Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 24. Профсоюз цареубийц

5-6 декабря 1939 года. Ночь со вторника на среду

Москва. Подмосковье

1

– А потом этот самый магистр все мои сомнения развеял, – сказал Петр Александрович, а потом вдруг ни к селу, ни к городу спросил: – Вам известно, Скрябин, что такое звательный падеж?

Николай в первый момент опешил от подобного перехода. Рассказ Родионова-Талызина они все слушали, не перебивая; даже Вальмон проснулся и сидел на кровати возле Лары: подергивал ушами, будто вникая в слова бывшего генерал-лейтенанта. А теперь тот явно пытался увести их куда-то в сторону, вместо того чтобы раскрыть главное. Но всё же Скрябин ответил на вопрос, хоть без всякой охоты:

– Звательный падеж, или, по-латыни, vocativus – это особая форма имени какого-либо лица, которая используется для обращения к нему и его призывания. Например, в церковнославянском языке звательным падежом слова Бог будет – Боже, человек – человече, друг – друже.

– Вижу, вы знаете и латынь, и церковнославянский, – кивнул бывший генерал-лейтенант. – Тогда вы без труда поймете, в каком падеже стоит имя в той фразе, что стала притчей во языцех: «Et tu, Brute». Это он, тот самый вокатив! Цезарь не констатировал факт, что Брут оказался среди его убийц. Будь так, он употребил бы именительный падеж его имени: Brutus. Он взывал к своему отпрыску, дабы тот исполнил, что должно. То есть, принес бы в жертву своего природного отца – властителя Рима, пожизненного диктатора, готового погибнуть во имя будущей империи. А чтобы его племянник Октавиан Август сумел эту империю основать, Цезарь принял меры. И тогда же, как заверил меня Магистр, было основано сообщество, которое поставило себе цель: поддержание и сохранение империй. Сперва, конечно, Римской империи, но впоследствии – и тех империй, что стали наследовать Риму. Ну, а что касается моих мыслей насчет статуи Командора... Когда Магистр назвал мне своё имя, я понял, что видел этого человека прежде. Не в натуральном обличье – в виде мраморного изваяния. Знаете, кто это оказался?

Николай подумал минуту, потом сказал:

– Я бы предположил, что ваш гость назвался Марком Юнием Брутом. Но, судя по вашему описанию, его внешность больше соответствовала облику знаменитого соратника Цезаря: Марка Антония.

При этих словах Николая бывший генерал-лейтенант несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши, аплодируя. А вот Самсон издал громкий и недоверчивый смешок:

– Да ладно вам, товарищ Скрябин! Что же – этот типчик ещё во времена Древнего Рима жил? Сколько же лет ему было?

Похоже, с мыслью о том, что их теперешний гость жил во времена Павла Первого, Давыденко уже худо-бедно примирился.

И недоверие Самсона тут же поддержала Лара.

– А известно ли вам, – она повернулась к Родионову-Талызину, – что пресловутая фраза «И ты, Брут» была просто выдумкой Шекспира? Ни один историк о ней не упоминает!

– Не выдумкой, нет, – покачал головой рассказчик. – Хотя Шекспир, конечно, много чего присочинил о Юлии Цезаре в своей пьесе. Но позвольте мне кое-что вам процитировать и помимо Шекспира: «Храни и внимай, благочестивый царь, тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать». Знаете, откуда это?

– Вы процитировали строки из письма старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея великому князю Московскому Василию Третьему, – моментально ответила Лара; уж ей ли, выпускнице Историко-архивного института, было таких вещей не знать! – Эти слова старца и породили известную формулировку: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать».

Но Скрябина другое занимало.

– А вы не пробовали расспросить своих демонических ответчиков насчёт этого Магистра? – спросил он. – И насчёт правдивости его слов о возможном будущем России при Павле Первом?

