Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 7
Катастрофа

20 августа (1 сентября) 1872 года.

Воскресное утро продолжается

1

Накануне того дня, когда Зина Тихомирова прибыла в Медвежий Ручей, управляющий господ Полугарских, Афанасий Петрович Воздвиженский, покидал усадьбу. И он хотел даже отказаться от экипажа, который предложили ему бывшие наниматели. Не желал одалживаться – считал, что лучше он пешком пройдёт пять вёрст, что отделяли усадьбу от Троицкого, где проживал его отец. Однако Николай Павлович настоял, и Афанасий Воздвиженский выехал из Медвежьего Ручья в ландолете господ Полугарских – с кучером Антипом в качестве возницы.

Однако почти у самых ворот усадьбы ландолет остановила Варвара Михайловна. Хотя, как потом Николай Павлович заверял Зину, они с супругой не планировали опускаться до уговоров и просить управляющего повременить с увольнением. Подождать, пока ему подыщут замену.

– Просто вышло так, – сказал Зине господин Полугарский, – что я нагнал вашу бабушку в липовой аллее, когда она направлялась к пруду. Специально за ней бежал – боялся не успеть. Ведь Любочка, наша горничная, уверяла, что видела медведя возле пруда. Вот я и решил: сперва я сам должен там всё осмотреть. Так что прихватил из дому двустволку и поспешил за Варенькой. Горничная мне сообщила, что та пошла на пруд.

Зина подумала: поискать медвежьи следы можно было бы и возле самой липовой аллеи. Но в тот день, о котором господин Полугарский вёл речь, на аллее этой они с Варварой Михайловной увидали не бурого мишку, а своего управляющего, уезжавшего прочь. И господин Воздвиженский велел кучеру остановиться – как видно, посовестился молча проследовать мимо бывших хозяев. И со смущённым видом сошёл с коляски – попрощаться. Вот тогда-то Зинина бабушка и шепнула мужу, что хочет ещё раз с господином Воздвиженским переговорить.

– Я пытался убедить её не делать этого, – рассказывал Николай Павлович Зине. – Но Варенька сказала мне тогда в самое ухо: «Он сын священника, а я – дочь и бывшая вдова священника. Я знаю, как нужно с ним разговаривать. Да ты сам на него взгляни: он явно хочет что-то нам сказать».

– А дальше? – спросила Зина.

– Я пошёл на пруд, а Варенька пообещала, что меня нагонит, как только с Афанасием Петровичем переговорит. И мы вместе возле пруда всё осмотрим. Не могу себе, старому дураку, этого простить! Ну, что бы мне стоило немного повременить – подождать её!

– И о чём они с господином Воздвиженским беседовали?

– Понятия не имею. Я сразу же ушёл – думал, Варенька чуть позже мне обо всём сама расскажет.

– Может, Антип что-то слышал?

– Увы, нет. Я его об этом уже спрашивал. Варенька и Афанасий Петрович отошли от ландолета саженей на десять и беседовали вполголоса. Причём не менее четверти часа, как показалось Антипу. Но, как видно, уговорить управляющего остаться ваша бабушка не сумела. Поговорив с ней, он вернулся в экипаж, и Антип повёз его в Троицкое.

– А что бабушка делала после того разговора?

– Антип, когда оглянулся, увидел, как она шла по аллее – медленно и будто размышляя о чём-то. Ему показалось: она идёт к пруду. Но я её там не дождался. Хоть и ходил по берегу битый час. Безуспешно искал следы косолапого. – Он в очередной раз издал свой жалкий, надтреснутый смешок.

– Так вам нужно сегодня сказать исправнику, чтобы он вызвал к себе господина Воздвиженского! Ведь именно после беседы с ним бабушка пропала. Хочет ваш бывший управляющий или нет, а ему придётся сообщить, о чём именно они говорили. Вдруг это поможет бабушку отыскать?

