Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

21 июля 1939 года. Пятница

1

В пятницу, 21 июля 1939 года, в немногочисленных православных церквах, что еще действовали на территории Союза ССР, проходили праздничные богослужения в честь иконы Казанской Божией Матери. Прихожане возрастом помоложе входили в храмы, опасливо оглядывая окрестности. Но зато старушечки в платочках семенили по церковным папертям без утайки и даже успевали раздавать медяки тем, у кого еще хватало смелости просить возле храмов милостыню.

А советские газеты, вышедшие в то утро, наперебой писали о том, что через десять дней, 1 августа, в Москве торжественно откроется Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, на которой будут представлены выдающиеся достижения колхозного строительства. И что специально к этому событию Исаак Дунаевский написал новую песню. И что двадцатипятиметровый монумент Веры Мухиной «Рабочий и колхозница» уже стоит перед входом на ВСХВ – готовый потрясти москвичей, как он потряс парижан на Всемирной выставке два года тому назад.

Но было и кое-что еще – о чем шептались утром той пятницы и в храмах Москвы, и в редакциях столичных газет, и в вагонах метро. Да что там: слухи о произошедшем уже облетели весь город. И связаны они были всё с той же ВСХВ – которая еще до открытия отметилась такими достижениями, от которых мороз пробирал. В буквальном смысле – не в фигуральном.

Вначале на ВСХВ обнаружили иней в летнем кафе на берегу пруда – оно уже открылось и принимало посетителей, жаждавших хотя бы отсюда обозреть монументальные сооружения Выставки. Повара, пришедшие спозаранку на работу, сперва решили, что кто-то рассыпал тонким слоем сахарную пудру по столикам кафе, по стульям и даже по деревянному настилу, на котором кафе располагалось. И только, прикоснувшись к сахару, работники кухни поняли свою ошибку.

Они долго гадали, что это за чудеса такие, но потом решили: выставочные холодильные засбоили и подморозили предприятие общепита. А тем временем руководству выставки уже докладывали о новом чуде, на сей раз – произошедшим с главным символом ВСХМ: статуей работы Веры Мухиной.

Какой-то зубоскал из числа оформителей выставки заявил при виде открывшегося зрелища: «Рабочий с колхозницей хоть и стальные, а задубели». Но никто его шутке не засмеялся. А потом и у самого шутника пропало желание упражняться в острословии. Выяснилось: иней облепил также и гигантскую статую товарища Сталина, установленную рядом с павильонами на площади Механизации. И то, что этот стальной объект задубел – уж точно было не смешно.

Так что несколько человек одновременно кинулись звонить на Лубянку. Но – после основного, главного звонка почти все они сделали еще по нескольку других звонков: своим родственникам и друзьям. И, говоря в трубку возбужденным шепотком, сообщили им новости, которые моментально расползлись по всей столице.

А пока Москву сотрясало от слухов и молвы, Самсон Давыденко уже второй день в одиночестве стерег Театр имени Вахтангова. И начинал потихоньку проклинать сумасбродного старика, поручившего ему такую работенку. За полтора дня Валерьян Ильич так и не нашел времени позвонить Самсону, а сухие пайки пограничников закончились у Давыденко еще накануне вечером. Так что утром он позавтракал только остатками галетного печенья – собрал и съел даже крошки. Однако звонить Николаю Скрябину он всё-таки не спешил – ни домой, ни на службу. Не хотел предоставлять недругам лишнюю возможность узнать об их со Скрябиным контактах. «Подожду до вечера, – говорил себе Самсон, стараясь игнорировать отчаянное урчанье в животе, – а там видно будет…»

А пока он думал так, по арбатским переулкам понуро брел Отар Абашидзе, держа путь к всё к тому же Вахтанговскому театру. Почему незапоминающийся грузин туда шел? Потому ли, что в этом театре этом служила прежде гражданская жена Святослава Данилова, любовника его Веры? Или из-за того, что он, Отар Абашидзе, знал: там же состоит в должности сторожа отец Андрея Назарьева, руководителя его следственной группы, который боролся сейчас за жизнь – после того, как Вера непредумышленно выстрелила в него? Ответить на эти вопросы Абашидзе и самому себе не сумел бы.

