Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

«Как сообщают нам представители Петербургской академии наук, – писал автор другой поразительной заметки, – Ломоносовская премия нынешнего года будет присуждена выдающемуся электротехнику Александру Николаевичу Лодыгину – за изобретение лампы накаливания, которая позволяет производить освещение при помощи электрической энергии. Уходят в прошлое времена тусклого света – благодаря господину Лодыгину всех нас ожидает лучезарное будущее!»

– Да это прямо роман Жюля Верна! – воскликнул Иванушка в полный голос. – Может быть, тут и о путешествии из пушки на Луну что-нибудь сказано?

Но о таких путешествиях газета ничего не писала. Зато Иван отыскал небольшую заметку о перемещениях куда более прозаического свойства. «Послезавтра, 17 мая, – говорилось в заметке, – ожидается знаменательное событие в развитии железнодорожного сообщения на Кавказе: прохождение первого поезда через станцию Тихорецкая Владикавказской железной дороги».

Только тут купеческий сын додумался вернуться к первой странице газеты и взглянуть на дату. 15 мая 1874 года – вот что увидел он. И потрясло его даже не то, что напечатанная дата почти на два года отстояла от времени, которое он помнил ясно и отчётливо. Нет, куда сильнее купеческого сына поразило совпадение: это число являло собой его собственный день рождения, в который ему сравнялся бы двадцать один год.

– Так он и сравнялся, – услышал Иван голос и только четверть минуты спустя осознал, что снова заговорил вслух он сам. – Причём твой день рождения был ещё вчера. Потому-то сегодня к тебе и прибудет визитёр из Живогорска: господин Мальцев, уездный нотариус.

4

Мальцев Николай Степанович состоял поверенным в делах купца первой гильдии Митрофана Кузьмича Алтынова почти двадцать лет. Так что его прибытие из Живогорска вряд ли могло считаться чем-то необычным – с учётом того, что Иван Алтынов достиг возраста совершеннолетия. Однако фраза, с которой Николай Степанович начал свой разговор с Иваном, всё равно неприятно поразила купеческого сына.

– Ваш батюшка, – сказал господин Мальцев, – оставил мне чёткие распоряжения по поводу вашего совершеннолетия – на случай своей смерти или безвестного отсутствия.

– Или безвестного отсутствия… – как эхо, повторил за ним Иван.

Однако нотариус эти слова истолковал неверно. Изобразив на лице приличествующую случаю озабоченность, он произнёс:

– Да, я понимаю: я сам, как и вы, Иван Митрофанович, удручён тем, что почти двухгодичные поиски вашего батюшки ни к чему не привели. Однако закон есть закон: я обязан исполнить миссию, которая на меня возложена. И, во-первых, объявляю вам: с этого дня вы становитесь полным, без всяких ограничений, владельцем семейного дела купцов Алтыновых и всех сумм на банковских счетах, принадлежавших вашему отцу. А во-вторых, согласно распоряжению вашего батюшки я передаю вам документы, которые он оставлял мне на хранение. Ну и, разумеется, копию его завещания, чтобы вы могли лично с ним ознакомиться. – С этими словами Мальцев протянул Ивану пухлый пакет из коричневой манильской бумаги.

– Завещание моего отца? – вновь переспросил Иван.

И нотариус опять неверно истолковал тот сомневающийся тон, каким купеческий сын это произнёс. Но теперь он заметно смутился, даже взгляд на миг опустил. Но потом, впрочем, совладал с собой – поглядел Ивану прямо в глаза.