Родионов-Талызин только головой покачал:

– Увы, способность вопрошать демонов и получать от них письменные ответы я обнаружил у себя уже позже. После того как сам изменился, приняв алкахест. Да и то обнаружил не сразу, а лишь когда император Павел… ну, вы понимаете. Так что, – он снова искривил губы в своей невеселой усмешке, – я не сумел выяснить: спас я Россию или просто попался на удочку безумца.

А Скрябин подумал: «Он, вероятно, в душе и рад сейчас тому, что не выяснил этого. Возможно, правда его не обрадовала бы. А так – у него остаётся какая-то лазейка для самооправдания. Присягу-то, данную императору Павлу, он нарушил, как ни крути...» Но вслух старший лейтенант госбезопасности сказал другое – очень уж ему хотелось разрешить загадку:

– Ну, а про Магистра вам что-нибудь написали ваши демоны-ответчики? Был он Марком Антонием или просто самозванцем? Вы ведь наверняка этот вопрос задавали!

– И много раз! Но мне всегда отвечали ровно то же самое, что ответили потом, когда я спросил о местопребывании Верёвкина: мы его не видим.

– Какая жалость! – не без язвительности произнесла Лара.

Но тут же осеклась на полуслове, бросила на Николая чуть виноватый взгляд. Местопребывание палача-имитатора – это явно было не то, над чем следовало подшучивать.

2

В то самое время, когда организатор заговора против императора Павла, бывший генерал-лейтенант Талызин, вёл свой рассказ в маленькой квартирке на улице Герцена, в подмосковной Барвихе пациент писательского санатория Михаил Афанасьевич Булгаков видел престранный сон. В этом сне он сделался моложе на двенадцать лет – выглядел точь-в-точь так, как на фотографии 1927 года, которую давеча разглядывал Николай Скрябин. Во всяком случае, белый костюм на нем был тот же самый

Михаил Афанасьевич сидел в зрительном зале Художественного театра – совершенно один, все прочие кресла пустовали. А на сцене тем временем шла вторая картина первого действия «Дней Турбиных»: в турбинском доме шло застолье – последнее перед грядущей катастрофой. Причём это была не репетиция: артисты играли в костюмах, пусть и при пустом зале. И штабс-капитан Мышлаевский (в исполнении блистательного Бориса Добронравова) говорил, изрядно набравшись, полковнику Алексею Турбину: «Алеша, разве это народ! Ведь это бандиты. Профессиональный союз цареубийц... Павла Петровича князь портсигаром по уху...»

А потом артист Добронравов свой монолог внезапно оборвал. И повернулся к Булгакову, застывшему в своём кресле:

– Передайте Николаю Скрябину: у князя Зубова был не портсигар, а золотая табакерка! Скрябин должен её найти и всё время держать при себе!

И никакого пьяненького актерского придыхания и нарочитой слезливости в голосе народного артиста Союза ССР Бориса Добронравова больше не слышалось. Слова его прозвучали резко и безапелляционно.

3

– А что Никита Озеров? – обратился Николай к Родионову-Талызину. – Его род и вправду вёл происхождение от Ланселота Озерного?

Бывший генерал-лейтенант пожал плечами:

– Понятия не имею! Но сам Никита Иванович в это верил. И мне потом это оказалось на руку. Он явно возомнил, что чаша с алкахестом – это его личная версия Святого Грааля. И берег её содержимое пуще глаза. Думаю, кроме него самого никто к этому алкахесту не прикасался: эликсир почти весь оказался цел, когда Озеров ту чашу мне возвратил. А ведь он мог бы озолотиться, если бы решил продавать его по частям. Если бы у меня алкахест в своё время оставался, я вылечил бы цесаревича Алексея от гемофилии. И поганой метлой выгнал бы Распутина из Августейшей семьи. Кто знает, может быть, и Российская империя тогда существовала бы по сей день?

Николай только головой покачал: не был он уверен в том, что удаление Распутина смогло бы спасти Империю. А Лара между тем спросила:

– Но почему Озеров отдал вам потом свою чашу вместе с содержимым? Ведь это была его собственность! И за алкахест он с вами расплатился.

