Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 23. Адвокат не-мертвых

2 и 3 июня 1939 года. Пятница и суббота

1

Прибывшие из райцентра техники восстановили поврежденные телеграфные и электрические провода. Так что на следующий день после того, как погиб ветеринар (официально – в результате нападения диких животных), Макошинское отделение связи вновь заработало. Сельская почтовая контора занимала в административном здании закуток метров семи-восьми, благо, обслуживать здесь приходилось не более двух посетителей одновременно. И утром второго июня этими двумя оказались старший лейтенант госбезопасности Скрябин и специалист по славянской инфернальной мифологии Лариса Рязанцева.

Лара переменилась в лице при виде Николая, на котором была теперь последняя из остававшихся у него белых рубашек – прятавшая повязки на груди и на руках, где когти банника вспороли его кожу. Накануне вечером Петраков израсходовал на Скрябина все бинты и весь запас йода из аптечки следственной группы ГУГБ. А пиджак Николая, обращенный в окровавленные клочья, им пришлось даже не выбросить – сжечь.

– Ну, и кому еще вы на меня нажаловались? – без всяких предисловий спросила девушка.

– С какой стати мне на вас кому-то жаловаться? – опешил Скрябин.

– А кто рассказал отцу Василию про саваны, которые я набрасывала на мертвецов? И про то, как я дежурила по ночам в алтаре храма?

– Что, батюшка вас за это пожурил? – не утерпев, усмехнулся старший лейтенант госбезопасности.

Он лишь недавно вернулся с погоста, где в склепе своей приемной матери была похоронена Марья Петракова, и действительно разговаривал с пожилым священником. Однако вовсе не о Ларе, а о необходимости провести еще одно отпевание: ветеринара Куликова.

– Так значит, вы признаёте, что подбросили ему информацию?

– Послушайте, – Николай попытался взять свою собеседницу под руку, но та с гневным возгласом от него отстранилась, – никакой информации я никому не подбрасывал. Да и зачем? Какая мне польза в том, чтобы настроить против вас священника?

– Полагаю, – проговорила Лара, – вам захотелось поквитаться со мной за то, что я раскритиковала ваши действия по отношению к Катерине и к Крупицыну. Критику вы не любите, это ясно. Привыкли, чтобы всё выходило только по-вашему!

Старший лейтенант госбезопасности тяжело вздохнул. Он уже всерьез жалел о том, что нелегкая принесла его на почту как раз тогда, когда туда явилась отбивать какую-то телеграмму Лариса Рязанцева. Но он хотел отменить сделанный им ранее запрос в райцентр, в тамошнее отделение ГУГБ – с просьбой выяснить, покидал или не покидал город Савелий Пашутин. Само собой, нужда в таком запросе отпала.

– Неужто вы и впрямь считаете меня настолько мелочным, чтобы на вас фискалить? Да и потом, были и другие люди, знавшие о ваших экзерсисах.

– Намекаете на бабу Дуню? Хотите из неё стукачку сделать?

– Да что это с вами? – вконец изумился Скрябин. – Какая муха вас укусила? За что вы на меня так взъелись?

После вчерашнего инцидента он и сам пребывал далеко не в лучшем расположении духа. Конечно, Куликов был убийцей, но его ужасная кончина Николая совершенно не радовала – тяжко было на душе. Стоило ему прикрыть глаза – и на внутренней поверхности его век возникало, словно нарисованное, отображение растерзанного тела ветеринара: с располосованным горлом и вытекавшей изо рта алой пеной.

– Я – взъелась? – воскликнула Лара возмущенно. – Да я просто хочу знать правду, вот и всё! Вот, к примеру, о ветеринаре Куликове я узнала правду только постфактум – от дяди Гриши. Ваших объяснений так и не дождалась.

То есть, выходило: следователь Петраков всё-таки проболтался о вчерашних событиях. И оставалось только гадать, какие именно подробности он поведал своей племяннице.