– Быть может, – сказал Николай Степанович, – до вас доходили слухи о том, что батюшка ваш перед самым исчезновением имел намерение свою духовную переписать? Так вот, это не слухи: Митрофан Кузьмич и вправду это со мною обсуждал. И я даже подготовил ему для подписи соответствующую бумагу. Однако я должен сказать вам и другое: Митрофан Кузьмич сильно колебался относительно предполагаемых изменений, оттого новый документ и остался не подписанным. Полагаю, теперь-то уж точно он его подписывать не стал бы – никогда не передал бы семейное дело в управление вашему двоюродному брату Валерьяну. Батюшка ваш гордился бы тем, что делаете сейчас – что учитесь в университете и что изучаете, среди прочего, коммерческое право. И я не сомневаюсь: лучшего наследника, чем вы, Митрофан Кузьмич и пожелать не мог бы. Но позволю себе спросить: каковы ваши дальнейшие планы? Намерены ли вы вернуться в Живогорск по окончании курса? Пока что ваша маменька управляет всеми делами, но теперь у вас есть законное право её сменить.

Иван не меньше минуты молчал – пытался хоть как-то осознать всё то, что нотариус на него излил. Но потом всё-таки ответил:

– Я, пожалуй что, повременю с окончательным решением. Быть может, вернусь. А может статься, продолжу обучение за границей. Да и потом, – он кивком указал на газету, – мне по жребию может и воинская служба выпасть. Но сменять маменьку во главе семейного дела я пока что точно не планирую.

– Ну, – сказал господин Мальцев, – вас, как единственного сына у родителей, на воинскую службу призвать не могут. А обучение за границей – дело, конечно, достойное и полезное. Но к этому вопросу мы ещё сможем вернуться позже. Теперь же я, с вашего позволения, вас ненадолго покину: отправлюсь к себе в гостиницу. Мне надобно подготовить вам на подпись доверенность на временную передачу управления вашим наследством Алтыновой Татьяне Дмитриевне.

5

Когда нотариус ушёл, Иван Алтынов ещё минут пять просидел в задумчивости, не распечатывая принесённого Мальцевым конверта. Но потом всё-таки разломил на конверте сургучную печать, поморщившись от скрипучего хруста, который она издала. И вытянул, не глядя, первый попавшийся листок из довольно внушительной пачки документов.

Это оказалось письмо, написанное изящным женским почерком – адресованное его отцу. И тут уж Иван не сплоховал: первым долгом глянул на подпись в конце.

– Аглая Тихомирова! – ахнул он. – Мать Зины!..

Черноглазую красавицу-жену священника, на которую Зина чрезвычайно походила лицом, он знал много лет. Однако понятия не имел, что она состояла с его отцом в конфиденциальной переписке. Текст её письма был следующим:

«Милостивый государь Митрофан Кузьмич!

Чрезвычайные обстоятельства вынуждают меня обратиться к Вам таким образом, поскольку переговорить с Вами с глазу на глаз я, увы, не имею возможности. А события, к которым я по недомыслию своему оказалась причастна, касаются Вас более чем кого бы то ни было.

Трагическая кончина отца Вашего, Алтынова Кузьмы Петровича, произвела тягостное впечатление на весь наш город Живогорск. И я приношу в связи с нею самые искренние соболезнования Вам и всему Вашему семейству. Однако долг повелевает мне, глубокоуважаемый Митрофан Кузьмич, раскрыть Вам глаза на подлинные обстоятельства, к этой трагедии приведшие.

Да будет Вам известно, что Ваш покойный ныне отец в течение почти что года оказывал мне знаки внимания, совершенно неуместные и непозволительные по отношению к любой замужней женщине, а тем паче – по отношению к жене священника. Я не стала бы называть его действия прямыми домогательствами, однако отец Ваш – в письмах и при всех возможных случаях увидеться лично – всячески выказывал мне своё «восхищение» и ясно давал понять, насколько он был бы заинтересован в приватной встрече со мною. Я полагаю, Вам понятны причины, по которым я никому не рассказывала об этих предложениях. Но, разумеется, принимать их я никогда намерения не имела.

Тем не менее некая особа, близкая Вашему семейству, откуда-то узнала о том интересе, который ко мне проявлял Ваш отец. Имени особы этой я Вам называть не стану, но Вы, вероятно, и сами понимаете, о ком я веду речь. Так вот, за два дня до прискорбных событий, приведших к кончине Кузьмы Петровича, особа эта пришла ко мне со слёзной просьбой написать Вашему отцу записку и назначить ему свидание в доходном доме на Миллионной улице, принадлежащем Вашему семейству.