Ну, а Федор Великанов тем временем перемещался по городу не пешком: ехал на служебной «эмке» в МУР – в научно-техническое отделение московской милиции. Там, в кабинете судебно-медицинской экспертизы, он собирался побеседовать кое с кем.

И в это же самое время на Лубянке, в кабинете Смышляева, проходило совещание. Его участников уже известили о событиях на ВСХВ. И ни один из них услышанному не удивился.

2

Николай Скрябин с трудом сдерживал себя, чтобы ничем не выказать снедавшее его нетерпение. Он был убежден: не время сейчас для совещаний. Необходимо было повторно допросить Великанова и Абашидзе. Следовало поискать в архиве дополнительную информацию о комаровском деле. Наконец, требовалось навестить Андрея Назарьева и выяснить – не очнулся ли он. А вместо этого Николаю и Мише Кедрову приходилось сидеть здесь и выслушивать всё то, что они и так уже знали.

– Я практически уверена, что правильно определила ту демоническую сущность, – проговорила Лариса Рязанцева. – Судя по всему, московское метро решил посетить Анаразель – демон, стерегущий подземные богатства от расхищения людьми

Лара пришла на это совещание по приглашению Скрябина. И Валентин Сергеевич Смышляев не возражал против этого. Может, хотел приглядеться к ней как к своей будущей подчиненной. Или, напротив – удостовериться в том, что она не подходит для «Ярополка». Николай прежде гордился своей проницательностью, но Валентин Сергеевич стал для него за последние несколько дней подобием альманаха на китайском языке.

– И всё-таки, – сказал Николай, отвечая на Ларины слова, – во внешних признаках многовато различий.

– Это ничего не значит! Ты же сам знаешь… – Лара на миг смешалась, потом поправилась: – Вы сами знаете, товарищ Скрябин, что для инфернальных созданий трансформация внешнего облика никакой сложности не представляет.

Да, он об этом знал. И в «Инфернальном словаре» французского писателя-вольнодумца девятнадцатого века Колена де Планси, специалиста по демонологии, говорилось, что именно Анаразель способен заставлять колокола звонить в полночь, вызывать явление призраков и навевать ночные кошмары. Всё это вполне соответствовало деталям того, что произошло с Николаем под землей – в вагоне метрополитена. Да и само появление демона в Москве можно было объяснить алхимическими экзерсисами Святослава Данилова – привлекшего к себе внимание тех, кто не желал допускать людей к золоту иномирного происхождения. Даже свисток, который выпал у демона из головы, а затем сумел привести Лару к призрачному псу – и тот соответствовал характеристикам предполагаемого Анаразеля.

Однако Николай не верил, что этот демон – сторож подземных богатств – мог принять женский облик. Разве что – демоническое существо являлось гермафродитом, о чем Колен де Планси не подозревал. Или – дилетантский спиритизм Валерьяна Ильича привел к возникновению этакого инфернального гибрида, помеси двух сущностей: призрачной и демонической. Химеры – как это называют биологи, говоря о живых существах, появившихся на свет в результате поглощения одного эмбриона другим.

– Я думаю, всё это сейчас уже не так важно, – проговорил между тем Валентин Сергеевич. – Как я понимаю, товарищ Скрябин вывел эту сущность из игры – замкнул её на саму себя. И, пока она снова не объявилась, я предлагаю условно считать, что она нейтрализована. Меня сейчас куда больше волнует другое.

И он посмотрел на Лару, возле стула которой устроился на полу – в виде светового сгустка – бывший Дик: призрачная немецкая овчарка погибшего инженера Хомякова. Пес, обретший новую ипостась, нашел себе и новую хозяйку.

– Я прошу прощения за свой поступок, – в который уже раз проговорила девушка. – Я не должна была проводить самовольные эксперименты с тем свистком. Но Ганна вернула бы себе свой мячик в любом случае. А так – я по случайности выяснила, что она отчего-то боится того извозчика-убийцы – Василия Комарова.

