Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

23 июля 1939 года. Суббота

1

Николай Скрябин поднялся на площадку между четвертым и пятым этажами своего дома и встал в углу, в темноте – стал следить за дверью квартиры, где еще недавно проживал инженер Хомяков. На лестничных площадках свет не горел: жильцы экономили электроэнергию. Но во дворе имелись фонари, и они сквозь окна подсвечивали внутренность подъезда.

Старший лейтенант госбезопасности полагал, что управдом Киселев уже известил нынешних жильцов квартиры Хомякова о появлении открытки в почтовом ящике. Так что вниз должен был отправиться почтальон – с пресловутыми инструкциями. Однако прошло десять минут, потом – пятнадцать, а из квартиры всё никто не выходил. И Скрябин уже проклинал мысленно соню-управдома, ради пробуждения которого пришлось дать незаслуженный нагоняй дворнику Силантьеву. Но тут дверь хомяковской квартиры наконец-то приоткрылась.

С минуту темную лестничную площадку кто-то обозревал из-за двери. А потом из квартиры – не вышел Федор Великанов, как ожидал Николай: выскользнула Варвара Хомякова. Шла она на цыпочках и босиком, туфли несла в руке, а под мышкой держала довольно толстый конверт из плотной коричневой бумаги. Такой едва-едва прошел бы в прорезь почтового ящика.

Скрябин ожидал, что дверь за ней тотчас закроют – её брат поспешит это сделать. Однако же Варвара направилась к лестнице – не к лифту, – лишь слегка прикрыв за собой дверь, даже не заперев её на ключ. И бесшумно побежала по ступеням вниз.

Первой мыслью Николая было: это ловушка, западня, такого просто не может быть. Но явная тревога Варвары и её туфли в руках говорили совсем о другом. Вдова инженера страшно не хотела шуметь и привлекать чье-либо внимание, но всё же собиралась немедленно обуться, если кто-то из соседей появится в подъезде. Она не планировала кого-то ловить – она сама опасалась быть пойманной с поличным.

Скрябин тоже разулся, сунул ботинки за батарею отопления и в одних носках пошел к приоткрытой двери с табличкой Хомяков Сергей Иванович. Конечно, Федор Великанов мог поджидать его внутри, прямо в прихожей. Но Николай отчего-то был уверен: квартира теперь пуста. Ни людей, ни призраков после ухода Варвары внутри не осталось.

Так что, очутившись перед дверью, он подал условный сигнал: включил и тут же выключил свет на лестничной площадке. Лара, которая караулила возле дверного глазка в его собственной квартире этажом ниже, это мигание должна была уловить. А Варвара вспышку света на четвертом этаже вряд ли заметила бы. Она добежала уже до почтовых ящиков, и Николай слышал неприятное, карябающее шуршание: в узкую прорезь ящика явно проталкивали слишком объемистую корреспонденцию.

В прихожей квартиры Хомякова свет не горел, и Николай, уж конечно, не стал его включать. И оставил чуть приоткрытой дверь на лестницу – как и было до этого. А потом прошел в гостиную покойного инженера, тоже освещаемую только светом фонарей со двора, и встал чуть сбоку от дверного косяка – чтобы сразу увидеть того, кто войдет за ним следом. Пистолет был у Николая при себе, но доставать его он не стал – только отщелкнул кнопку на наплечной кобуре. И вытянул из кармана пиджака картонную ручку веера с рунами, чтобы выхватить его при первой необходимости.

Наручные часы Скрябина, стрелки которых были едва видны в полумраке, показывали без десяти три. То есть, до восхода солнца оставалось еще почти полтора часа.

Между тем на лестнице негромко звякнул звоночек лифта, и стукнули его дверцы: кто-то доехал до площадки четвертого этажа. Николай напрягся, ожидая, что Варвара Хомякова сейчас войдет в квартиру. Но он только услышал доносящиеся с лестницы негромкие шорохи: перед входной дверью кто-то с минуту возился и шебаршился.

А когда из прихожей раздались-таки звуки шагов, то была это вовсе не поступь молодой женщины.