Само собой, я сперва от данного непристойного предложения отказалась наотрез. Однако женщина, явившаяся ко мне, клятвенно заверила меня, что честь моя при этом нисколько не пострадает, поскольку в действительности мне не придётся с Кузьмой Петровичем встречаться. Я должна буду лишь забрать ключ от комнаты, куда отец Ваш придёт для встречи со мною, а потом передать этот ключ ей. Она объяснила мне, что переговорить с Кузьмой Петровичем без свидетелей ей необходимо для решения дела, которое является для неё главнейшим во всей её жизни. Тогда как отец Ваш неизменно ей в таком разговоре отказывает.

И когда она поведала мне о причинах, по которым ей этот разговор необходим, я сдалась: дала своё согласие на участие в предлагаемой ею авантюре. О чём теперь горько сожалею. Я написала Вашему отцу, что приду в известный Вам доходный дом, но приду тайно, под вуалью, и никому своего имени называть не стану. А он должен будет оставить для меня ключ от подходящей комнаты на конторке управляющего и прийти в доходный дом не менее чем через час после меня. Тем же вечером отец Ваш прислал мне ответную записку, в которой выражал восторженное согласие сделать всё по моему слову.

Вот так и вышло, что в день гибели Вашего отца я появилась в том месте, где быть мне совершенно не надлежало. Забрав оставленный для меня ключ, я поднялась в ту комнату на четвёртом этаже, из окна которой выпадет затем Кузьма Петрович. И через пять минут в дверь постучала та женщина, что вовлекла меня в это неподобающее дело. Я впустила её и, как между нами было условлено, передала ей ключ от комнаты. А сама, спустившись по чёрной лестнице и, слава богу, никого не встретив по пути, вышла из того ужасного дома и отправилась восвояси.

Только на другой день я узнала о том, что произошло. И теперь страшное подозрение терзает меня: не завлекла ли я невольно отца Вашего в смертельную ловушку? Не приняла ли страшный грех на душу? Если Вы, милостивый государь Митрофан Кузьмич, можете хоть как-то развеять сомнения мои на сей счёт, умоляю: сообщите мне об этом! Любая правда будет для меня лучше неведения.

С величайшим почтением к Вам —

Аглая Тихомирова».

Когда Иван Алтынов дочитал эту эпистолу, никаких сил удивляться у него уже не осталось. Так что, дочитав, он просто заглянул в коричневый конверт и быстро, как если бы это были мелкие купюры, пересчитал бумаги внутри. Их оказалось шестьдесят семь листов.

– И сколько же времени мне понадобится, чтобы во всём этом разобраться? – Иван сам удивился тому, что произнесённый им вопрос прозвучал почти иронически.

А затем он услышал прозвучавший у него в голове голос, снова свой собственный: «У тебя будет время – лет пять или шесть. Но никак не больше восьми лет – начиная с этого дня».

6

Пока Иван вспоминал о своём диковинном будущем, в августовском Живогорске 1872 года прошло минут пять, не более. Из потока воспоминаний его выхватил голос Валерьяна, который только-только вышел из маленькой ванной комнаты:

– Погляди-ка, что мне попалось на глаза, когда я умывался!

Иван повернулся к своему родственнику – скорее машинально, чем взаправду желая увидеть, что именно тот обнаружил. И внезапно сердце его пропустило удар, а потом застучало вдвое чаще, чем до этого. Валерьян Эзопов держал в руках словно бы некую пыльную тряпку, покрытую многоцветными узорами. Вот только никакая это была не тряпка. Иван мгновенно уразумел, что он видит перед собой: цветастый павловопосадский платок, пятнадцать лет провалявшийся здесь.

– Я знаю, что произошло с моим дедом, – сказал Иван. – Но мне требовались вещественные доказательства. И как минимум одно у меня теперь есть. Скажи, ты голоден?

При последних его словах Валерьян удивлённо сморгнул.