И Николай чуть было не рассмеялся. Вчера, когда он приступил к Ларе с расспросами – как вышло, что она извлекла доверенный ей артефакт из банки, да и еще и пустила его в ход, девушка тоже сказала ему: «Это вышло почти случайно». И что было с этим делать? Невозможно любить человека по частям. Так что приходилось принимать все эксцентричные выходки Ларисы Рязанцевой как должное.

– Шаболовского душегуба когда-то вся Москва боялась, – сказал Кедров. – Даже я это помню. Хоть я еще и в школу не ходил, когда его расстреляли – вместе с женой, которая была у него на подхвате.

3

Вкратце Николай Скрябин вместе с Ларой и Мишей Кедровым уже изучили материалы «комаровского дела» в архиве НКВД. Но именно что – вкратце. Дело включало в себя двадцать с лишним томов – несмотря на то, что в начале 20-х годов, когда «шаболовского душегуба» поймали и осудили, в ОГПУ уделяли бюрократическим вопросам не так уж много времени. Однако – имели место тридцать три убийства! И это – только достоверно известные, совершенные в 1922 и 1923 годах.

А ведь Василий Комаров, который терроризировал Замоскворечье в начале двадцатых, формально даже не был психопатической личностью. Заключение психиатрической экспертизы однозначно гласило: вменяем. И это потрясало сильнее всего. Жизнь человека значила для него не больше – а, может, и меньше, – чем жизнь кабанчика, пущенного на сало и колбасу. Ведь кабанчика-то еще надо было вырастить и откормить, прежде чем забивать. А люди, забой которых он осуществлял (ибо он их не убивал, а именно забивал, как скотину на бойне – одним сокрушительным ударом сзади по темечку), попадали к нему в руки без какого-либо напряжения – физического или эмоционального.

Схема его действий была проста и незатейлива, как лущеный лесной орех. Жертвами своими Комаров-извозчик всегда выбирал более или менее зажиточных сельских жителей, приезжавших в Москву с целью покупки лошади. Муровцы поняли это, когда произвели опознание трупов. Комаров паковал убитых в мешки и выбрасывал, словно это были завшивленные матрасы, в речку. Причем действовал он всегда в том же районе, где и жил – в Замоскворечье.

По мнению Скрябина, поймать его на живца не составило бы никакого труда. Достаточно было бы переодеть нескольких сотрудников МУРа в крестьянскую одежду и отправить их потолкаться на замоскворецких конных площадях и рынках – так, чтобы они всем и каждому говорили о своем лошадином интересе. Да еще и снабдить их деньгами из конфиската, чтобы они дело не по делу ими хвастали. Тогда уж наверняка не дошел бы счет убитых до тридцати трех человек!

Но, как видно, Московский уголовный розыск в то время еще не овладел тонкостями работы «под прикрытием». А, может, такова уж была дьявольская, непостижимая удача Комарова. Он сам рассказал во время следствия: один раз, когда он вез к Москве-реке мешок с трупом, его остановил милиционер. И спросил Комарова «Что везешь?». А тот, недолго думая, предложил стражу порядка мешок прощупать. На что он при этом рассчитывал – постичь было невозможно. Но – милиционер обследовал мешок снаружи и беспрепятственно пропустил Комарова. И в этом подлинном факте, пожалуй, мистики содержалось куда больше, чем в духовских бутылках Валерьяна Ильича или в призрачном мячике Ганны.

И всё же, после долгих неуспешных поисков, удача улыбнулась муровцам. Или, может, она просто отвернулась от Василия Комарова. Один из «хомутов» – он так именовал своих жертв – оказался ловчее других. А, может быть, просто не успел опьянеть так сильно, как остальные, во время пирушки в доме Комарова – которую тот всегда устраивал, прежде чем приступать к делу. От удара по голове мужик уклонился, выскочил во двор и начал вопить благим матом – зовя на помощь. После чего душегуба и повязали – совместными усилиями его соседей и прибывших милиционеров.