2

Валерьян Ильич Шевцов имел все основания считать, что его долгая и довольно-таки бессмысленная жизнь подошла к своему финалу – и одновременно к звездному часу. Наследие его отца, почти что утраченное – теперь он мог его восстановить. И передать в руки своему сыну Андрею всё сразу: и великие секреты алхимиков, и тайны управления сущностями иного мира. После чего его сын не только сможет встать во главе проекта «Ярополк» – он обретет власть и могущество, в сравнении с которыми ничтожными покажутся и власть начальника ГУГБ Всеволода Меркулова, и даже могущество его покровителя – всесильного наркома внутренних дел Лаврентия Берии. Однако Валерьян Ильич понимал: сам он этого уже не увидит. И такая мысль не пугала его – она представлялась ему скорее успокоительной.

Он давно знал, что всё должно будет завершиться именно так: он пожертвует собой ради своего сына. Обязан будет это сделать. Он был готов к этому. Потому-то он и сменил фамилию много лет назад – чтобы тень его деяний не пала на Андрюшу. Хотя, конечно, Валерьян Ильич не мог предугадать, что в числе деяний этих окажется двойное убийство. Пока что – двойное.

Он не особенно хотел убивать Федора Великанова. И уж точно не планировал убийство Отара Абашидзе. Но – ему пришлось импровизировать, когда события пошли совсем не по его сценарию.

Он рассчитывал, что Великанов, этот жадный ублюдок, просто-напросто передаст Отару Абашидзе духовскую бутылку – изобретение его, Валерьяна Ильича, отца. Но нет: Великанову вздумалось учинять проверки – требовать, чтобы Абашидзе сперва предъявил ему похищенное имущество Данилова. Грузин раскрыл баул с алхимическим оборудованием, а Федор Великанов взял, да и начал принесенную с собой бутылку откупоривать. Еще повезло, что пробка в ней оказалась тугая, притертая!

Валерьян Ильич выскочил из спальни Абашидзе в прихожую, когда Федор Великанов уже извлек пробку из бутылки – но в контакт с Ганной еще не вступил. И театральный вахтер направил на него табельный «ТТ» своего сына Андрея, который ему удалось вынести из здания НКВД – не без помощи своего дара.

– А ну, опустить оружие! – заорал Великанов. – Я сотрудник Наркомата внутренних дел! Ваши действия подпадают под статью 58-8 УК! А это – расстрел с конфискацией имущества.

Валерьян Ильич усмехнулся про себя: надо же, в такой ситуации этому недоумку не отшибло память, и про статью 58 Уголовного кодекса он не позабыл!

– А почем же я знаю, мил человек, – заговорил Валерьян Ильич с интонацией характерного актера, коих он в разных спектаклях повидал немало, – что ты и вправду сотрудник этого самого наркомата? У тебя документец какой имеется?

Великанов мог бы призвать в свидетели Абашидзе, но вместо этого он произнес:

– Есть удостоверение, и сейчас я его предъявлю.

– Только ты уж – того: не вздумай пистолет вместо «корочек» достать! – И Валерьян Ильич слегка приподнял ствол «ТТ», нацелив его Великанову в голову.

Тот вместо ответа только зло осклабился. А потом хотел сунуть в карман пиджака левую руку, но в ней была бутылочная пробка, и он бросил её прямо на пол.

Ублюдок явно не знал, что призраком управляет лишь тот, у кого имеются при себе обе части духовской бутылки: и сам стеклянный сосуд, и пробка от него. Валерьян Ильич метнулся к маленькому цилиндру из пробкового дерева, который катился по полу, подхватил его и крепко сжал в кулаке. И тотчас же снова направил «ТТ» на Федора Великанова.

А между тем воздух в прихожей тяжело заколыхался, и под самым потолком стало возникать зеленоватое ледяное свечение. Абашидзе – до этого никогда в жизни ничего подобного не видавший – охнул и привалился к стене. А Великанов грязно выругался: выпускать призрака при наличии сразу двух противников, один из которых направлял на него самого оружие, он явно не планировал. И оттого упустил время, когда еще мог взять ситуацию под свой контроль. Ведь, как-никак, большая часть артефакта – сама бутылка – всё еще находилась у него. И это его промедление, конечно же, использовал Валерьян Ильич.