Родионов-Талызин назидательно произнес:

– Вот потому и отдал, дорогая Лариса Владимировна, что Империя рухнула! Советское государство, знаете ли, никому не гарантирует права на частную собственность. Если бы он не отдал сам, у него алкахест попросту отобрали бы. Вполне возможно – вместе с жизнью. А так – он получил в качестве компенсации приличную сумму денег, я об этом позаботился. И домик в Черкизове остался за ним. Если бы бедолага Никита Иванович не попал в поле зрения Верёвкина, то мог бы ещё очень, очень долго жить и здравствовать!

Скрябину совершенно не понравилось, что их ночной гость назвал Лару дорогой. И, едва сдерживая раздражение, Николай спросил:

– Но как вообще такое количество алкахеста у вас оказалось – тогда, в 1801 году? Что, древний римлянин Марк Антоний просто взял, да и подарил его вам?

– Ну, нет! – Родионов-Талызин рассмеялся совершенно искренним смехом. – Он оставил мне его в залог: в качестве жеста доброй воли, как сам он заявил. Когда я дал согласие поспособствовать... скажем так: отстранению Павла Петровича от власти, мы с Магистром заключили сделку. Его меч – тот самый испанский гладиус – оказался двойного назначения: в его рукояти хранился запас алкахеста высочайшей концентрации. Магистр мне тогда сказал: рукоять меча изготовили из метеоритного железа. И только оно одно при контакте с алкахестом способно было не разрушаться. Вероятно, чаша Озерова тоже была отлита из такого металла.

«Это не исключено! – подумал Николай. – Древние статуэтки из метеоритного железа – они были такими же черными!..»

А Родионов-Талызин тем временем продолжал:

– Магистр мне сказал, что нужно взять одну каплю алкахеста из рукояти меча – так, чтобы она сразу попала в воду, в соотношении один к ста. И немедленно выпить получившуюся микстуру. Этого якобы окажется достаточно, чтобы сделать меня таким же, каким был он сам. Но я, как вы догадываетесь, не очень-то ему поверил. Вот тогда-то он и предложил мне сделку. Я приму алкахест и стану наблюдать, какими окажутся последствия. И, если я констатирую изменения в себе, то выполню свою часть – касаемо Павла Петровича. А в качестве гарантии того, что это не мистификация, он оставит мне свой гладиус. И вернётся за ним ровно через два месяца после дня, когда вопрос с государем будет решён. А ещё прибавил, что он обратился ко мне совсем не случайно. И что его организация снеслась также с князем Платоном Зубовым, который во всем окажет мне полное содействие. Однако князю Платону они не предлагали вступить в пресловутый Орден искупительной жертвы. А вот мне они это предложат – после дела. Их организации нужны люди именно с такими способностями, как у вашего покорного слуги. С тем он и ушел тогда – этот якобы Марк Антоний, сподвижник Юлия Цезаря.

– И что, – спросил Миша Кедров, – он оставил вам свой римский меч, а сам ушёл? Не побоялся, что вы исчезнете вместе с его гладиусом и ни какой заговор устраивать не станете?

Бывший генерал-лейтенант хмыкнул:

– Нет, Кедров, он ушёл только после того, как я дал ему слово дворянина: пообещал, что его меч не покинет пределов моей квартиры на Миллионной улице.

Теперь уже сам Николай чуть было не зааплодировал.

– И вы своего обещания не нарушили! – смеясь, проговорил он. – Но этот магистр явно понятия не имел, что существует ещё один сосуд, способный удержать внутри себя алкахест. Пусть даже и в разведённом виде. Но как, Талызин, вы-то узнали про Никиту Озерова и его фамильную реликвию?

– Вообразите себе: господин Озеров сам вышел со мною на связь! Скорее всего, он следил за Магистром, и давно. Причём знал, где тот хранит бесценный эликсир. И кое о чём догадался, когда Магистр вошёл в мой дом, препоясанный мечом, а обратно вышел уже без своего оружия. Уже на другой день я получил от Озерова письмо... И после этого он ещё с десяток раз мне писал! Поначалу я оставлял его эпистолы без ответа, но после того как всё случилось... В общем, я стал думать: а что, если Магистр мне солгал? Он ведь заявил мне тогда, при своем визите, что моего брата Степана французы повесят в Москве в 1812 году – поскольку тот возглавит народное ополчение. И я не рискнул проверять, случится это или нет. Однако...