4

– Я тоже помню комаровское дело, – сказал Смышляев. – О нем писал в свое время Миша Булгаков. То есть – Булгаков Михаил Афанасьевич. И он упоминал, кстати, что у Василия и Софьи Комаровых остались дети.

– А вас не смущает, Валентин Сергеевич, – спросил Скрябин, – что шаболовский душегуб оказался вдруг причастен к нашей истории?

– Имеете в виду тот факт, что покойный Хомяков хотел вызвать именно его дух? А потом выяснилось: призраку Ганны достаточно было услышать любимое присловье Комарова, чтобы прийти в смятение?

– И вы верите, что всё это просто так, случайно совпало?

– Не верю. Но возникает вопрос: что может связывать между собой призрачную Ганну и Василия Комарова? И, если уж вы с товарищем Кедровым не сумеете в этом разобраться, то я уж и не знаю, кто сумеет.

– Хорошо, – Скрябин без улыбки кивнул, – мы разберемся. Но у меня к вам будет одна просьба, Валентин Сергеевич. Нужно сделать так, чтобы ни Абашидзе, ни Великанов не покидали здание Комиссариата, пока мы наше разбирательство не закончим. И нужно установить негласное наблюдение за обоими – контролировать каждый их шаг. Причем так, чтобы ни тот, ни другой ничего не заподозрили.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Смышляев. – Ваша задача – как можно скорее положить конец бесчинствам призрака. Иначе пострадать могут уже не только те, кого заморозит Ганна. И я не хочу, чтобы кого-то расстреляли за вредительство, пока мы медлим.

5

В то самое время, когда руководитель проекта «Ярополк» Валентин Смышляев, бывший актер, режиссер и худрук Московского драматического театра, инструктировал Скрябина и Кедрова, возле запертого на лето парадного подъезда другого театра – Вахтанговского – остановился рослый привлекательный грузин. Граждане, а особенно – гражданки, проходившие по улице Вахтангова, почти все на него взглядывали. Но, сами того не осознавая, почти сразу же о нем и забывали, некоторые – не успев отойти от него и на десять шагов. Грузин улыбался: улыбка словно бы приклеилась к его пунцовым губам.

Минут пять он провел перед фасадом театра, изучая красочные афиши – с интересом, а не просто для отвода глаз. Они сообщали и о премьерах следующего сезона, среди которых были и «Ревизор», и «Соломенная шляпка», и о спектаклях, так сказать, заслуженных – вошедших в репертуар уже давно: о «Гамлете», о «Принцессе Турандот». А ещё – о пьесе Шиллера «Коварство и любовь».

«Жаль, что мы с Верой ни разу сюда не выбрались», – подумал Отар Абашидзе, а потом развернулся и двинулся в обход здания – в поисках черного хода.

6

Великанов Федор Васильевич стоял посреди обширного подвала, где находился морг судебно-медицинской экспертизы МУРа. И патологоанатом в белом халате – молодой, подтянутый – докладывал ему:

– Оба тела были заморожены практически мгновенно. И это ставит меня в тупик. Мне неизвестна технология, которая обеспечивала бы столь быстрое и полное замораживание живых тканей. Жидкий азот в расчет можно не принимать: он дает совершенно иной эффект. А здесь, как вы видите, – он откинул простынку, прикрывавшую один из оцинкованных столиков, – мы имеем полное сохранение эластичности мягких тканей после оттаивания.

И в доказательство он взял руку лежавшего на цинковом столе голого мужчины, несколько раз согнул и разогнул её в локте.

– А что насчет трупа собаки? – спросил Великанов.

– Такая же картина.

– Но вы же не ветеринар.

Патологоанатом оскорблено хмыкнул.

– Поверьте мне, – сказал он, – моей квалификации вполне достаточно, чтобы оценить посмертное состояние любого млекопитающего – хоть человека, хоть макаки, хоть слона.