– Ганна! – закричал он. – Пани Ганна! Этот негодяй вас подло обманул! Он заставлял вас убивать якобы ваших врагов, а на деле он сам – первый из их стана!

Светящийся силуэт зашевелился, подался к Валерьяну Ильичу, и театрального вахтера обдало холодом непереносимым, как в ледяном озере Коцит – девятом круге Дантова ада. Однако Валерьян Ильич даже с места не сдвинулся – и взгляда от Ганны не отвел.

– Этот человек, – он указал подбородком на Великанова, – родной брат женщины, которая была замужем за Сергеем Хомяковым – внуком судебного следователя, не давшего ходу вашему делу. А вас, пани Ганна, шурин инженера Хомякова доставил в Москву, чтобы вы помогли ему с сестрой обрести такое богатство, какого им на десять жизней хватило бы.

– Это ложь! – завопил Великанов. – Не слушай его, Ганна!

– Да вы на лицо-то его взгляните, пани Ганна, – произнес театральный вахтер не без ехидства, – на нем всё написано!

Да и вправду: довольно красивое, с тонкими чертами, лицо Великанова исказил такой ужас, что Федор Васильевич сделался похож на неисправимого грешника, которого черти волокут в преисподнюю. И этому выражению суждено было застыть на лице молодого человека навсегда.

3

Скрябин припал одним глазом к щели между дверью гостиной и косяком, но из-за полной темноты, царившей в прихожей, разобрать не сумел ничего. Понял только, что какой-то немолодой – судя по походке – мужчина вошел в квартиру и оставил входную дверь всё так же неплотно прикрытой. В одной руке этот человек нес какой-то небольшой предмет – похожий очертаньями на бутылку.

Незваный гость чуть помедлил возле двери гостиной, но потом все-таки шагнул внутрь. И Николай разглядел, что у него в руках: грузинский глиняный кувшин для вина с узким горлышком. Да и лицо вошедшего Скрябин разглядел тоже. Сюда заявился Валерьян Ильич Шевцов, собственной персоной.

Первым побуждением Николая было – использовать элемент неожиданности: напасть на Шевцова со спины и отобрать у него кувшин, в который почти наверняка перекочевал дух Ганны Василевской. Однако старший лейтенант госбезопасности тут же и передумал. Кувшин мог выпасть из рук пожилого вахтера, разбиться вдребезги – и что было делать тогда? Отмахиваться на Ганны бумажным веером? Ведь до рассвета оставалось еще больше часа. И Николай остался стоять там, где стоял. Стал ждать, что случится дальше.

А дальше – вполне ожидаемо зашлепали по полу в прихожей босые ступни Варвары Хомяковой. Вдова инженера закрыла входную дверь на два оборота ключа, а потом явно привалилась к ней – прислушиваясь к тому, что происходит на лестнице. Но там царила тишина. Не работал больше лифт – на котором Валерьян Ильич поднялся сюда, умудрившись не попасться хозяйке дома на глаза. Никто в столь ранний час не ходил по лестнице – даже уборщица из домоуправления. А Лара себя никак не выдавала – и Николай мысленно похвалил её за это. Роскошный дом, похожий на итальянское палаццо, вроде бы крепко спал.

Варвара постояла у двери, перевела дух и включила в прихожей свет. После чего снова надела туфли – не тапочки. Николай по звукам, доносившимся из квартиры сверху, давно сделал вывод: супруга инженера Хомякова и дома ходила на шпильках. Остро цокая каблучками, она пошла прямиком в гостиную. И включила свет прямо из прихожей – где тоже имелся выключатель.

Первое, что Николай заметил: комнату аккуратно прибрали. Все следы разгрома, учиненного в день смерти Сергея Ивановича Хомякова, были истреблены. Диванные подушки лежали ровно и без зазоров. Скатерть прикрывала стол, не морщась ни единой складкой. И в люстре все лампочки зажглись – чего Скрябин и ожидал, так что заранее смежил веки и теперь смотрел сквозь почти сомкнутые ресницы.