– Я что-то не могу уследить за ходом твоей мысли, – признался он. – Но да: я изрядно проголодался.

– Тогда, как только я умоюсь и Лукьян Андреевич доставит нам чистое платье, мы отправимся в здешний ресторан. Помнится мне, там есть специальный зал для торжественных приёмов. – Прежний Иван произнёс бы «зала», а не «зал»; однако пребывание за границей, где он прожил некоторую часть от десяти лет, приучило его употреблять это слово в мужском роде. – И вряд ли этот зал будет занят в утренний час, – прибавил он. – Так что мы сможем там основательно перекусить и подождать прихода наших гостей. Но сперва мы всё здесь осмотрим – самым тщательным образом.

– А исправник? Ты не думаешь, что он может узнать о нашем торжественном приёме?

– Он непременно узнает, – усмехнулся Иван. – Я сам его на этот приём приглашу.

1

Иван Алтынов ощущал такую взвинченность нервов, какая не была ему свойственна ни прежде, когда он пребывал в ипостаси Иванушки-дурачка, ни потом, когда он преобразился в Ивана-умника. И взвинченность эту вызывали даже не мысли о том, удастся ли ему самому и его злополучному родственнику Валерьяну объясниться с исправником, который, впрочем, должен был прибыть на задуманную Иваном встречу одним из последних. Нет, купеческого сына беспокоили соображения иного рода.

Теперь, когда обратной дороги не было, он уже почти сожалел о своём решении устроить весь этот спектакль в духе Гамлета, принца Датского. И отчаянно завидовал Валерьяну. Тот, едва они спустились в зал для торжественных приёмов и вызвали метрдотеля, тут же без всякого стеснения назаказывал себе всяческой снеди. И сейчас уписывал её за обе щеки. Иван же, хоть и сам сделал заказ на обильный завтрак, теперь едва-едва заставлял себя проглатывать кусок за куском. Все его мысли были о Зине Тихомировой и о том, как она станет смотреть на него, когда он сделает свои нынешние разоблачения.

Между тем в просторном зале уже вовсю суетились официанты: накрывали белоснежными скатертями длинные столы, сервировали их и раздёргивали шторы на окнах, как Иван и распорядился. По счастью, в его портмоне оставалось ещё предостаточно денег, чтобы оплатить тот приём, который он затевал.

«А впрочем, если бы денег у меня при себе не оказалось вовсе, мне мгновенно открыли бы тут неограниченный кредит», – с усмешкой подумал он. Да, быть Алтыновым в городе Живогорске что-то да значило! И теперь Иван ничуть не сомневался, что и другое его распоряжение будет исполнено неукоснительно: никто из обслуги не обмолвится ни словом никому из посторонних о том, что сын и племянник Митрофана Кузьмича Алтынова находятся сейчас здесь.

Иван, конечно, мог бы вернуться в комнату на четвёртом этаже, откуда они с Валерьяном пришли сюда – не мозолить глаза обслуге. Но, во-первых, они в той комнате уже всё обследовали, и вряд ли там отыскалось бы что-то новое. А во-вторых, Иван не мог знать с абсолютной точностью, в каком порядке начнут сходиться сюда его гости. И желал присутствовать лично при их приходе – во избежание непредвиденных инцидентов.

Хотя что уж там было обманывать самого себя: он не уходил, потому как ни в коем случае не желал пропустить появление Зины. И даже рассчитывал: если повезёт, он успеет сказать ей несколько слов наедине. Что, конечно, вряд ли сможет компенсировать тот ущерб, какой он мог нанести всему её семейству. Но, по крайней мере, даст ему возможность объяснить подоплёку своих действий. Он должен был исполнить обещание, данное купцу-колдуну Кузьме Петровичу, если рассчитывал снова увидеть своего отца.

«Да и потом, – попытался Иван успокоить самого себя, – главной виновницы всего произошедшего всё равно уже нет в живых. И, что бы она там ни натворила пятнадцать лет тому назад, сильно навредить Зине это уже не сможет».