– И все же, – Великанов извлек из нагрудного кармана рубашки сложенную вчетверо бумагу с печатью, – я уполномочен забрать из лаборатории МУРа тело собаки и перевезти его для исследования в Московский зооветеринарный институт.

Патологоанатом взял у него документ, прочел, поморщился, но – тут же и смирился.

– Немецкая овчарка – как вам её упаковать? – спросил он.

– Я захватил с собой брезентовый мешок, – сказал Великанов. – Но вы не одолжите мне какой-нибудь старый халат? А то как бы мне не испачкаться…

Забрать отсюда эту улику было необходимо. Ведь в проекте «Ярополк» еще накануне прошел слушок, что будто бы пассия самого Николая Скрябина взяла шефство над поразительной фантомной сущностью: призраком немецкой овчарки инженера Хомякова.

7

Самсон Давыденко вроде как видел раньше этого человека в здании НКВД. И вроде бы помнил, что тот – один из участников проекта «Ярополк». Но имя его и фамилию он теперь назвать не смог бы – знал только, что они какие-то грузинские. Что, впрочем, легко было бы понять при одном взгляде на того, кто припал сейчас к мутноватому стеклу двери служебного входа театра.

Первой мыслью Самсона было: товарищ Скрябин кого-то прислал за ним. Но это предположение он тут же и отмел. Николай Скрябин знал номер телефона, возле которого Самсон почти безотлучно дежурил. И наверняка он сперва позвонил бы, предупредил Давыденко о визитере.

Лампа на столике Валерьяна Ильича не горела. Так что человек, заглядывавший внутрь с улицы, мог увидеть в стекле только свое собственное отражение. И все же – визитер не уходил. Прижав ладони к обоим вискам – соорудив себе подобие лошадиных шор – он почти утыкался носом в пыльное дверное стекло.

Давыденко встал из-за стола и быстро, чтобы не дать себе времени передумать, пошел к двери. Причем человек на улице явно его заметил: быстро переменил позу. Однако не поспешил уйти. Он только сделал полшага назад и убрал от лица ладони.

Самсон распахнул дверь, и незваный гость (Отар Абашидзе – не вспомнил, а как-то внезапно понял Самсон) глянул на него прямо и цепко.

– Здравствуйте, Давыденко, – сказал он, – я так и думал, что найду вас именно здесь. В «Ярополке» чуть ли не все знали, что у вас был роман с той актриской – сожительницей Данилова.

Самсону и секунды не понадобилось, чтобы разглядеть: под расстегнутым летним пиджаком грузина темнеет наплечная кобура, и сейчас она пуста. А ствол «ТТ» нацелен ему, лейтенанту госбезопасности Давыденко, в солнечное сплетение.

21 июля 1939 года. Пятница

1

После совещания Скрябин отправил Ларису в Библиотеку Ленина на черной «эмке» НКВД. И вечером шофер на этой же машине должен был приехать в Ленинку повторно: отвезти девушку домой. Пусть даже она и считала, что Ганна не станет нападать на неё в присутствии фантомной собаки – Дика, который вел себя точь-в-точь как живой пес – даже хвостом то и дело начинал вилять. И Скрябин гадал: сколько времени пройдет, прежде чем немецкая овчарка осознает специфику своего нового состояния? Лара же обращалась с Диком так, словно тот и вправду был её живым питомцем: исподтишка поглаживала его – хотя рука её проходила сквозь его голову, что-то ласковое ему шептала. Разве что – угощать сахаром его не пыталась.

Николай подождал, пока от здания НКВД отъедет автомобиль, в который он усадил Лару. И хотел уже пойти в архив – где штудировал комаровское дело Миша Кедров. Но по пути решил заглянуть в палату Назарьева.

Резиновая трубка капельницы по-прежнему торчала из вены у Андрея Валерьяновича – бледного, как снятое молоко. Однако теперь он уже не лежал в бесчувствии на кровати, сражаясь за каждый глоток воздуха: он полусидел на ней. А радостный Валерьян Ильич поправлял подушки у него под спиной.

– Вот, очнулся наш пациент! – воскликнул он, едва завидев Николая.