Эти двое увидели друг друга одновременно: Варвара, вошедшая в комнату из прихожей, и стоявший лицом к двери Валерьян Ильич. В левой руке он сжимал ручку глиняного кувшина, а правой – пытался вытянуть из-за пояса брюк зацепившийся за ремень пистолет. Но сам-то Скрябин выхватил свой «ТТ» из наплечной кобуры без всяких препон!

– Даже не пытайтесь. – Николай сам удивился тому, как бесстрастно его собственный голос прозвучал. – Кувшин – на пол, руки – за голову.

– Товарищ Скрябин, я… – заговорил было вахтер.

Но тут пистолет будто сам собой вывернулся у него из-за пояса и полетел к ногам Николая Скрябина – в настоящей Москве его дар действовал без искажений. И пожилой вахтер, не отводя взгляда от своего противника, поставил кувшин на край ковра, покрывавшего паркетный пол в комнате. Скрябин хотел было сказать: не на ковер, на пол! Но тут заговорила Варвара – стоявшая сбоку и справа от Николая, из-за чего следить за ней он мог только краешком периферийного зрения:

– Вот уж не думала, сосед, что вы так быстро раскроете наше убежище. Но, как я искренне надеюсь, даму своего сердца вы по-прежнему хотите спасти. Так что делать глупостей не станете.

– При чем тут дама его сердца? – Валерьян Ильич уставился на вдову с насмешливой злобой. – Как по мне, Варвара Васильевна, вам о своем собственном спасении надо побеспокоиться.

Скрябин сделал шаг назад – чтобы держать в поле зрения и веселую вдову, и театрального вахтера, и глиняный кувшин. И повел стволом пистолета, описав неширокую горизонтальную дугу в направлении обоих своих визави.

– Сейчас, – сказал он, – вы оба сядете на диван. И мы с вами основательно потолкуем.

Он успел глянуть на часы: время близилось к половине четвертого. Да и небо за окном начало уже менять синий оттенок на темно-серый. Так что ждать оставалось всего ничего.

Варвара Хомякова и Валерьян Ильич хотели было расположиться на разных концах дивана, но Скрябин велел им придвинуться друг к другу – но, разумеется, не вплотную.

– Ничего, – вдова усмехнулась, – скоро здесь появится мой брат! И у вас, товарищ Скрябин, будет, о чем поговорить с ним.

– Боюсь, дорогуша, – сказал театральный вахтер, – поговорить с вашим братом товарищу Скрябину уже не удастся. Разве что – он обладает, в дополнение к прочему, еще и талантами медиума.

4

Николай не знал, должен он верить Валерьяну Ильичу или нет. Театральный вахтер показал себя таким первостатейным, виртуозным вралем, что Скрябин не стал бы даже спрашивать у него, который час – старик и в этом запросто мог бы соврать. А вот Варвара Хомякова – та отчего-то поверила мгновенно. И лицо её словно бы закаменело.

– Так это была ловушка, – отрывисто выговорила она. – Тот грузин – никакого алхимического оборудования у него не было. Вы просто подговорили его, чтобы выманить Федора, убить его – и отобрать у него Ганну.

И она взглядом указала на глиняный кувшин, заткнутый обычной бутылочной пробкой. Вдова выказала проницательность: мгновенно догадалась, что – кто – в этом сосуде находится.

– Ошибаетесь, дорогуша! – Вахтер ухмыльнулся. –Оборудование это и посейчас находится при Отаре Абашидзе. Или, правильнее будет сказать: Абашидзе находится при нем.

«Да ведь он и его тоже убил!» – внезапно понял Скрябин.

– И где они теперь – Абашидзе и то, что он караулит? – спросил он, молясь, чтобы голос не выдал его смятения.

– Ну, не прикидывайтесь дурачком – вам это не к лицу, – сказал Валерьян Ильич. – Князь Абашидзе караульщиком быть уже не может – при всем желании.

– Я не спрашивал, – ровным голосом сказал Николай, – может Абашидзе или не может что-то караулить. Я спросил: где сейчас он и ваша добыча – изобретение Святослава Данилова?