– Однако потом вас стали терзать угрызения совести вперемешку с сомнениями, – подхватил Скрябин. – И вы решили, что вступать в Орден искупительной жертвы никакого резона вам нет. Выгоднее будет продать оставленное вам в залог вещество и с полученными деньгами пуститься во все тяжкие.

– Угадали, Скрябин, – вздохнул бывший генерал-лейтенант. – Но вас, похоже, мой рассказ об этом сообществе цареубийц не очень-то и удивил?

– Ваш рассказ, – проговорил Николай и принялся правой рукой ерошить волосы у себя на затылке, – объясняет мне больше, чем вы можете себе представить. Этот пресловутый Орден искупительной жертвы – та самая организация, о которой писал в своём прощальном письме великий князь Николай Михайлович Романов – один из отцов-основателей «Ярополка»! Ты же помнишь, Мишка, – он повернулся к другу, – я читал тебе когда-то это письмо по памяти? И там говорилось:

« Об одном только хочу Вас предупредить. Мне удалось выяснить, что в Европе уже много веков существует тайная организация, ставящая задачей своей противодействие наступлению Армагеддона. Никто не может по своей воле снестись с нею; ее агенты сами выходят на тех, кто представляет для них интерес. Ваш покорный слуга в число таковых не вошел, и, вероятно, это уберегло меня от нового греха. Ходят слухи, что методы, которые организация эта применяет в борьбе со Злом, ничуть не лучше самого Зла » . [1]

Эти строки Николай Скрябин выучил накрепко – до самой смерти их не забыл бы.

– Похоже, – сказал Талызин, и на татарских его скулах заиграли желваки, – я вошёл в число тех счастливчиков, которых в эту организацию пригласили... В сообщество палачей для искупительных жертв!

А Миша Кедров покачал головой:

– Но ведь мы до сих пор не знаем, каким образом Верёвкин узнал про возможность ритуальных жертвоприношений, о которых упоминал Магистр! Может, и с Верёвкиным он тоже встречался – и подбросил ему такую идею? А заодно и предложил убить товарища Сталина?

– Вряд ли, – покачала головой Лара. – Верёвкин явно задумал свою операцию давно, ещё три года назад, когда пустился в бега, инсценировав свою гибель. Однако воплощать свой замысел он начал только минувшим летом. Спрашивается, почему он медлил? Скорее всего, потому, что у него не было кое-чего необходимого: алкахеста. И ему требовалось как-то его раздобыть. А если бы он действовал по указке Магистра, тот наверняка снабдил бы его этим эликсиром. Вряд ли алкахест в рукояти гладиуса был у него последним.

– Вероятно, – сказал Николай, – это я ненароком подложил Верёвкину свинью, когда проник летом 1936 года на дачу Бокия. Из-за меня тогда сосуд с алкахестом опрокинулся на Топинского. Ну, а потом, я думаю, Верёвкин отыскал способ извлечь драгоценное вещество обратно. Только этот способ не был быстрым. – Скрябин издал невеселый смешок.

И тут снова заговорил Родионов-Талызин:

– Должен сознаться, – сказал он, – я сам сообщил Фёдору Верёвкину всё, о чем говорил мне тогда Магистр. И мало того: я передал ему также содержание вашей, Скрябин, беседы с товарищем Сталиным – летом 1936-го. Да, да, не смотрите на меня так! Я стоял под окнами веранды всё то время, пока вы разговаривали.

– Но зачем же вы это сделали?.. – ахнула Лара. – Я хочу сказать: разве в ваших интересах было вооружать Верёвкина столь ценной информацией?