– Ах, правду вы хотите знать? – Скрябин так разозлился, что почтовая служащая – наполовину глухая старуха, родившаяся, очевидно, еще при крепостном праве, – отшатнулась в испуге, когда увидела выражение его лица. – Ну, ладно. Слушайте правду. Вы, дорогая Лариса Владимировна, безответственная авантюристка. Просто чудо, что вы до сих пор живы и здоровы – с вашим-то талантом вляпываться в разные истории! И будущее ваше мне видится крайне беспокойным – с учетом того, что у вас начала развиваться паранойя, и в каждом встречном и поперечном вы видите своего личного врага.

– Вы – не встречный и поперечный. – Ларины глаза налились слезами и из серых сделались густо-синими, как тяжелая осенняя туча.

– Да? И кто же я для вас? – О своем ёрническом тоне Скрябин пожалел, но не в тот момент.

Развернувшись, Лара бросила на почтовую стойку заполненный бланк телеграммы и пулей вылетела на улицу. А Николай не побежал за ней, хоть у него и возникло такое побуждение. Вместо этого он разгладил ладонью скомканный телеграфный бланк и обнаружил, что девушка так и не отослала в деканат своего факультета запрос, касавшийся защиты её злополучной дипломной работы.

– Ты, милок, тоже будешь эту бумажку в потайной кармашек прятать? – раздался вдруг надтреснутый голосок.

Скрябин от неожиданности даже вздрогнул: к нему обращалась телеграфистка – божий одуванчик. В тот день, когда макошинцы едва не утопили Лару, Петраков искал по всему селу именно эту старушенцию – которая, как выяснилось потом, ухитрилась уснуть, сидя в своей уборной. А старушка между тем прибавила:

– Один из товарищей твоих давеча вот так же крутил-крутил в руках телеграмму, а потом взял, да и засунул её внутрь какого-то секретного кармашка у себя на груди!

– А скажите, бабуля, – спросил Николай, – вы еще кому-нибудь об этой спрятанной телеграмме рассказывали?

– Да никому! – Старушка даже обиделась. – Разве только – Кате Варваркиной, когда она следующим днем здесь тоже телеграмму получала. Но она не в счет! Она, почитай, тоже из наших служащих – пока в школе училась, несколько лет у нас почтальоншей подрабатывала.

Вот так для Скрябина и раскрылась одна из последних макошинских тайн.

2

Машина, на которой планировали ехать в райцентр Григорий Петраков, Владимир Львович Рязанцев и Лара, должна была прибыть только во второй половине дня. Так что у студентки-дипломницы Историко-архивного института оставались еще добрых четыре часа свободного времени. И она не знала, чем их заполнить. Вот её дядя Гриша – тот занимался сейчас исполнением одной Лариной просьбы, хоть и делал это с ворчанием и без всякой охоты. А сама она только и могла, что потерянно бродить по селу.

Скрябин – вместе почти со всей следственной группой ГУГБ – еще до полудня отбыл на катере, который прислали за сотрудниками госбезопасности. Лара исподтишка наблюдала за лодочной станцией – и ощущала боль, сильнее которой представлялась ей только та, испытанная в школьном спортзале, когда у девушки от чудовищного потрясения даже прошла близорукость. Ясно было: после того, что сегодня произошло, между нею и Николаем всё кончено раз и навсегда. Да и то сказать, что – кончено? Ничего и не было. Она всё себе нафантазировала, влюбившись в этого человека еще даже до того, как его встретила – только увидев его фотографию в альбоме своей соседки по квартире. Вот и получила то, чего заслуживала! Как там он её назвал? Безответственная авантюристка? Так это еще мягко сказано! Идиотка она полная – и больше никто.

Когда катер отчалил, Лара с невеселыми мыслями двинулась к дому Варваркиных. И, когда на улице её стали окликать, она даже не сразу услыхала это.

– Лариса Владимировна! – Ей наперерез от здания сельсовета шел колхозный парторг Сурков. – Поговорить бы нам надо!