– Я попробую, дорогая, – пообещал Николай Павлович. – Но вы же понимаете: господин Левшин потребует, чтобы сперва меня самого допросили. И совсем по другому делу. Так что исправник вполне может к моим словам и не прислушаться.

– А что там с женой управляющего?

– Ах да, вы спрашивали, почему она не захотела жить в Медвежьем Ручье. Ну, так всё дело в том, что Елизавета Ивановна Воздвиженская – родная сестра Андрея Ивановича Левшина. А какое в их семействе отношение к нашей усадьбе – вы и сами уже поняли.

2

Зина с минуту молчала, размышляя. История выходила скверная. Можно было не сомневаться: для господина Левшина исчезновение хозяйки Медвежьего Ручья будет, что называется, лыко в строку. А ещё – девушка, как ни пыталась, не могла вспомнить: говорил ли титулярный советник со своей сестрой на станции? Подходил ли он к ней? Зине будто память отшибло. Прямо как тогда, когда она пыталась вспомнить, доставала ли она из сумочки кошелёк и кто мог это видеть, если она его доставала.

– Вот что, Николай Павлович! – Девушка с решимостью поглядела на своего родственника, который так и стоял через стол от неё. – Я поеду в город с вами вместе. И если исправник и прокурор не пожелают вызвать вашего бывшего управляющего, то я попрошу Антипа, чтобы он отвёз меня в Троицкое. И сама господина Воздвиженского обо всём расспрошу.

Зина боялась, что бабушкин муж начнёт с нею спорить. Но тот лишь кивнул – с кривоватой улыбкой:

– Это весьма разумно, дорогая. Особенно если мне придётся в городе подзадержаться… Да, и вот ещё что. – Он снова сел за свой стол, нагнулся к низенькому несгораемому шкафу с новомодным шифровым замком, стоявшему прямо на полу, набрал восемь каких-то цифр и распахнул стальную дверцу. – Я прошу вас помочь Наталье Степановне с хозяйственными заботами во время моего отсутствия. И вот – возьмите пока пятьдесят рублей на текущие расходы.

Он протянул девушке пять десятирублёвых банкнот красноватого цвета. Та приняла их почти машинально, мельком подумав: теперь она сможет телеграфировать в Живогорск – и родителям, и Ванечке. Однако подлинное её внимание привлекло совсем другое – не ассигнации. На нижней полке сейфа, рядом со шкатулкой, из которой Николай Павлович достал деньги, стоял приземистый прямоугольный ящичек из карельской березы, замыкавшийся на ключ. И Зина моментально поняла, что находится в нём.

В прошлом году один из прихожан её папеньки пришёл к ним в дом с почти таким же ящичком в руках. И попросил протоиерея Тихомирова, чтобы тот забрал у него сей предмет. В ящике, как узнала потом дочка священника, лежала пара дуэльных пистолетов. А отцовский прихожанин незадолго перед тем заподозрил жену в неверности – потому и попросил своего духовного отца их забрать: от греха. То ли боялся убить жену, то ли – вызвать на дуэль её любовника и застрелить его. А может, хуже того: опасался, что пустит пулю себе в лоб.

Впрочем, Николай Павлович интереса своей внучки к дуэльному оружию явно не заметил. А сама девушка поспешила убрать деньги в карман платья – чтобы на телеграфе не пришлось долго их искать.

В тот момент дочка протоиерея Тихомирова не могла знать, что никакую телеграмму отправить она не сможет. А вот ящичек с пистолетами окажется вещью, от которой прямым образом будет зависеть её жизнь. И не только её.

3

В то самое время, когда господин Полугарский беседовал с Зиной Тихомировой, за шестьдесят вёрст от Медвежьего Ручья – в городе Живогорске – Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, не находил себе места. С самого момента пробуждения всё валилось у него из рук. А тут ещё Эрик Рыжий, крупный пушистый котяра восьми лет от роду, будто с ума сошёл.