Шторы в комнате были задернуты лишь наполовину, и Скрябин увидел, как на сером небе стали проявляться оранжевые полосы: солнце готовилось уже осветить Москву.

– И вы действительно думаете, что я вам это сообщу?

Валерьян Ильич насмешливо вздернул брови, и Скрябин понял кое-что ещё: старик и сам не рассчитывал выйти живым из этой переделки. И чем, спрашивается, он мог бы напугать человека, который намеревался умереть?

– А вы в самом деле думаете, – в тон вахтеру спросил Николай, – что после вашей эскапады ваш сын останется на службе в НКВД СССР? Вы, наверное, забыли, что есть такая категория: член семьи изменника Родины?

– Нет, любезнейший, не забыл! – Валерьян Ильич рассмеялся почти дружелюбно. – Что значит – ЧСИР, мне хорошо известно. Но для того, чтобы меня могли таковым изменником признать, о моих преступлениях должно стать известно. А телефонную линию этой квартиры я вывел из строя, еще когда находился на лестничной клетке. И не рассчитывайте, что вам поможет та бумажная фитюлька, которая выглядывает из кармана вашего пиджака. Она может быть использована только один раз, а потом теряет свою силу. Что, вы об этом не догадывались? Вот уж верно говорят: на всякого мудреца довольно простоты.

Скрябин снова не был уверен, что услышал правду. Однако сейчас ему важнее всего было выиграть время, и он спросил:

– Любопытно узнать, как вы планируете выпустить Ганну из кувшина – в том случае если я, к примеру, прямо сейчас прострелю вам голову?

– А с чего вы взяли, что Ганна всё еще там?

Николай решил: это очередной блеф. Но из двери в коридор, которую Варвара оставила приоткрытой, вдруг повеяло крайне неприятным холодком. Несильно повеяло, так что старший лейтенант госбезопасности заподозрил даже: может, это всё – самовнушение, нервы разыгрались? Однако потом до него донесся звук – нечто вроде прерывистого свистящего дыхания астматика. Только вот – призраки не дышат. Это свистел воздух, сквозь который Ганна протискивала свою эктоплазменную сущность.

Вдова инженера Хомякова тоже уловила это мнимое дыхание, потому как закричала:

– Ганна, сюда! Отомсти за своего хозяина! – Однако никакой уверенности в голосе вдовы при этом не слышалось.

– А вот это вы зря, дорогуша! Вы, как-никак, были замужем за внуком чуть ли не злейшего Ганниного врага!

Театральный вахтер повернулся к Варваре, и Николай воспользовался моментом: взглядом подтянул к себе кувшин. А потом запустил им в голову вахтера – не открывать же было стрельбу в жилом доме!

5

Лара не стала ждать рассвета, как у них с Николаем было условлено. Да, она много Николаю задолжала – после того, что случилось в потусторонней Москве. Но оставаться теперь в стороне, сидеть сложа руки, она уж точно была не должна. Даже Вальмон, кажется, это понял: не ходил за ней по пятам, не требовал ласки, а уселся возле входной двери квартиры, обернув лапы хвостом, и взглядом словно бы выпроваживал её.

Так что, выждав минут десять после условного сигнала, она потихоньку поднялась на площадку четвертого этажа. На ногах у девушки были теннисные туфли, так что ступала она совершенно бесшумно. И, подойдя к запертой двери квартиры инженера, Лара мгновенно ощутила адский холод, шедший изнутри.

Девушку обуял ужас: она тут же вообразила себе Николая Скрябина, обращенного в кусок льда. И она едва не начала отчаянно стучать и звонить в дверь хомяковской квартиры. Но, припав к дверной панели ухом, Лара уловила не только шелест воздуха – характерный признак Ганны, – но и приглушенные звуки голосов. Говорили между собой двое мужчин и одна женщина. И голос одного из мужчин – голос Николая – Лара сразу же узнала. Причем звучал этот голос довольно-таки спокойно – не так, как если бы его самого или кого-то рядом с ним превращали в лед.

Лара быстро глянула на свои наручные часы, потом перевела взгляд на одно из окон в подъезде.