Удивленная, Лара отошла с ним чуть в сторонку – под балкон бывшего поповского дома, и парторг изрек:

– Мне сказали – вы сегодня уезжаете, так что откладывать наш разговор я не могу. Я, знаете ли, получил новое назначение: буду заниматься в обкоме партии вопросами сельского хозяйства. Сами понимаете, это большое повышение. Но обкомовскому работнику, да еще и моих лет, не пристало ходить в холостяках. А вы – девушка образованная, порядочная, да и жениха у вас вроде как нет. Так что я прошу вас стать моей женой.

Лара буквально онемела – так огорошили её слова Суркова. А тот, приняв её молчание за признак сомненья, поспешно прибавил:

– Вы не думайте, я человек надежный, положительный – не прохвост какой-нибудь. Будете за мной, как за каменной стеной. Окажите честь! – И он картинно опустился перед Ларисой Рязанцевой на одно колено.

У нового макошинского участкового Евгения Серова, который наблюдал за ними из окна отделения милиции, чуть не полезли на лоб его бледно-голубые глаза.

– Петр Демьянович, да вы что!.. – К Ларе при виде коленопреклоненного парторга вернулся дар речи. – Встаньте сейчас же! На вас все смотрят! – И она попыталась за локоть поднять Суркова, а тот продолжал говорить:

– Мне и квартиру в областном центре дать обещали, и спецпаек у меня будет. Соглашайтесь, не пожалеете! Что вам в Москве одной-то жить?

И – да: Лара на миг представила себе, каково ей будет вернуться в Москву. В ту комнату, где прежде проживал Николай Скрябин, и где даже кое-какая мебель осталась от него. А ко всему прочему, защита её диплома имела перспективы столь туманные, что о них, пожалуй, и думать не стоило. Хорошо бы хоть к сдаче госэкзаменов не опоздать в институт! Тогда оставалась надежда защитить через год другую дипломную работу: написанную на приемлемую, правильную тему.

И Лара повернулась к парторгу Суркову.

3

А Скрябина в Москве ожидал очередной скверный сюрприз. Когда в субботу, третьего июня, он зашел на свою прежнюю квартиру – втайне надеясь увидеть там Лару, – Елизавета Павловна Коковцева встретила его чуть не плача.

– Пропал котик-то ваш, Коленька! – воскликнула старушка, едва завидев бывшего соседа. – Не углядела я за ним!

– Что, выбежал на лестничную клетку? Удрал на улицу? – ужаснулся Скрябин; его персидский кот отродясь по улицам не бегал, так что вмиг истратил бы там все свои девять жизней и погиб под колесами какого-нибудь автомобиля.

– Да если б так! – Елизавета Павловна сокрушенно покачала головой. – На улице-то мы бы его отыскали – котик приметный, белый. Так ведь нет: исчез Вальмоша невесть куда. Одна только корзинка его и осталась… Вчера я заперла его в своей комнате и пошла в булочную, а когда воротилась – нет его нигде! Я уж и под кровать заглядывала, и под шкаф…

– А форточка в комнате открыта была?

– Была-то была, но ведь у нас высоко – третий этаж! Куда бы он с окна убежал, даже если бы выбрался через форточку?

Николай, помнивший своего удивительного кота-долгожителя почти столько же, сколько помнил самого себя, тяжело вздохнул. В довершение всего лишиться еще и Вальмона – это явно служило дурным предзнаменованием. Но всё же Скрябин спросил – не удержался, хотя и догадывался уже, что благоприятного ответа не получит:

– Кстати, а ваша новая соседка – которая занимает бывшую мою комнату – сейчас дома?

– Лариса-то Владимировна? Так она с полчаса назад в свой институт отправилась.

И Николай, попрощавшись с Елизаветой Павловной, ушел. Ему предстояла сегодня еще одна встреча, и опаздывать на неё он не мог.

4

Часы на огромном нарядном здании, обращенном фасадом к площади Дзержинского, показывали, что субботний день перевалил за полдень. Начало лета выдалось жаркими, город раскалился, источал зной, и те сотрудники НКВД СССР, у которых воскресенье было выходным днем (далеко не все, но многие), уже грезили о том, как отправятся завтра на реку, или в сосновый бор, ну или, хотя бы, в Сокольнический парк.