– Ох, Лариса Владимировна! – Бывший генерал-лейтенант поморщился. – Вы полагаете, я сам не понимал, что не в моих? Но Фёдор наш Степанович умеет быть очень убедительным. За это, вероятно, его и приняли в «Ярополк». Я понимал тогда, в тридцать шестом году, что мне нужно держать язык на привязи. Понимал, да! А сам говорил, не умолкая – только потому, что Фёдор Степанович попросил меня об этом. Так что, можно сказать: идею с именными убийствами я сам же ему и подбросил.

А затем он повернулся к Николаю и постучал указательным пальцем по списку вопросов, которые тот записал в свой блокнот, да так и оставил его раскрытым лежать на столе.

– Но зато, Скрябин, – проговорил бывший генерал-лейтенант, – я сразу могу вам сказать, какая из ваших версий правильная! Я понял теперь, где именно Верёвкина нужно искать. И даже знаю, как нам туда попасть – невзирая на то, что на всех милицейских постах наверняка есть ориентировка на вас четверых. Ведь явно не я один сейчас нахожусь в бегах!

Родионов-Талызин указал на ту часть страницы, где было написано название населенного пункта: Кучино. И Николай уже открыл было рот, чтобы сказать: «Отправляемся немедленно!». Однако вместо этого – как бы против собственной воли – произнес иные слова:

– Прежде нам нужно повидаться с одним человеком. Я должен с ним посоветоваться. Сейчас уже утро наступает, и приемные часы скоро начнутся.

– Ну, – усмехнулась Лара, сразу всё понявшая, – а мне, стало быть, опять придется стать племянницей Михаила Афанасьевича!

– Никаких племянниц! – строго сказал Родионов-Талызин. – Скрябина я еще смогу провести вместе с собой, а больше – никого!

4

А давнему другу Михаила Булгакова, актеру и режиссеру Смышляеву, взявшему псевдоним Резонов, в его тюремной камере тоже снился диковинный сон.

Виделся Валентину Сергеевичу его собственный кабинет в здании НКВД: с окнами, выходившими на площадь Дзержинского. Кабинет выглядел почти так же, как и пару дней назад, когда Смышляева вывели оттуда под конвоем. Разница состояла, пожалуй, лишь в том, что рядом с рабочим столом руководителя проекта «Ярополк» находился теперь ещё один стол: меньших размеров, квадратный. И на столе этом красовался огромный многоцветный глобус, подсвечиваемый изнутри электрическими лампочками. Так что самые крупные города сияли на нём яркими точками.

А за большим письменным столом Валентин Сергеевич увидел вовсе не самого себя: в его кресле сидел теперь Николай Скрябин – только прибавивший к своему нынешнему возрасту лет пятнадцать. Лицо его, приобретшее зрелую определенность черт, стало еще красивее. Но его густым черным волосам седина до срока придала оттенок соль с перцем.

Скрябин что-то писал – по обыкновению, в своём блокноте. Но затем вдруг поднял на Смышляева глаза – нефритово-крапчатые, с привычным насмешливым прищуром. И проговорил – так, словно приносил извинения:

– Вас вызовут сегодня к Хозяину. Но вы, когда будете с ним говорить, смотрите не на него – смотрите на гильотину.

И в тот же момент Валентин Сергеевич проснулся. Разбудило его лязганье ключа, которым отпирали дверь его камеры. За окном уже светило тусклое декабрьское солнце, и было даже странно, что арестованного руководителя проекта «Ярополк» не разбудили раньше. Ему даже завтрак забыли принести.

Дверь камеры распахнулась, и на пороге возник Лаврентий Павлович Берия, собственной персоной. Вид у наркома был какой-то помятый, и даже пенсне не могло скрыть мешков, налившихся синевой у него под глазами. А ещё – от Берии исходил весьма отчетливый запашок винного перегара.

«Ну, конечно! День Конституции же был! – вспомнил Валентин Сергеевич. – Они же все наверняка праздновали вчера!..»

– Одевайтесь! – распорядился нарком. – Товарищ Сталин желает немедленно с вами переговорить!