Но, конечно, оставался ещё отец Александр… И вот его-то репутация почти наверняка окажется подорвана таким родством. Впрочем, если уж и раньше это родство не мешало ему исполнять пастырские обязанности, то не помешает и теперь. Ну, будут горожане чесать языками – так что с того? Как говорится, собака лает – ветер сносит. Или, как любила говаривать Мавра Игнатьевна, на каждый роток не накинешь платок. А ещё есть пословица…

Однако тут Иван от размышлений отвлёкся, поскольку Валерьян, до этого преспокойно доедавший свой десерт, вдруг отодвинул стул и встал из-за стола, явно приветствуя кого-то.

Иван резко повернулся к дверям – он сидел к ним боком. И тоже со своего стула поднялся.

В зал входила высокая, статная женщина годами за сорок, с золотисто-русыми волосами, убранными в модную причёску, и с изумрудными серёжками в ушах. Именно по этим зелёным искрам, а вовсе не по чертам лица, почти ему не памятным, Иван Алтынов и узнал свою мать Татьяну Дмитриевну.

А следом за ней вошла ещё одна женщина: старше годами на добрый десяток лет, в платье, какое обычно носят горничные. И при виде неё Иван снова вспомнил словечко галлюцинации. Даже захотел ущипнуть себя за запястье – проверить, не задремал ли он часом, после бессонной ночи, так и продолжая сидеть за столом.

Однако же все его подозрения тотчас развеял Валерьян, который с галантной любезностью выговорил:

– Я рад приветствовать вас, сударыни! Вы наши первые гостьи.

То есть он тоже явно видел двух женщин! И у Ивана упало сердце: как оказалось, все его давешние успокоительные соображения гроша ломаного не стоили.

А Татьяна Дмитриевна между тем произнесла, стягивая с рук длинные перчатки:

– Я тоже рада, что мы наконец-то добрались! Путешествие оказалось весьма утомительным. Но, разумеется, я не могла пренебречь твоей, сын мой, настоятельной просьбой прибыть в Живогорск. – И она улыбнулась Ивану – несколько принуждённо, как тому показалось.

– Благодарю вас, маменька, что вы так быстро на мою просьбу откликнулись, – выговорил Иван внезапно осипшим голосом и попытался откашляться: ему в горло будто сухих опилок насыпали; не отрываясь, он глядел на спутницу своей матери.

Татьяна Дмитриевна его взгляд перехватила и снова улыбнулась, на сей раз – насмешливо.

– Вижу, – сказала она, – ты узнал Агриппину Ивановну. Но, должно быть, ты, как все в Живогорске, поверил россказням о её кончине, оттого и удивлён теперь.

– Россказням? – переспросил Иван, невольно возвышая голос; даже его хрипота вдруг прошла сама собой. – Как по мне, известиям о кончине этой особы следует дать совершенно иное наименование: злонамеренная мистификация. Вряд ли я ошибусь, если предположу, что ваша теперешняя спутница, Агриппина Ивановна Федотова, умышленно ввела в заблуждение семейство своей дочери Аглаи, когда убедила какую-то приятельницу отправить в Живогорск сообщение о её, Агриппины Федотовой, смерти. Очевидно, у Агриппины Ивановны были резоны поступить так.

По мере того как он говорил, изящно очерченные брови его матери поднимались всё выше и выше. И когда Иван наконец умолк, Татьяна Дмитриевна, не скрывая изумления, произнесла:

– А до меня, представь, доходили из Живогорска слухи, что ты, сын мой, совсем умом не блещешь! Счастлива обнаружить, что это неправда! Или, быть может, ты умышленно изображал недалёкого умом недоросля? Может, и у тебя имелись для этого какие-то резоны?

– Можете считать, маменька, – проговорил Иван Алтынов жёлчно, – что вам тоже преподносили под видом правды нелепые россказни.

Тут Валерьян у него за спиной нарочито громко закашлялся, и до Ивана дошло: надо бы сбавить обороты! Он явно взял недопустимый тон в разговоре с матерью, которая всё-таки на его телеграмму отозвалась: подхватилась и прикатила в Живогорск, пусть и в сопровождении мнимоумершей Зининой бабки. Да и официанты, сновавшие по залу, начали бросать на Ивана недоумённые взгляды.