Не успел Иванушка расположиться завтракать в столовой большого купеческого дома, как Рыжий буквально влетел туда – будто ракета от фейерверка. И заметался между стульями – сдвигая их по пути, так что ножки их громко скрежетали по паркетному полу. Хорошо хоть завтракал Иванушка в одиночестве: его маменька вставала поздно, да и вообще, почти никогда вместе с ним за стол не садилась. Иначе от этих скрежещущих звуков у неё непременно разыгралась бы мигрень.

– Рыжий, да успокойся ты! Какая муха тебя укусила?

Купеческий сын хотел встать из-за стола, чтобы подхватить кота на руки, но тот вдруг с разбегу запрыгнул к нему на колени. Иванушка даже покачнулся вместе со стулом. А Эрик поставил передние лапы хозяину на грудь, громко мяукнул три раза подряд, а потом уставился Ивану в глаза – точь-в-точь как давеча, при его пробуждении.

И в этот самый момент, словно кошачий мяв послужил сигналом, в столовую вошёл дворецкий, недавно нанятый маменькой Ивана.

– К вам, Иван Митрофанович, посетительница, – звучным голосом произнёс он. – Мещанка Федотова Агриппина Ивановна просит принять её.

– Кто – просит принять?! – Иван вскочил со стула так резко, что Рыжий шмякнулся на пол – но, конечно, приземлился на все четыре лапы.

– Федотова Агриппина Ивановна, – невозмутимо повторил дворецкий.

Но Иван и так уже понял, что не ослышался.

– Хорошо. Просите, пусть войдёт. – Он внезапно ощутил сухость в горле, и ему пришлось откашляться, прежде чем он произнёс следующую фразу. – Да, и пусть никто сюда не заходит, пока она не уйдёт.

Дворецкий, поклонившись, вышел. А Иван осознал: он стискивает кулаки с такой силой, что ногти впиваются ему в ладони. Зато Эрик заметно успокоился: запрыгнул на стул, соседний с Иванушкиным, обвил пушистым хвостом лапы и уставился теперь на двери столовой.

Усилием воли купеческий сын заставил себя кулаки разжать. Однако усаживаться на прежнее место не захотел: встал, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, возле накрытого к завтраку стола. Мельком он глянул на серебряный столовый нож, лежавший на белоснежной скатерти, но удержался – брать его не стал.

Между тем дворецкий пропустил в столовую посетительницу, а потом плотно и бесшумно затворил за нею двери.

Иван резко выдохнул, сдерживая рвущиеся с уст проклятия. К нему весьма бодрой походкой подошла и встала в трёх шагах от него женщина лет шестидесяти на вид: статная, черноглазая, в хорошем сатиновом платье тёмно-серого цвета, с накидкой из вологодского кружева на чёрных, без всяких признаков седины волосах. Даже с возрастом она не утратила привлекательности, а уж в молодости-то наверняка была просто ослепительна! Иван знал: и её дочь Аглая, и её внучка Зина унаследовали красоту именно от неё. Но это обстоятельство лишь усиливало едва контролируемую ярость, которую вызывала в нём Зинина баушка.

Это она пятнадцать лет назад заманила в ловушку его деда, Кузьму Петровича Алтынова. И подстроила всё так, что тот был убит ударом в спину – который нанёс не кто-нибудь, а его собственный внебрачный сын Валерьян, десяти лет от роду. Это по её вине психика Валерьяна необратимо пошатнулась, он помешался на чернокнижных магических ритуалах и, повзрослев, начал творить чудовищные вещи. А сейчас находился в сумасшедших палатах. Это Агриппина Федотова много лет фактически управляла матерью Ивана, Татьяной Дмитриевной, и помогла ей заморочить всем головы: инсценировать смерть. В то время как на деле Татьяна Дмитриевна сбежала в Москву вместе со своим любовником, Петром Филипповичем Эзоповым – бросив мужа и сына. И соблаговолила вернуться в Живогорск только тогда, когда Митрофан Кузьмич Алтынов, её законный муж и отец Ивана, стал жертвой проведённого Валерьяном чернокнижного ритуала. Так что теперь купец первой гильдии Митрофан Алтынов был не жив и не мёртв – буквально. И уже самому Ивану приходилось вводить в заблуждение окружающих, заявляя, что отец его безвестно пропал. Хотя Иван самолично отправил его за границу: на лечение, если можно так выразиться. И мог уповать лишь на то, что «лечение» возымеет действие и его отец вопреки всему сможет стать прежним.