[1] Полный текст этого письма читайте здесь: /reader/292072/2690242

Глава 25. Гильотина и табакерка

6 декабря 1939 года. Среда

Москва. Подмосковье

1

Когда Смышляев вошел – второй раз за свою жизнь – в двери сталинского кабинета в Кремле, сам Хозяин уже сидел за столом: изучал какие-то тетради. А ведь не было еще и полудня – непомерно ранний час для того, кто привык работать по ночам! И на вошедшего Сталин глянул мимолетно, поверх исписанных тетрадных листов, как на посетителя, которого придётся принять, пусть он и явился не вовремя. Валентин Сергеевич, быть может, и зайти-то не решился бы, если бы его не препроводил до порога Лаврентий Берия – который сам остался ждать в приёмной.

– Присаживайтесь, товарищ Смышляев, – махнул Хозяин рукой на длинный ряд посетительских стульев, а затем вновь погрузился в чтение.

Валентин Сергеевич присел на край одного из стульев, ближайших к столу товарища Сталина, сделал глубокий вдох, стал оглядываться по сторонам. Да так и застыл с чуть приоткрытым ртом – забыл выдохнуть.

На столе Хозяина стояла гильотинка – вроде тех, которые используют для срезания кончиков сигар. Однако приспособления подобного рода, которые Валентин Сергеевич видел прежде, были маленькие, с тонкими лезвиями, с хрупкими деревянными рамами. Эта же машинка оказалась вдвое, если не втрое, больше тех – в неё вполне вошла бы рука взрослого мужчины. Боковины и основание механизма сделаны были из вороненой стали, а скошенный нож не уступал по остроте и толщине поварскому тесаку.

Перед мысленным взором Смышляева возникла картинка – жуткая, но и сатирическая: провинившиеся наркомы по очереди подходят к инквизиторскому орудию и на глазах товарища Сталина сами отсекают себе пальцы. Этакая версия обряда юбицумэ, практикуемого японскими якудза!

– Нравится вам игрушка? – Хозяин проследил направление взгляда Валентина Сергеевича. – Мне подарили её когда-то рабочие с Путиловского завода. Тоже мне, придумали: на что, спрашивается, она товарищу Сталину нужна? Товарищ Сталин сигар не курит. Как считаете, может, послать её одному старому другу – Уинстону Черчиллю?

«Смотрите на гильотину!..» – всплыла в памяти бывшего актера и режиссера фраза из его недавнего сна. Он не думал, что к сновидению этому и вправду был причастен Николай Скрябин. Скорее уж дар самого Смышляева сыграл с ним такую шутку. Но какая роль в решении его участи отводилась жуткой гильотине, он понятия не имел. И теперь произнес, изо всех сил стараясь, чтобы голос не подвел его – не начал дрожать:

– Вряд ли Черчилль обрадуется, если получит от вас подобный подарок, Иосиф Виссарионович.

– Вот и я боюсь, что не обрадуется! – подхватил Хозяин почти весело. – Но ничего: я ему пошлю ящик сигар в придачу. Нам ведь кто-то дал прикурить в Зубалове. Так, может, это британцы и постарались? Или, к примеру, японцы? У вас на этот счет есть какое-то мнение, товарищ Смышляев?

Повисло молчание.

– Большой вопрос, товарищ Сталин, – заговорил, наконец, Валентин Сергеевич – стараясь подделаться под темп речи Хозяина, – имеют ли события в Зубалове какое-либо отношение к Британии или Японии?

А затем Смышляев глянул на зеркально сиявшее лезвие настольной гильотины и вздрогнул: в стальном зеркале промелькнуло вдруг отражение, до странности похожее на лицо бывшего наркома внутренних дел: Николая Ивановича Ежова. И, не размышляя – просто повинуясь некому наитью – Валентин Сергеевич прибавил:

– Разве что – Николай Ежов был японским или британским шпионом. Ведь, кажется, именно это ему инкриминировали?

– Так вы, стало быть, верите в то, что бывший нарком Ежов вступил в сношение с британской или японской разведкой? – Казалось, товарищ Сталин просто иронизирует; однако тигриные его глаза так и вспыхнули, когда Валентин Сергеевич упомянул человека в ежовых рукавицах.