– Однако, – произнёс Иван уже с иным выражением, – это всё мелочи. А нам с вами, маменька, следовало бы переговорить по существу дела.

– Да, несомненно! – Татьяна Дмитриевна с заметным облегчением выдохнула. – Наверняка здесь найдётся свободная комната, где ты сможешь обо всех здешних неурядицах мне поведать.

Но ничего поведать своей матери Иван Алтынов не успел. Ибо в этот самый момент от дверей зала для приёмов донёсся потрясённый женский возглас. И купеческий сын, поглядев в ту сторону, понял: сюда явились две новые посетительницы.

2

– Да неужто это и вправду ты, баушка? – воскликнула Зина Тихомирова, делая несколько шагов вперёд; на лице поповской дочки читалась изумлённая радость.

Однако потрясённый возглас, услышанный Иваном, издала вовсе не она. Возле самого порога, держась рукой за сердце, застыла в неподвижности другая женщина: красивая брюнетка лет тридцати пяти, черноглазая, с молочно-белой кожей и тонкой, как у юной девушки, талией. Вид у женщины был довольно-таки утомлённый: под глазами залегли тени, и лицо слегка осунулось. Не вызывало сомнений: попадья только-только вернулась домой с богомолья. А дома её ждала новость, что её мужа едва не прикончил колдовской реквизит её матери. Наверняка Аглая Тихомирова лишь потому решила отозваться на отправленное Иваном приглашение, что её уговорила Зина.

Впрочем, и сейчас попадья была чудо как хороша. Одно только её красоту портило – выражение ужаса, застывшее в её больших, цвета спелых маслин глазах.

– Так значит, – выговорила Зинина мать полушёпотом, не отводя глаз от Агриппины Федотовой, – ты своё обещание сдержала: явилась с того света по наши души! И что теперь: ты изведёшь и меня, и мужа моего Александра за то, что мы покусились на твоё имущество? Так муж мой и сейчас не может даже с постели подняться – после того, как на него рухнул твой ведьмовской сундук! И мне пришлось оставить его на попечении сиделки, чтобы сюда прийти. – И красавица-попадья не упустила возможности бросить укоризненный взгляд ещё и на Ивана.

Агриппина же при этой тираде своей дочери не произнесла ни слова. Но на губах её заиграла усмешка – довольно-таки ядовитая, но вместе с тем и завораживающая. Так что Иван Алтынов будто воочию увидел, какой была эта женщина лет этак двадцать тому назад. Пожалуй что, красотой она ничуть не уступила бы тогда своей дочери Аглае. Да и сходство между этими тремя – бабушкой, дочерью и внучкой – показалось Ивану поразительным.

– Да что вы, маменька! – Зина даже руками замахала, повернувшись к своей матери. – Неужто не видно: баушка никакая не покойница – она жива-здорова! Разве ж вы этому не рады?

Иван подумал мимолётно: благодаря событиям прошлой ночи его Зина уж точно способна была отличить живого человека от умертвия! А вслух произнёс:

– Зинаида Александровна права: извещение о кончине мещанки Федотовой было отправлено в Живогорск по недоразумению. Она вполне себе жива!

Но Аглая Тихомирова словно бы не услышала ни этих слов Ивана, ни того, что перед тем говорила её дочь. Будто заворожённая, она глядела на Агриппину и беззвучно шевелила при этом губами. Наверняка читала охранительную молитву.

И тут Агриппина Ивановна наконец-то заговорила.

– Вот уж не ожидала я, что моё возвращение произведёт этакий фурор! – Голос её звучал мягко и как-то по-особенному гладко – не как у мещанки, а как у особы, получившей вполне приличное образование; да и словечко «фурор» явно не входило в обычный лексикон представителей мещанского сословия. – Но ты, внучка, конечно же, права! И вы, господин Алтынов, тоже не ошибаетесь. – Она с прежней усмешкой бросила взгляд на Ивана. – К выходцам с того света я отнюдь не отношусь. Хотя и ощущаю: эти самые выходцы тут неподалёку бродили в большом числе и совсем недавно. Надеюсь, что теперь они упокоились с миром.