– Не успеваю, – прошептала она. – Еще слишком долго ждать. Если бы солнце можно было включить, как электрический свет!..

Но, едва она это произнесла, как её тут же осенила идея. Возможно, идея эта отдавала сумасшедшинкой – но уж точно представлялась не более безумной, чем те, какие обычно приходили Николаю Скрябину! А главное – одновременно с первой идеей её посетила и вторая: как проникнуть в квартиру инженера, не имея под рукой ни ключа, ни отмычки. И Лара решила начать с реализации именно идеи номер два – поскольку, если бы эта часть плана сорвалась, другая уже не имела бы смысла. Ведь по их с Николаем договоренности он сам должен был впустить её в квартиру, когда рассветет – а до рассвета оставалось еще более получаса.

Лара склонила лицо к замочной скважине – почти припала к ней губами. И произнесла шепотом – едва слышно, ведь у мертвых слух превосходный, это девушка уже успела понять:

– Ганна! Ганна Василевская! Помнишь меня? Это я вызвала собаку, которая утащила твой мячик.

За дверью раздался словно бы резкий выдох – покойная невеста ямщика её услышала. И на миг Лара ужаснулась мысли, что ледяной призрак проникнет к ней, на лестничную площадку, прямо через дверь. Но – нет: и замок, и дверная рама были из железа. И, стало быть, дверь являлась для потусторонних сущностей непреодолимым препятствием. Зато поверхность замочной скважины мгновенно покрылась морозной изморозью.

– Ганна! – снова зашептала Лара – отстранив губы от дверного замка, чтобы, чего доброго, не примерзнуть к нему. – Ну, где же ты? Давай, поговори со мной!

И от замочной скважины изморозь поползла по всей поверхности дверной панели. Лара боялась только: как бы другие жильцы дома не почувствовали холод и не выскочили бы из своих квартир – выяснять, в чем дело. Но нет: как и тогда, когда Ганна замораживала инженера Хомякова, все крепко спали. А Лара знала: уже при температуре ниже минус 40 градусов по Цельсию железо становится хрупким, словно стекло. Так что потом хватит одного удара по замку, чтобы он разлетелся вдребезги.

И, как только замок промерз достаточно, Лара со всех ног устремилась по лестнице вниз: в квартиру Скрябина.

6

Николаю показалось, что при ударе глиняного кувшина о голову вахтера возникло эхо: пару секунд спустя в коридоре будто бы грохнуло что-то еще. Валерьян же Ильич вяло осел на подушки дивана, и глаза его закатились. И тут же Ганна – во всей своей ледяной красе – вплыла в комнату, держась на высоте метра в полтора от пола. Причем двигался призрак прямиком к Варваре Хомяковой.

Вдова вскочила с дивана и молча метнулась к дверям балкона – приоткрытым, со слегка развевающимися занавесками. Но Ганна заступила ей дорогу – условно говоря: зависла в воздухе между Варварой и балконными дверьми. И Варварины короткие русые волосы, искусно подвитые, вдруг всколыхнулись и образовали вокруг её головы нечто вроде серебристого нимба.

– Варвара сама хотела смерти своего мужа! – закричал Николай – надеясь выиграть еще хоть немного времени. – Потому и подстроила всё так, чтобы её брат натравил тебя на Сергея Хомякова! Тебе не за что её убивать, Ганна!

Варвара обернулась к Николаю и поглядела на него с ненавистью – а ведь он пытался спасти ей жизнь!

– Заткнись! – прошипела она. – Эта тварь ненавидела моего брата. И, если б ни бутылка…

Она не договорила, но Скрябин и сам всё понял: Ганна была в некотором роде как известный джин, раб лампы, из «Сказок тысячи и одной ночи». А теперь, когда Николай разбил кувшин, исполнявший роль духовской бутылки, Ганна ощутила себя свободной. Так что могла действовать не по чьему-либо приказу, а по собственному усмотрению. И по виду Ганны – по её исказившемуся зеленовато-прозрачному лицу – Скрябин понял: невеста ямщика его узнала. Вспомнила их встречу на Моховой улице.