Но главное – Иван Алтынов даже самому себе не хотел признаваться, что именно это являлось главным – Зину Тихомирову из-за деяний её бабки отослали из Живогорска. А он так и не успел объясниться с ней до того, как она уехала! И если теперь он потеряет её навсегда, то это будет его собственная вина, а вовсе не чёртовой бабушки и не Зининого отца, который не видел возможности продолжать пастырское служение в городе, где его тёщу все теперь считали ведьмой. Причём считали с полным на то основанием.

– Доброе утро, Иван Митрофанович! – произнесла Агриппина Ивановна с демонстративной вежливостью – чуть ли не светским тоном; сейчас её манера речи никого не заставила бы заподозрить, что эта женщина принадлежит к мещанскому сословию.

Иван молча отдал поклон. И задался вопросом: смог бы он Агриппину Федотову убить, если бы ему представилась такая возможность? Он всерьёз обдумывал это секунд пять и пришёл к выводу: нет, не смог бы. Не потому, что не захотел бы брать грех на душу. И даже не из опасений уголовного преследования. Нет, причина состояла в другом: Зина любила эту пожилую женщину. И не перестала бы её любить, пусть бы она и десять раз была ведьмой. А он, Иван Алтынов, любил Зину.

– Присаживайтесь! – Иван указал посетительнице на один из стульев – хоть и поколебавшись: законы гостеприимства в отношении неё вряд ли были уместны.

Однако Агриппина Ивановна его предложением пренебрегла – осталась стоять.

– Рассиживаться нам особо некогда, – сказала она.

И что-то в её тоне, который вмиг перестал казаться тоном образованной женщины, заставило Ивана вздрогнуть. А Эрик Рыжий, соскочив со своего стула, подбежал к хозяину и замер с ним рядом – прижавшись горячим пушистым боком к его ноге и не сводя ярко-жёлтых глазищ с незваной гостьи.

4

Зина Тихомирова понятия не имела, что в то самое время, когда она беседовала в Медвежьем Ручье с господином Полугарским, её бабушка вела разговор с Иваном Алтыновым.

– Вот ещё о чём я хотела спросить, – торопливо произнесла девушка, понимая, что Андрей Иванович Левшин вот-вот появится в дверях. – Что вы имели в виду, когда произнесли тогда, возле пруда: «Неужто это всё – не сказки»?

– Ах, это… – Николай Павлович улыбнулся с явным смущением. – В здешних местах бытует, видите ли, одно поверье. Вы знаете, кто такая шишига?

Зина знала, да: её бабушка Агриппина рассказывала ей о всяких диковинных созданиях, и о шишигах – тоже. Однако ответить Николаю Павловичу она не успела. Господин Левшин, о котором дочка священника только что подумала, явно потерял терпение. Без всякого стука он заглянул в кабинет.

– Оба экипажа заложены! – объявил он. – Пора ехать!

– А как же завтрак? – спохватился Николай Павлович. – Зинаида Александровна изъявила желание поехать с нами – не можем же мы допустить, чтобы она отправилась в город на голодный желудок.

Зина собралась было сказать, что она не голодна, но этот фанфарон Левшин невозмутимо заявил:

– Я уже отдал распоряжение, чтобы ваша кухарка приготовила корзину с едой нам в дорогу. Мы не можем больше терять время.

И бедный Николай Павлович не посмел даже указать наглецу на то, что невместно ему распоряжаться в чужом доме. Да ещё и предлагать хозяевам завтракать, находясь в одной коляске с завёрнутым в клеёнку трупом! При воспоминании о татуированном мертвеце Зину слегка замутило, однако кое в чём титулярный советник Левшин всё же был прав: надолго оставлять покойника на такой жаре уж точно не следовало. Им всем и правда требовалось поторопиться.