– И я надеюсь, – выговорил Андрей Назарьев, – что та несчастная, которая в меня нечаянно выстрелила, не понесет никакого наказания. Я к ней претензий не имею.

– Боюсь, к Вере Абашидзе есть претензии и помимо этого, – сказал Скрябин и подошел к кровати Назарьева – всмотрелся в его лицо. – Но я очень рад, что вы пришли в себя. Как ваше самочувствие? Когда вы будете готовы немного поработать – с одним объектом?

– Да хоть сейчас!

– Андрюша! – Валерьян Ильич укоризненно покачал головой. – Тебе поберечь себя нужно. Хотя, – он взмахнул рукой, – ты ведь всё равно поступишь по-своему! Да и мне пора уже возвращаться на службу – меня там кое-кто, наверное, уже заждался.

Но Николай жестом остановил его:

– Я попрошу вас ненадолго задержаться – пока товарищ Назарьев не проведет свой эксперимент. Сейчас я принесу то, что ему для этого понадобится.

Скрябин очень рассчитывал, что после этого эксперимента вахтер сможет порадовать Самсона Давыденко известием о выявлении истинного убийцы Евграфа Иевлева.

2

Валентин Сергеевич Смышляев ощущал, как нити «ледяного» дела не просто выпадают у него из рук – они словно бы из его рук выпрыгивают, как скользкие лягушата или прыткие кузнечики. И, пытаясь поймать уже сбежавших, он упускает и тех, которые еще остались.

А ведь просьба Скрябина – удерживать Великанов и Абашидзе в здании Наркомата, – отнюдь не застала Валентина Сергеевича врасплох! Он и сам подумывал о том же самом – еще накануне. Однако он решил тогда, что временно предоставит двоим подозреваемым свободу перемещений по Москве, поскольку полагал, что один из них и похитил невероятный инструментарий Святослава Данилова. Валентин Сергеевич счел, что наружное наблюдение, которое по его приказу установили за этими двумя, поможет вычислить, где похищенное спрятано. И вот вам, пожалуйста: сегодня утром Абашидзе просто-напросто скрылся из глаз тех сотрудников, которые его «пасли». Они потеряли его из виду – а потом не смогли опознать в толпе. Это ведь были технические работники «Ярополка», простецы, как именовал их мысленно Смышляев. Но уж он-то сам простецом не являлся! И обязан был такой поворот событий предвидеть.

Ну, а с Великановым история вышла еще более диковинная. Тот взял в служебном гараже «эмку» и поехал на ней в муровский отдел судебно-медицинской экспертизы. И, когда он туда вошел, приставленные к нему филеры остались, конечно, в своей машине. А потом ждали около часа, прежде чем заподозрили неладное. Один из наблюдателей вошел внутрь – под предлогом, что он привез для Федора Великанова важную дополнительную информацию. И услышал от муровского патологоанатома, что товарищ Великанов давным-давно ушел – забрав с собой оттаявший труп собаки покойного инженера Хомякова. А ведь один из сотрудников «наружки» дежурил всё это время у главного входа в здание, возле которого по-прежнему стояла машина Великанова. И еще один филер безотлучно находился у черного хода. Правда, за то время к муровским экспертам приходило восемь других посетителей, и какие-то люди в белых халатах что-то выносили во двор. Но никого, похожего на Великанова, филеры среди них не заметили.

3

Андрей Назарьев взбодрил себя изрядным глотком кислорода из подушки, и теперь крутил в руках изгвазданные кровью садовые перчатки, которые принес ему Скрябин.

– Может, вы попробуете их надеть? – предложил Николай.

Он глаз не сводил с лица своего коллеги, однако никаких перемен узреть в нем не мог.

– Говорил же я вам, – подал голос Валерьян Ильич, стоявший по другую сторону кровати своего сына, – не время сейчас для таких экспериментов!