«Попал в точку!» – понял Смышляев. Он сделал еще один глубокий вдох, мысленно сосчитал до трех, а затем проговорил:

– Ни к одной, ни к другой иностранной разведке он, я полагаю, отношения не имел. Но от кого-то он получал задания. И – у меня есть основания полагать, что до недавнего времени Ежов был жив. И что именно он организовал... скажем так: диверсию в Зубалове.

Хозяин в деланном изумлении чуть приподнял брови.

– Дар ясновидения по-прежнему при вас, товарищ Смышляев? – Только на первый взгляд могло показаться, что это был вопрос.

«В большей степени, чем вы можете себе представить!» – подумал Валентин Сергеевич, а вслух сказал:

– Смею на это надеяться, товарищ Сталин.

– Тогда, быть может, у вас имеется, о чем сообщить – помимо бывшего наркома Ежова? Сейчас вот, к примеру, большая война в Европе идёт. Может быть, у вас есть какие-то предощущения относительно грядущих военных действий?

Смышляев похолодел: Сталин будто нюхом учуял, какие предощущения возникали у него на сей счёт. Первое из них было настолько пугающим, что Валентин Сергеевич опасался даже высказывать его вслух. Да и не знал он точной даты, когда это случится: вторжение в Советский Союз войск фашистской Германии, с которой только в августе подписали пакт о ненападении. А, раз не возникло предчувствия насчёт даты, то это предвидение не могло считаться достоверным! Ну, ведь, правда же – не могло?..

Зато второе предощущение являлось настолько четким и определённым, что Валентин Сергеевич без колебаний произнёс:

– Ровно через два года, считая с завтрашнего дня, авиация милитаристской Японии нанесет массированный удар по базе ВМФ США в Пёрл-Харборе. Это на Гавайских островах. И Соединённые Штаты после случившегося вступят в войну, которую с этого момента станут называть Второй мировой.

На сей раз Хозяин удивился непритворно: так достоверно сыграть недоверие даже бывшему актёру Смышляеву не удалось бы. Не меньше минуты Сталин молчал, явно обдумывая услышанное, потом сказал:

– Но вы же понимаете, товарищ Смышляев: о том, что случится через два года, мы только через два года и сможем узнать. Быть может, у вас имеются чуть более близкие предощущения?

Он так и вцепился взглядом в своего посетителя. Однако тот слишком хорошо помнил свой недавний сон: глядел не на лицо Хозяина, а чуть в сторону – на стальное устройство с блестящим лезвием. Сейчас никаких отражений на его поверхности не просматривалось. Зато Валентин Сергеевич заметил другое: устрашающая игрушка вдруг без всякой причины задрожала, покачнулась и...

Смышляев ничего не успел обдумать. Если бы стал думать, наверняка ничего не успел бы сделать. Да и не решился бы. Он вскочил со стула и метнулся вперёд с такой прытью, какой и во времена студенческой юности не выказывал. Он сбросил бы на пол саму гильотину, однако она находилась с другой стороны от него – по правую руку от Хозяина. А Валентин Сергеевич сидел с левой стороны посетительского стола. Так что выбора у бывшего актёра и режиссёра не оставалось.

Он в прыжке сбил Сталина на пол – вместе со стулом, на котором тот сидел. И успел ещё оглянуться через плечо, чтобы увидеть: скошенный нож псевдо-сигарной гильотинки сам собой ухнул вниз. Невероятным образом он пробил насквозь стальное основание путиловской игрушки, после чего вонзился в крышку сталинского стола, прорубив также и её. И, выйдя наружу, рассек бы правую ногу Хазина как раз на уровне бедренной артерии – если бы нога его ещё находилась там. А в следующий миг рядом с гильотиной с оглушительным грохотом взорвался – разлетелся на сотни частей – стеклянный чернильный прибор. И осколки его мутными градинами посыпались со стола на Смышляева и на Сталина, которого Валентин Сергеевич прижимал к полу.