Но Валентин Сергеевич Смышляев, который на всех документах ставил теперь подпись Резонов, покидать Москву не собирался – хотя за городом у него имелась предоставленная ему секретная госдача. Никто, кроме охранников, на этой даче его не ждал. И отправляться туда ему не хотелось. Здесь, в Москве, была жизнь, при всей своей обыденности – пронзительно яркая, даже если смотреть на неё всего лишь из окна служебного кабинета. Вот и теперь Валентин Сергеевич сквозь оконное стекло наблюдал, как по площади Дзержинского проезжают грузовики и подводы, как возле Лубянского пассажа снуют люди, а на отдалении, в Охотном ряду, от Дома Совнаркома крохотными лакированными жуками расползаются служебные авто членов правительства.

Он отошел от окна лишь тогда, когда в кабинет его вошел посетитель: тот же самый, который приходил сюда чуть более недели назад. И сегодня Николай Скрябин выглядел плоховато. Был он гладко выбрит и облачен в новенькую пиджачную пару, но его безупречно красивое лицо будто спряталось под маской человека утомленного и разом постаревшего. Впрочем, даже и не это по-настоящему удивляло Валентина Сергеевича, а то, что он всё-таки видит Скрябина здесь, в Москве – живого.

– Рад вашему возвращению, – с искренним чувством произнес руководитель проекта «Ярополк».

Он сделал навстречу посетителю несколько шагов и, вопреки уставу, протянул ему руку. А когда Скрябин её пожимал, заметил про себя, что из-под обшлага рубашки у молодого человека выглядывает белая марлевая повязка.

– Присаживайтесь! – Смышляев указал старшему лейтенанту госбезопасности на один из стульев – ближайший к его собственному столу, а потом и сам уселся.

– Разрешите доложить, – проговорил Скрябин – устало, отнюдь не победным тоном, – о результатах расследования.

– Основные результаты мне уже известны, – сказал Валентин Сергеевич. – Очень жаль, что погиб товарищ Крупицын. Дочь его будет получать за отца пенсию до своего совершеннолетия. Но виновный, как я понял, уже понес наказание. Все виновные его понесли.

– Почти все, – сказал Скрябин. – Двое жителей села Макошино еще дожидаются суда. Вероятно, они получат по году принудительных работ на основании статьи 123 Уголовного кодекса – за совершение обманных действий с целью возбуждения суеверия в массах населения. Эти двое пытались утопить девушку, объявленную ими ведьмой.

– Но вы ведь эту девушку спасли?

– Спас. – Молодой человек поморщился, опустил взгляд. – Хотя мог бы вообще не доводить дело до того, чтобы пришлось её спасать. Как мог бы избежать и уничтожения спецоборудования – о сохранности которого вы так беспокоились.

И тут посетитель глянул Валентину Сергеевичу прямо в глаза – так внезапно, что тот даже слегка отпрянул. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений: Николай Скрябин явно всё понял. И не хотел этого скрывать.

Валентин Сергеевич вздохнул, но скорее – с облегчением: пропала необходимость заниматься увертками. И еще: стало возможным выяснить, как же Скрябину удалось избежать той участи, которую он, Смышляев, предощущал?

– Вы прочли мою телеграмму. – Это не был вопрос. – Простите, что я стал действовать окольными путями. Но у меня уже имелись печальные прецеденты – когда я рассказывал людям, участь которых предвидел, о грозящей им опасности. И всякий раз делал хуже: ход событий только ускорялся.

– Но всё-таки вы, Валентин Сергеевич, предложили мне взять собой хронометр! Стало быть – рассчитывали, что он может каким-то образом помочь мне?

– Я даже и не знаю, помог ли он вам в самом деле. И если помог – то как? Но с этим вашим хронометром была связана некая дыра в моем предощущении. Слепая зона. И я хотел надеяться, что содержимое этой зоны окажется в вашу пользу – не наоборот. Но – я не очень-то сильно на это рассчитывал, если честно. Ни одно человеческое существо не может повлиять на то будущее, которое мне открывается – это я уже давно понял.