При этих её словах Иван едва сдержал изумлённый вздох. Обитатели уездного Живогорска – за исключением тех, кому прошлой ночью довелось посетить Духовской погост – представления не имели о том, кто тут недавно бродил. А эта пожилая женщина будто учуяла что-то. Хотя кто знает: может, и вправду учуяла? Не зря же все родственники дружно величали её ведуньей: и её внучка Зина, и её дочь Аглая, и её зять – протоиерей Александр Тихомиров.

Иван услышал, как Валерьян тихо ахнул у него за спиной. А изящные брови Татьяны Алтыновой взметнулись ещё выше, когда она глянула на свою горничную, которая, как видно, не известила хозяйку загодя об этом собственном прозрении. Или Татьяна Дмитриевна была очень уж хорошей актрисой. А черноглазая попадья Аглая уже набрала в грудь воздуху, явно намереваясь вопросить свою мать: что такое та несёт? Однако задать вопроса не успела. Поскольку из-за спины у Аглаи Тихомировой вдруг донёсся хорошо знакомый Ивану мужской голос:

– Не могли бы вы чуть посторониться, сударыня? Нам надобно пройти.

Тут только Зинина мать словно бы очнулась и отступила в сторону от порога зала. А внутрь, катя перед собой кресло на колёсиках, вошёл Лукьян Андреевич Сивцов. Сбоку это кресло без особой необходимости поддерживал доктор Сергей Сергеевич Краснов, которого, впрочем, Иван тоже сюда пригласил. Должно быть, именно уездный эскулап и одолжил алтыновскому приказчику движущийся предмет мебели: купеческий сын не помнил, чтобы у них дома имелось нечто подобное.

В кресле же этом – величественная, как жена фараона – восседала тётка Ивана Алтынова, Софья Кузьминична. Правая её рука покоилась на белоснежной полотняной повязке; но, пожалуй, только это – да ещё диковинный способ передвижения – и напоминало теперь о пренеприятном ночном происшествии. Причёска Софьи Эзоповой выглядела так, словно она только что посетила куафера. Лицо её было подкрашено столь искусно, что грим почти невозможно было заметить. А платье Софьи Кузьминичны явно входило в число тех баснословно дорогих туалетов, которые она привезла из-за границы. С надменной приветливостью она оглядела всех присутствующих, прежде чем остановила взгляд на своей невестке – Татьяне Алтыновой.

– Вижу, ты, ma chere[8]8
  Моя дорогая (фр.).


[Закрыть], и в самом деле решила почтить нас своим присутствием, – проворковала тётушка Ивана. – Я, признаться, до последнего сомневалась: вправду ли ты прибудешь? Как досадно, что твой супруг не может тебя повидать! Ты ведь знаешь уже, что он пропал? Для тебя это известие не сюрприз?

– Не сюрприз. – Эти слова, однако, не Татьяна Дмитриевна произнесла: их выговорил новый гость, возникший на пороге зала для приёмов. – Будь Митрофан Алтынов дома, его сын уж точно не рискнул бы вызывать сюда свою матушку!

3

Этого мужчину Иван Алтынов мгновенно узнал, хоть прежде видел только дагеротип с его изображением. Впрочем, не исключено, что в своём далёком детстве Иванушка встречал его и в материальном, так сказать, виде. Однако сам он этого совершенно не помнил.

Рослый, широкоплечий, с длинными усами, когда-то наверняка ярко-чёрными, а теперь пегими из-за проступившей в них седины, в зал для приёмов ступил Пётр Филиппович Эзопов собственной персоной. Иван быстро глянул через плечо на Валерьяна, опасаясь, как бы с тем не приключился очередной нервный припадок. Поскольку, неверно истолковав некое сделанное ему предупреждение, он просто до дрожи в коленях боялся Петра Эзопова. Но Валерьян, хоть и тискал в руках ресторанную льняную салфетку, никаких иных признаков волнения не выказывал. «Уразумел, должно быть, – решил Иван, – что вовсе не Пётр Эзопов ему опасен».