Он опустил пистолет, а потом и вовсе бросил его на ковер: вороненая сталь обожгла ему руку холодом, словно огнем. А дыхание Николая стало обращаться в мутные облачка пара: Ганна миновала отскочившую в сторону вдову и теперь двинулась на него.

Старший лейтенант госбезопасности отступил еще на шаг, уперся спиной в стену и, сам не зная зачем, надавил на кнопку электрического выключателя. Так что люстра под потолком погасла, и в предрассветных сумерках парящий над полом силуэт Ганны Василевской стал поразительно похож на иллюстрацию к пьесе Шекспира: тень отца Гамлета.

Скрябин, несмотря на предостережение Валерьяна Ильича, выхватил из кармана бумажный веер и несколько раз взмахнул им в воздухе. Но вызвал этим лишь издевательский смех Варвары – который, впрочем, почти сразу перешел в какой-то сыпучий, как шелест сухого гороха, кашель. А веер зашуршал в потоке холода и словно бы скукожился – вообще перестал рассекать воздух. Так что Николай бросил на ковер и его.

«Я так и не вник, в чем тут суть», – мелькнуло в него в голове.

Будь у него при себе солид Константина Великого, он попробовал бы использовать его в предрассветном сумраке. Это был бы хоть какой-то шанс. Однако золотая монета осталась у Лары. Скрябин сказал девушке, что с замшевым мешочком может что-нибудь случиться, если придется драться с Федором Великановым. Но на деле он опасался совсем другого. Николай планировал убить Великанова, и от самого себя этих планов не скрывал. И не знал, как совершенное им убийство повлияет на священную реликвию.

А теперь Ганна подступила к нему, и всю его кожу будто затянула плотная льдистая пленка. «Совсем немного не дотянул», – подумал Николай. За окном небо стало уже цвета шиповника, до рассвета оставалось всего ничего. И это было так обидно и глупо – погибать сейчас, когда Лара любит его, и дело ледяного призрака раскрыто, и есть возможность упокоить Ганну навсегда.

Скрябин понял, что воздух вокруг стал таким холодным, что он уже не может им дышать. А если попытается – тот выморозит его изнутри, превратит его легкие в два ледяных мешка. Он задержал дыхание, но тут глаза его будто окаменели, и слезная жидкость в них обратилась в лед.

«Вот что все они ощущали перед смертью…» – мелькнуло в голове у Николая. Но мысль эта была какой-то апатичной, будто не всамделишной. Как если бы вместо него думала марионетка, странным образом приобретшая его внешние черты. Оледенение охватило всё его существо. И, попробуй Скрябин сейчас хоть пальцем пошевелить – он и этого не сумел бы сделать самостоятельно, без нитки кукловода.

А потом – что-то вдруг произошло.

Николай решил, что он уже умер и снова попал в сведенборгийское пространство – таким диковинным сделалось вдруг освещение вокруг. Но тут же он вспомнил: в городе призраков свет был серым – цвета пасмурного неба в ноябре. А гостиную в квартире инженера внезапно наполнило синеватое сияние – но совсем не ледяное, кажущееся даже теплым. И Скрябин услышал возглас:

– А ну, отойди от него, сука драная!

Он даже не сразу уразумел, что это кричала Лара – настолько несвойственны ей были подобные выражения.

Ганна чуть колыхнулась в воздухе и как бы перекатилась в сторону, к двери – откуда сине-голубое сияние исходило. Скрябин и сам поворотился бы в ту сторону, но всё его тело будто обкололи новокаином: он не мог пошевелиться и едва ворочал языком.

– Лара, – сипло выговорил он, – уходи! Жди рассвета!..

Но девушка, которую он любил, вместо этого шагнула в комнату – так что теперь краем глаза он мог её видеть. И он понял, каков был источник удивительного освещения, придавшего всему вокруг оттенок нереальности и сновидения. Лара держала в левой руке его кварцевую лампу, работавшую от батареек. Эту вещь он получил год назад в «Ярополке» – когда выяснилось, что укусы некоторых существ, которых формально в Союзе ССР не водилось вовсе, можно вылечить с её помощью. Например, укусы упырей быстро заживали, если каждый час их облучали по пять минут светом такой вот лампы.