– Вы правы, – сказал Скрябин. – Они уже не были человеческими существами – те, кому я обязан жизнью.

5

Когда Лариса Рязанцева вошла в здание Историко-архивного института: напоминавшее пряничный домик, с львом и единорогом над въездными воротами – то готовилась она к тому, что ей сходу предложат написать заявление об отчислении, не дожидаясь госэкзаменов. Или вообще уведомят, что её уже отчислили – да еще и с возбуждением уголовного дела по какой-нибудь страшной статье. Однако в деканате факультета её ждало нечто невероятное: при её появлении декан поднялся из-за стола и со льстивой улыбочкой двинулся ей навстречу.

– Отчего же вы нам сразу не сказали, глубокоуважаемая Лариса Владимировна, что тему вашей дипломной работы вам предложили в ГУГБ НКВД? – с отеческим укором произнес он. – Вчера оттуда нам звонил товарищ и рекомендовал провести для вас закрытую защиту – поскольку в работе вашей содержатся сведения, не подлежащие огласке. И мы, разумеется, так и сделаем – раз уж нас просит об этом наше головное ведомство!

Лара знала, что Историко-архивный институт находится в подчинении НКВД СССР, но вот известие, что её диплом написан по заказу ГУГБ, стало для неё откровением!

– Да вы присаживайтесь! – Декан сам выдвинул для неё стул. – Я понимаю, что вы не хотели афишировать свои особые отношения с органами госбезопасности – каждому встречному и поперечному об этом знать не нужно. Но уж мне-то вы могли бы сказать!..

При упоминании о встречном и поперечном Лара ощутила, как кровь прихлынула к её щекам: ей припомнился их со Скрябиным последний разговор. Ясно было, какой сотрудник ГУГБ составил ей протекцию – невзирая на то, что она так отвратительно повела себя с ним. Но тогда, в Макошине, она была уверена в собственной правоте! Только после отъезда Николая ей открылась истина.

Вчера, стоя у здания сельсовета, она спросила у парторга Суркова:

– А кто, позвольте узнать, сообщил вам, что у меня нет жениха?

– Да при мне Евдокия Федоровна сказала об этом нашему новому батюшке – отцу Василию, – не моргнув глазом, заявил Петр Демьянович.

Лара поперхнулась воздухом и закашлялась так надрывно, что колхозному парторгу волей-неволей пришлось подняться с колен, чтобы постучать ей ладонью по спине. Когда же девушка смогла, наконец, перевести дыхание, то поинтересовалась:

– Скажите, Петр Демьянович, а как вы-то оказались участником их беседы?

Но Суркова её вопрос не смутил.

– Когда я узнал, что в доме Григория Ивановича будет жить священник, – сказал он, – то сразу же туда пошел – как представитель социалистической общественности. Хотел заверить батюшку, что наш колхоз и без служителей культа справился бы с возникшими сложностями. И, кстати, привел вас ему в пример: как вы, советская студентка, комсомолка, храбро дежурили по ночам в разрушенном храме – чтобы остановить бесчинства не упокоенных граждан!

6

– Я понял, – сказал Николай своему шефу, – что ошибался относительно истинной природы всех этих существ – которые были когда-то людьми. Я априори считал: все они враждебны живым людям. Ан нет: всё не так просто. Как при жизни люди все – разные, так они различаются и в своем посмертном существовании. И уничтожать их всех подряд – неправильно и несправедливо.

Скрябин рассказал Валентину Сергеевичу всё – без утайки. Не видел смысла таиться: если уж кто и мог поверить ему, так это руководитель проекта «Ярополк». И мог ли он винить этого человека в том, что тот оставил его в неведении относительно своих предчувствий, когда он сам, Николай Скрябин, в точности так же поступил с Ларой?

– То есть, – спросил Смышляев, – некоторые из этих созданий могут быть полезны?

– В определенных пределах. Думаю, нам нужен в «Ярополке» новый отдел – по изучению девиантного поведения инфернальных существ.

– Да, это открывает такие перспективы, что просто дух захватывает, – признал Валентин Сергеевич. – Но всё же – главное то, что оба ведьмовских клана в Макошине теперь обезврежены: и прирожденные ведьмы, и наученные.