Ну, а затем дверь кабинета распахнулась, и внутрь влетели – плечом к плечу – нарком внутренних дел Берия и сталинский секретарь Поскрёбышев.

2

Скрябин и сам считал, что искать Фёдора Верёвкина, ставшего палачом-имитатором, следует в поселке Кучино. Там, где не только собирались коммунары Глеба Бокия, но и находились прежние владения дворянина Никиты Озерова. И всё же Николай был уверен: прежде чем приступать к завершению дела креста и ключа, они должны посоветоваться с человеком, которого он определил в этой партии как Белого Короля: с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

А ещё – Скрябин исподволь радовался тому, что Родионов-Талызин вызвался провести через другую, потустороннюю Москву его одного. Вот чего совсем не хотелось Николаю, так это чтобы Лара снова очутилась там: в пресловутом сведенборгийском пространстве – промежуточном мире духов, где застряли те, кто ушёл из мира живых, но не удостоился рая и не был низвергнут в ад. Достаточно было, что минувшим летом этот пугающий и диковинный мир едва не затянул в себя Лару насовсем – так что она и возвращаться оттуда не желала. И сегодня совсем была не рада, когда Николай вместе с бывшим генерал-лейтенантом ушёл из дому, оставив её в компании Кедрова и Давыденко дожидаться их возвращения.

Арка, изображенная на талызинской карте, и вправду оказалась вблизи от дворницкой квартирки, где все они прятались. Скрябин и его спутник вышли из подворотни, куда выходила дверь квартиры, и прошли по маленькому замкнутому дворику не более двух десятков шагов – в сторону дальней его части, где не просматривались ничего, кроме покрытых снегом кустов сирени. Родионов-Талызин раздвинул руками их ветки, а затем кивком показал Николаю, чтобы тот проходил первым.

А мгновение спустя они очутились уже по ту сторону – где не существовало ни этого двора, ни дома рядом. Имелся только заросший кустами пустырь. И даже снега на этих кустах не обнаружилось; заостренные листья не опали и матово зелени. Причём это явно не была простая оттепель: от земли совершенно не веяло холодом. В другой Москве зима так и не наступила. Здесь стояло в меру прохладное утро – как в самом начале осени. И Николай понял, почему его спутник отказался от полушубка и шапки Самсона, когда тот предложил их ему. Да и самому Скрябину посоветовал одеться полегче.

– И как же мы попадем отсюда в Барвиху? – спросил Николай, озираясь по сторонам. – Пешком придётся идти несколько часов.

– А кто сказал, что мы пойдём пешком? – Петр Александрович усмехнулся, указал куда-то вбок. – Я же здесь не впервые, так что обзавёлся личным транспортом.

И Скрябин едва не расхохотался, когда увидел в здешнем сероватом, отнюдь не солнечном свете очертания того, на что указывал Родионов-Талызин. То был не автомобиль и не конный экипаж – да и откуда тут взялись бы лошади? В дальнем конце пустыря стояло чёрное железное чудище: броневик революционных времён, точь-в-точь такой, с какого, если верить картинам и кинофильмам, произносил свою речь Ленин, прибыв на Финляндский вокзал в 1917 году.

– А в Барвихе, – проговорил между тем бывший генерал-лейтенант, – когда мы выйдем наружу, эта машина особенно нам пригодится. Мы её оставим в дверном проёме, иначе наша дверь просто захлопнется, и обратно мы сюда не попадем. Место там неподходящее...

– Что же, тогда – в путь! – Николай снова повернулся к Талызину – да так и застыл на месте от удивления. И даже недоверчиво покрутил головой при виде того, какая перемена случилась с его спутником.

Он хорошо помнил, как выглядел Петр Александрович Талызин, бывший командир лейб-гвардии Преображенского полка, когда находился в своей камере: казался утомленным мужчиной возрастом за сорок. И такой же вид был у него только что, при выходе из конспиративной квартиры. Однако теперь он словно помолодел сразу на десять лет – ему едва можно было дать тридцать пять. И все следы усталости с его лица пропали.