А Пётр Филиппович между тем церемонно кивнул Татьяне Дмитриевне и Софье Кузьминичне, после чего сделал несколько шагов к Ивану, протягивая ему руку.

– Рад видеть тебя в добром здравии, племянник, – сказал он. – Танюша сильно меня напугала, когда сообщила, что ты просишь её срочно прибыть в Живогорск вместе со мною из-за какого-то небывалого несчастья, разразившегося здесь. Так что я от самого Петербурга летел сюда на почтовых. Прямо как Онегин. – Господин Эзопов хохотнул. – Но не подумай, что я попрекаю тебя этим! Для меня в действительности большое облегчение, что тут всё благополучно разрешилось и без моего участия.

Говоря это, он подошёл к Ивану почти вплотную, так и держа на весу руку с раскрытой ладонью. Однако Иван демонстративно вскинул – чуть ли не ткнул Петру Эзопову в лицо – обе свои ладони со следами глубоких порезов на них.

– Увы, – проговорил купеческий сын, – сообщить вам о благополучном разрешении всех здешних дел я не могу. Вы и сами очень скоро поймёте почему. И я вынужден отказаться от рукопожатия – из-за полученных мною ран.

Пётр Эзопов секунды две-три взирал на изрезанные ладони своего родственника – то ли племянника, то ли пасынка. А потом протянутую руку опустил. Но тёмные его глаза при этом недобро блеснули.

– Я надеюсь, – теперь он повернулся к Валерьяну, – хотя бы ты, сынок, не откажешься дружески поприветствовать меня? Ты ведь, я полагаю, не поверил байкам о моей смерти, которые распространяла твоя мать?

Однако ответил ему не Валерьян: со своего кресла-трона подала голос Софья Кузьминична.

– Брось, хватит уже ломать комедию! – В голосе её слышалось столько презрения, что Пётр Эзопов вздрогнул, словно от пощёчины. – Валерьян теперь знает, что ты ему отец в такой же степени, в какой я ему – мать. Мавра призналась во всём! Да, и хочу упредить твои вопросы: сама она на эту встречу не придёт.

И тут, как чёрт из коробочки, возник другой гость, вопросивший прямо с порога начальственным басом:

– Хотел бы я получить разъяснения относительно того, почему именно она не придёт.

Иван Алтынов так поморщился, словно его, как в детстве, заставили проглотить одним махом целую ложку рыбьего жира. Причём самой неприятной неожиданностью стало для него даже не то, что исправник Огурцов заявился сюда на добрых полчаса раньше, чем Иван ожидал. Куда неприятнее оказалось обнаружить, что из-за спины у Дениса Огурцова выглядывает незваный посетитель – Василий Галактионович Сусликов.

Но когда Иван заговорил, голос его прозвучал не просто спокойно – радушно:

– Прошу вас, Денис Иванович, проходите и располагайтесь на любом удобном для себя месте! – Купеческий сын повёл рукой, указывая на накрытые столы. – А разъяснения вы непременно получите, но чуть позже.

– Что, вы ещё кого-то ожидаете? – Исправник, проходя в зал, осклабился, а учитель Сусликов просеменил рядом с ним как прилепленный, явно стараясь спрятаться за его корпулентной фигурой. – Ваши гости не все в сборе? Или, может статься, вы рассчитываете, что к вам всё-таки присоединится ваш батюшка – Митрофан Кузьмич?

– По всей видимости, Иван Митрофанович ожидает меня, – произнёс ещё один гость, теперь уж точно последний.

В зал для торжественных приёмов размеренным шагом вошёл Николай Степанович Мальцев, уездный нотариус. И в руках он держал пухлый конверт из коричневой манильской бумаги – с целой сургучной печатью.