Николай мгновение помедлил – одна неприятная мысль кольнула его. Но потом он всё-таки кивнул:

– Да, обезврежены. Однако очень важно создать противовес вредоносным языческим силам в селе Макошино! Потому-то я и прошу оказать содействие тамошнему священнику: помочь выстроить часовню на месте сгоревшего храма. И еще: я рекомендовал бы оставить Евгения Серова в Макошине в качестве участкового оперуполномоченного. Сейчас он временно исполняет эти обязанности, но я уверен: лучше него с этой работой не справится никто.

– Невзирая на то, как он повел себя в процессе расследования?

– Именно поэтому. Серов сделает всё, чтобы искупить свою вину. И еще – я прошу вашего разрешения на привлечение новых участников к проекту «Ярополк».

– У вас уже есть кандидатуры на примете?

– Самсон Давыденко – точно. Я бы взял и Дениса Бондарева, но он, похоже, собирается написать рапорт с просьбой перевести его обратно в МУР. Ну, и еще, возможно, будет кое-кто – как раз для нового отдела…

Но тут же Николай Скрябин одернул себя: да нет, какая уж там кандидатура! Она просто пошлет его к известным персонажам инфернальной мифологии, если он предложит ей поступить на службу в НКВД СССР.

7

Лару настолько ошеломил прием, оказанный ей в деканате, что домой она решила пойти пешком – собраться с мыслями. Так что к себе на Моховую, 10, она вернулась уже во второй половине дня.

Отперев дверь в свою комнату (вновь – с мыслью о том, что этот же порог переступал и Николай Скрябин), она вошла и положила на письменный стол старенький портфельчик с материалами своей дипломной работы. А затем, коротко вздохнув, отперла единственный из ящиков своего письменного стола, в котором имелся замок. Но не стала перекладывать туда бумаги из своего портфельчика, напротив – извлекла наружу тонкую ученическую тетрадь в клетку, купленную в макошинском сельпо. В тетради этой четыре страницы были исписаны рукой Григория Ивановича Петракова, единокровного брата её отца. Записи он сделал в день отъезда из села – только потому, что его племянница неотвязно к нему пристала. И отдал ей тетрадку, лишь взяв с Лары страшную клятву: никому написанное не показывать. Никогда.

Лара открыла тетрадь, пролистнула две первые страницы и принялась читать строки, от которых декана её факультета точно хватил бы кондрашка – невзирая ни на какие звонки из НКВД СССР.

После этого тов. Скрябин, – писал Григорий Иванович, – решил пойти на оперативную хитрость. Собрав всех нас, он сообщил, что намерен с помощью неких манипуляций изготовить наши физические копии, которые он назвал «симулякрами». Мы сдвинули в сторону кровати, стоявшие в спортзале школы, и улеглись прямо на пол, предварительно сняв с себя всю одежду. А тов. Скрябин нарисовал мелом на полу непонятные знаки, расставил и зажег свечи, и стал проводить какой-то не поддающийся объяснению обряд. Что именно происходило при этом, я не знаю, поскольку тов. Скрябин приказал всем нам зажмуриться. Потом, когда нужные манипуляции были проведены, тов. Скрябин разрешил нам открыть глаза и подняться. А на полу к этому времени лежало пять голых тел. Это оказались точные наши подобия, включая подобие самого товарища Скрябина. Мы надели на них майки и трусы, уложили на кровати, а затем тов. Скрябин обошел их все и проткнул каждого из лежащих спиленным коровьим рогом.

Лара передернула плечами: ей слишком живо припомнилась картина, свидетельницей которой она стала по собственной дурости. И, пролистнув еще одну страницу, она перешла сразу к окончанию записей следователя Петракова:

О событиях вечера 1-го июня я никаких деталей сообщить не могу, поскольку обещал товарищу Скрябину не делать этого. Могу подтвердить лишь то, о чем уже упоминал ранее: Куликов А.Ф., который был повинен в смерти капитана госбезопасности Крупицына, в тот вечер погиб.