Левшин между тем пожал плечами:

– Если мадемуазель того желает, она, конечно же, может ехать с нами в город. Хотя я не советовал бы!..

Но Зина его уже не слушала. Полицейский дознаватель едва успел посторониться, когда она выскочила стремглав из кабинета – побежала в свою комнату за шляпкой, перчатками и сумочкой.

Перед крыльцом дома она застала всех уже готовыми к отъезду. Господин Левшин занял место в «эгоистке» и что-то вполголоса говорил – явно обращаясь к белой кобылке по имени Тельма. В линейке по одну сторону сидели двое городовых, в ногах у которых лежал ужасный клеёнчатый свёрток. А по другую сторону ссутулился на сиденье Николай Павлович, прижимая к боку корзину со снедью, стоявшую рядом. Завидев Зину, он улыбнулся ей жалкой улыбкой. И девушка, не дожидаясь, когда кучер Антип ей поможет, сама забралась в экипаж – устроилась рядом с господином Полугарским.

Девушке подумалось: за недолгое время, что они пробыли в доме, солнце сделалось ещё более немилосердным. Даже сиденье, на которое она опустилась, казалось раскалённым. «Изжаритесь заживо…» – повторно прозвучала в ушах у Зины угроза, не услышанная возле пруда никем, кроме неё самой. И теперь она уже совсем не представлялась нелепой. Что-то неправильное, неестественное происходило нынешним утром в усадьбе.

Однако Зина встречала здесь лишь первое утро. Те прежние времена, в её детстве, в счёт не шли. И ей подумалось: возможно, здесь подобная жара стоит после восхода солнца всегда. Даже припомнилось мудрёное словечко, услышанное в гимназии: микроклимат.

– Отправляемся! – крикнул тем временем господин Левшин и первым покатил на своей «эгоистке» по липовой аллее в сторону ворот усадьбы.

Антип тоже тронул с места линейку, запряжённую двумя разномастными меринами. С крыльца махнула им платочком горничная Любаша, а затем принялась этим же платком утирать набежавшие слёзы.

5

То, что случилось потом, Зина запомнила по секундам – словно ей удалось сделать несколько сотен дагеротипных снимков подряд.

Их линейка следовала саженях в пяти позади «эгоистки», когда они подъезжали к воротам усадьбы. Две белые привратницкие башенки показались Зине ещё более облупленными, чем вчера. На створках ворот, по-прежнему распахнутых, как будто стало ещё больше пятен ржавчины. А трава возле них и вдоль подъездной аллеи сделалась уже и не жёлтой – тёмно-коричневой. Но девушка не успела поудивляться тому, что все эти перемены произошли всего за одну ночь.

Господин Левшин направил «эгоистку» к воротам, и белая его кобылка, резво перебирая стройными ногами, повлекла за собой повозку. Зина видела, как лошадка вбежала в створ ворот. И тут же всех, кто сидел в линейке, внезапно, будто наотмашь, ударило волной раскалённого воздуха. А в воротах ярчайшей вспышкой мелькнуло невесть откуда возникшее пламя: стена белого, сплошного, как театральный занавес, огня. Этим огнём неведомый декоратор полностью завесил пространство между двумя привратницкими башенками усадьбы.

Белая кобылка, впряжённая в «эгоистку», проникла в эту белизну примерно на полкорпуса. А уже в следующий миг перед воротами оказался только лошадиный круп с двумя задними ногами. Передняя же часть лошади исчезла вместе с упряжью, которую будто обрезали. Случилось это за долю секунды, в полной тишине. Бедная Тельма даже заржать не успела.

– Тпру! – заорал Антип, натягивая вожжи.