Николай обругал себя, что не вспомнил про кварцевый светильник сам. А Лара уже простерла к призраку правую руку, в которой сияла, словно крохотная звезда, золотая монета.

Он хотел крикнуть Ларе: нужно держать монету так, чтобы свет отражался от золотой поверхности, попадал на Ганну. Но девушка и сама уже всё поняла. От солида метнулся, как от зеркала, узкий яркий луч. Он явственно походил на те лучи, которые расходились от Никольских церквей в потусторонней Москве, только был меньше размером. И, едва его световое острие уперлось в Ганну, Николай вдруг понял – вник – в чем тут была суть.

Светящийся силуэт невесты ямщика на миг вспыхнул еще ярче – как будто его осветила изнутри не какая-нибудь кварцевая лампа, а самый настоящий прожектор. А потом Ганнин силуэт начал сворачиваться внутрь – скручиваться, как пружина в часах, – одновременно тускнея и в то же самое время уплотняясь. На какой-то момент Скрябину показалось: он видит перед собой не призрак, а живую женщину – молодую, очень красивую, отчаявшуюся. Она хотела лишь одного, и Николай – хоть и с опозданием – сообразил, чего именно. У неё оставалось незавершенное дело – и оно никак не было связано с местью её недругам.

Спиритические способности старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина хоть и не были подтверждены официально, но – имели место быть. И слабыми назвать их никак нельзя было.

– Мариус! – позвал Николай Скрябин; позвал не голосом – его у него почти что не осталось, позвал всем своим существом – все свои силы вложил в этот призыв. – Мариус Гарчинский, приди сюда! Ты должен увидеться со своей матерью! Она не уйдет, пока не увидит тебя.

Николай и сам не ожидал, что сумеет вызвать витавший невесть где дух – да еще дух человека, о котором он ровным счетом ничего не знал! Но внезапно отчаяние на лице Ганны сменилось совсем другим выражением: сначала – недоуменным, потом – радостным, немного недоверчивым.

– Сынок? Мариус? – произнесла она – отчетливым, человеческим голосом. – Это действительно ты?

Поразительно, но сам Николай никого и не увидел при этом, так что даже вздрогнул: от изумления. А призрачная женщина продолжала спрашивать:

– Прожил восемьдесят девять лет? Уехал с отцом в Варшаву и остался там навсегда? Так вот почему я не смогла найти ни его, ни тебя… Но твой отец – он ведь убил меня!

Возникла пауза – невидимый собеседник явно что-то отвечал. Потом Ганна заговорила снова:

– Я прощаю его, раз он заботился о тебе. А его жена? Что? Снова овдовел? Ну, тогда тем более – прощаю…

И она издала что-то вроде смешка, который прошелестел, как ветер в сухой траве. А потом в руке у неё откуда-то возникла вещь, материальный аналог которой утонул в Москве-реке.

– Вот, – она протянула полупрозрачный красный мячик своему призрачному сыну, – это твое! Возьми!

А в следующий миг её силуэт распылился на мириады невесомых сияющих частиц – крохотных, как маковые зерна. Будто смерч, они взвились веретеном в воздух и растаяли в нем.

7

Николай сумел поднять одну руку – левую, которая находилась дальше от призрака, – чтобы обнять Лару, когда она шагнула к нему. Девушка по-прежнему держала и лампу, всё еще горевшую, и монету, на которую по-прежнему падал хрустально-прозрачный кварцевый свет. А за приоткрытыми дверьми балкона небо стало червонно-золотым: до восхода солнца оставалось не больше четверти часа.

Они оба не глядели на Варвару Хомякову. И Скрябин думал потом, что это стало самой серьезной ошибкой, какую он допустил при расследовании ледяного дела. Ведь он не забыл удостовериться, что старик-вахтер по-прежнему лежит на диване среди глиняных черепков: специально подошел к дивану, отпустив Лару. А по пути поднял с полу оба пистолета. Чужой он сунул в наплечную кобуру, а свой – взял в правую руку. И собирался проверить у Валерьяна Ильича пульс, хоть и без того был уверен, что старый лис вполне себе жив.