– Хотела бы я знать, – пробормотала девушка, – что именно, дядя Гриша, вы скрываете с таким упорством?

И в тот же момент её посетило внезапное предчувствие: скоро она узнает! Лара рассмотрела это предчувствие так и этак, покрутила его мысленно – и решила: это жара да нежданный поворот событий в институте спровоцировали у неё новый полет фантазии. Встав из-за стола, девушка собралась уже пересесть на диван (тоже – доставшийся ей от Скрябина). Как вдруг от неожиданности чуть не подпрыгнула на месте. В углу дивана, упершись мохнатой спиной в подлокотник, спал крупный персидский кот белого цвета. И бок его мерно вздымался и опадал в такт дыханию.

Девушка сделала шаг вперед и неуверенно провела пальцами по приплюснутой кошачьей морде – то ли гладя кота, то ли проверяя: материален ли он? И не пройдет ли сквозь него её рука? Однако белый кошачий мех оказался вполне осязаемым, а котяра от Лариного прикосновения тотчас пробудился и широко зевнул, показав на всю длину розовый язычок, изогнутый наподобие маленького черпачка.

– Ты откуда же тут взялся? – прошептала Лара, беря кота на руки.

И внезапно она всё поняла! Ведь Елизавета Павловна говорила ей о прежнем жильце, приносившем сюда кота Вальмона на время своих отъездов в командировки!..

Девушка поглядела на те два окна, что имелись в её комнате. Уезжая в Макошино, она оставила форточки в них открытыми – чтобы к её возвращению воздух не застоялся. И сейчас на задвижке одной из форточек белел маленький клочок кошачьей шерсти. Лара еще накануне заметила его – как только вернулась домой. Только не догадалась, что где-то в её комнате прячется пушистый гость.

8

Скрябин, в отличие от Лары, не пошел домой пешком: к Дому Жолтовского его доставил служебный автомобиль. Но Николай велел шоферу остановиться немного не доезжая до Моховой, 13, а затем отпустил машину и медленно направился в свой двор.

Теперь, когда макошинское дело было закрыто, а в Историко-архивном институте назначили дату защиты дипломной работы Ларисы Рязанцевой на тему «Инфернальная мифология славянских народов», ничто уже не держало его в Москве. Даже Вальмон – и тот запропал куда-то, словно бы желая избавить хозяина от хлопот. Скрябину оставалось только дождаться, когда выйдет из отпуска личный состав его следственной группы. А пока – его ожидали оставшиеся три недели собственного отпуска. И он понятия не имел, чем их заполнить.

Николай шел, не глядя по сторонам, и уже сворачивал к своему подъезду, когда его вдруг окликнули:

– Николай Вячеславович!

Он вздрогнул и споткнулся на ровном месте. Кисти его рук снова будто пронзило иглами, и ему вдруг показалось, что на него потоком обрушилась нервическая, ослепительная, как ночной пожар, музыка: «Danse macabre» Камиля Сен-Санса. Секунд пять или шесть он действительно слышал скрипку, выводившую мелодию. И только потом сообразил оглядеться по сторонам.

Со скамейки, стоявшей возле его подъезда, навстречу ему поднялась девушка. В руках она держала корзинку, из которой высовывал недовольную морду белый персидский кот с ярко-желтыми глазами.

«Ум за разум заходит! – тут же решил Николай. – Мне это мерещится!»

Он поднял руки, скрестил их в запястьях и прикрыл правой ладонью левый глаз, а левой ладонью – правый. А потом чуть развел мизинец и безымянный палец на правой руке и сквозь пальцы, самым краешком левого глаза, посмотрел туда, где ему мерещились девушка и кот. Но – они как были возле его подъезда, так там остались.

Лара видела его пантомиму и явно поняла её смысл, но не рассмеялась, как он ожидал – посмотрела на него серьезно.

– Я не фантом, – без намека на улыбку сказала она. – Я никуда не исчезну.

И с незамутненной ясностью Николай понял: это – лучшие слова, какие он слышал за всю свою жизнь.