Но два меринка, впряжённые в линейку, и сами уже останавливались – даже привстали на дыбы. И они-то заржали – в диком испуге. Явно не поняли, что произошло, – так же, как сперва не уразумели этого и люди.

Задняя часть кобылки Тельмы секунду или две сохраняла вертикальное положение. И Зина зажала себе ладошками рот, чтобы не дать вырваться истерическому, чуть ли не безумному смеху: ей вспомнилась та история о бароне Мюнхгаузене, в которой он ездил на половине лошади.

А потом три вещи случились одновременно.

Во-первых, половина лошади, как и следовало ожидать, не удержала равновесия – стала заваливаться набок, увлекая за собой коляску, в которой по-прежнему сидел господин Левшин.

Во-вторых, сам титулярный советник, вместо того, чтобы спрыгнуть наземь как можно скорее, завопил как резаный: «Тельма-а-а!» И простёр руки вперёд – где никакой Тельмы уже не было.

А в‐третьих, до тех, кто сидел в линейке, долетел густой, маслянистый, моментально забивающий ноздри запах горелого мяса и палёного конского волоса.

– Господь Вседержитель, да что же это?.. – прошептал сидевший рядом с Зиной Николай Павлович.

Но девушка-то поняла – что. Да и кучер Антип явно понял. Поскольку глядел безотрывно на тот невидимый огненный занавес, который обнаружился в воротах. По занавесу этому пробегали снизу вверх красноватые искры, исходившие лёгким дымком. Именно они источали запах горелой конины. Зине даже померещилось: эти искры всё ещё очерчивают в воздухе контур лошадиного силуэта – разделённого надвое.

Тут «эгоистка» окончательно завалилась набок, увлекая за собой Андрея Ивановича Левшина. И один из городовых с криком: «Ваше благородие! Господин титулярный советник!» спрыгнул с линейки и побежал к полицейскому дознавателю.

– Только в ворота не выходи! – закричал ему вслед его товарищ.

Но первый городовой лишь вскинул на бегу руку – дескать, сам понимаю.

Господин Левшин громко стенал, лёжа на земле. Но Зина не была уверена, что именно вызвало его стенания: полученные при падении травмы или горе от ужасной, необъяснимой гибели его любимицы Тельмы. Да и не особенно это волновало девушку в тот момент. Быстро повернувшись, она открыла корзину с едой, которую им дали в дорогу, и выхватила оттуда большое яблоко – не червивое, к счастью. Хотя это не имело значения для того эксперимента, который ей нужно было немедленно поставить.

С яблоком в одной руке, подобрав подол платья другой рукой, Зина соскочила с линейки. И припустила по аллее вперёд.

– Стойте, барышня! – Зина услышала, как у неё за спиной второй городовой, тоже сошедший наземь, с тяжёлым топотом устремился за ней следом. – Я ж говорю: нельзя в ворота!..

Но куда ему было до Зины – с его-то слоновьей поступью! Да и не к воротам бежала дочка священника. Она перепрыгнула через невысокое ограждение аллеи, сделанное из скруглённых железных прутьев, и по иссохшей траве помчала к чугунной ограде усадьбы. Ещё на бегу она отвела назад руку с яблоком – сделала широкий замах. И, когда до ограды оставалось не более полутора саженей, швырнула яблоко поверх чугунных прутьев – так сильно, как только могла.

Неизвестно, как далеко оно улетело бы при обычных обстоятельствах – если бы на его пути не возникло никакой преграды. Однако теперешние обстоятельства вряд ли могли бы считаться обычными. Переброшенное через ограду яблоко и аршина не успело пролететь, когда его словно бы размазало по невидимому печному противню, который стоял вертикально. И тотчас же в воздухе возник отчётливый запах горелой шарлотки.

Зина услышала, как за спиной у неё, натужно дыша, остановился городовой, только теперь её нагнавший. Он явно понял то же, что и она сама.

– Стало быть, – выговорил он, – и через ограду перебраться нельзя… – А потом прибавил, повторив вопрос Николая Павловича: – Да что же это такое, барышня?..