книги: в тёмно-вишневой обложке, тоже старинной – судя по дореволюционной орфографии. Но, уж конечно, уступавшей и возрастом, и уникальностью трактату Агриппы фон Неттесхайма. Книга лежала раскрытой примерно на середине – как если бы товарищ Сталин взял её полистать, да так и оставил. И Николай сразу понял, что это: один из томов пресловутого Общего гербовника дворянских родов. Взять книгу в руки и посмотреть, какой номер тома значится на переплете, Скрябин не мог. А использовать свой дар не решался: не было никакой гарантии, что потом он сумеет придать книге прежнее положение. Однако старший лейтенант госбезопасности мгновенно уверился: это был тот самый третий том, где находилось изображение герба Озеровых.

Только Хозяин оставил гербовник раскрытым на другой странице – не на той, которую давеча фотографировал сотрудник «Ярополка». И надпись на развороте сообщала: здесь преставлен герб рода Веревкиных.

Вот тут-то Николай и обругал себя последними словами за то, что в субботу не позволил Ларе самолично съездить в Ленинку – посмотреть этот том. Ибо тогда личность палача тут же и удалось бы идентифицировать.

Эти скрещенные стрела и ключ на гербе Веревкиных – стоило их повернуть под другим углом, и получались очертания того самого символа: пятиконечного креста. Разве что – бородка на конце «ключа» смотрела в противоположную сторону.

А затем Николай заметил ещё кое-что. И прошептал потрясенно:

– Или наоборот – в ту самую сторону...

– Что? Что там? – Мишка расслышал его слова и медленно, словно идя сквозь густой кисель, приблизился к нему.

Однако Скрябин даже и не повернулся к другу. Всё его внимание приковал к себе лист старинной пергаментной бумаги, лежавший на столе Вождя – чуть в стороне от гербовника. Потому-то Николай и не сразу его заметил. Похоже было, что пергамент являл собой копию изображения из другой гербовой книги, ибо поверху значилось: Герб рода Топинских. Само же изображение оказалось таким, что Кедров, оказавшись у стола и проследив, куда смотрит его друг, потрясенно ахнул.

А Николай, вволю насмотревшись на польский шляхетский герб, кивнул удовлетворенно:

– Вот оно – зеркало! Отсюда и пошёл обряд нашего имитатора. Они все четверо были – братство креста и ключа.

В этот самый момент из коридора послышалась какое-то негромкое цоканье. А затем на дверь снаружи надавили, и в образовавшийся просвет просунулась чёрная собачья башка. И на сей раз это была самая, что ни на есть, всамделишная собака – породы «русский чёрный терьер».

– Грета! – негромко позвал Николай, мгновенно узнавший свою давнюю знакомую. – Иди сюда, девочка!

6

Грета сидела в паре шагов от ужасавших её людей и тихонько, на пределе слышимости, поскуливала. Она отлично видела двух молодых мужчин, и одного из них помнила: встречалась с ним, когда была ещё щенком-подростком. Вот только для собак зрение – не главное. Представители песьего племени привыкли больше полагаться на обоняние. А от этих двоих не пахло ничем. Вообще – ничем. И, если глаза говорили Грете, что возле неё находятся два человека, то нос её наотрез это отрицал: по его мнению, никаких людей рядом с ней сейчас не было вовсе.

Да что там – люди! Тут же находился и ещё кое-кто: огромный черный пёс – чуть ли не в полтора раза крупнее самой Греты. Однако и его присутствия собака Сталина не ощущала.

Пожалуй что, она зашлась бы неистовым лаем, пытаясь поднять тревогу. Да очень боялась опозориться: кого, спрашивается, она стала бы облаивать, если здесь не было никого! И что подумали бы о ней настоящие люди, если бы примчались сюда и обнаружили, что она, будто какая-нибудь истеричная шавка, брешет в пустой комнате?

Возникало у Греты и ещё одно побуждение – позорное, которого она сама стыдилась: сбежать. Бросить всё, как есть. Но тот самый чёрный пёс, который здесь то ли был, то ли нет, сидел, не сводя с неё взгляда своих темных блестящих глаз. И взгляд этот держал терьершу покрепче любого поводка!

А потом дверь вдруг начала приоткрываться. И на пороге возник ещё один двуногий – Грета внезапно и с абсолютной ясностью поняла, что неуместно будет определить его как человека.

7

Скрябин и Кедров успели уже отойти от стола – расположились в углу, возле книжного шкафа, где тени скрывали их нематериальные фигуры. И тут в кабинет Хозяина пожаловал посетитель. Николай даже охнул беззвучно от разочарования, когда увидел, кто это был. Увы, не Фёдор Верёвкин – которого они рассчитывали поймать «на живца». То был давешний эмиссар, который явно намеревался исполнить то, с чем не сумел справиться Власик. Только исполнить – иным способом: в правой руке субъект этот сжимал одну из разбившихся недавно бутылок из-под «Хванчкары». Держал её за уцелевшее горлышко, выставив вверх «розочку» с заостренными стеклянными лепестками.