Но Андрей Валерьянович всё же примерил перчатки – которые были ему сильно велики: болтались на его худощавых руках, как детские варежки на ручках-веточках дворового снеговика. На несколько мгновений они все трое замерли, а сам Назарьев для большей сосредоточенности прикрыл глаза. Но – никакого результата снова не воспоследовало. Ничего, кроме бледного хрящеватого лица бывшего студента Высших богословских курсов, а ныне – сотрудника НКВД СССР, Скрябин и Валерьян Ильич так и не увидели.

Сам Назарьев тоже всё понял – стянул перчатки с рук, положил рядом с собой на кровать.

– Пропал мой дар, – Андрей Валерьянович криво усмехнулся. – Так что из проекта «Ярополк» меня теперь, скорее всего, попросят.

И тут в дверь импровизированной палаты даже не вбежал – ворвался Миша Кедров.

– Нашел! – ликующе возвестил он. – В нашем архиве остался документ – куда их отправили.

4

Федор Васильевич Великанов, 1913 года рождения, уроженец Москвы, покинул помещение муровского морга до смешного простым способом. Он вышел прямо из парадных дверей, неся перед собой мешок с трупом овчарки – так, чтобы ноша закрывала его лицо от филеров. Их машину – грузовичок-полуторку – он еще раньше заприметил: она следовала за его автомобилем от самой Лубянки.

Выходя из здания, Федор Великанов сгорбился так, словно решил изобразить Квазимодо. А застегнутый на одну пуговицу белый халат, полученный от патологоанатома, успешно довершил маскировку. В тот день Федору везло во всем: халат оказался ему велик на пару размеров и придал его фигуре мешковатую нескладность.

Так что, благополучно миновав наблюдателей, он вышел со своей ношей на Петровку. А там, как и было условлено, его поджидала сестра – на личном авто, которое принадлежало её покойному ныне мужу. Она мигом помогла Федору поместить брезентовый мешок в багажник, потом спросила:

– И куда теперь?

– К тебе, конечно. – Федор не колебался, хоть и понимал, насколько дерзок – до безрассудства – его выбор. – Уж в твоей квартире искать нас он точно не станет.

5

Валерьян Ильич предвидел, что возвращаться в театр ему придется своим ходом. Скрябин не мог отправить его на машине НКВД – привлечь к Вахтанговскому театру внимание других наркомвнудельцев. Ведь там находился Давыденко, официально – беглый преступник.

– А вы – его укрыватель, – предупредил старика Николай. – Так что и вам нужно соблюдать предельную осторожность.

Он даже не стал угрожать Валерьяну Ильичу, что поведает руководству НКВД о его опытах с духовскими бутылками, ежели тот решит кому-то сообщить о местонахождении Самсона. И старик это оценил. Он в любом случае не стал бы Давыденко выдавать, но приятно было осознавать, что Николай Скрябин доносчиком его не считает. И это было вторым приятным сюрпризом сегодняшнего дня – после того, как вышел из беспамятства его Андрюша.

Однако на том приятные сюрпризы для него и закончились.

Старик вошел в здание театра с черного хода, отперев дверь своим ключом, сделал несколько шагов к своему вахтерскому посту и – застыл, как рыба на леднике. На его маленьком столике, невзирая на дневное время, горела лампа. И за столом сидел человек. Но – вовсе не Самсон Давыденко, которому Валерьян Ильич нес из буфета НКВД бутерброды, несколько холодных котлет, три пачки печенья и несколько аппетитных сдобных булочек с корицей. Нет, это был встрепанный грузин примерно одного с Самсоном возраста. Он склонился над столешницей, сцепив перед собой соединенные в замок ладони, и взирал на Валерьяна Ильича – исподлобья, пристально и недобро.

– Вы, милейший, кто таков будете? – вопросил Валерьян Ильич. – И каким образом вы сюда попали?

– Мое имя Отар Абашидзе. А как я сюда попал – о том вы лучше у него спросите. – И грузин кивнул куда-то вбок, за пределы высвеченного лампой круга света.

– Да спросит он, спросит, – тут же произнес из полумрака знакомый Валерьяну Ильичу голос.

А мгновением позже к столу шагнул рослый детина – Самсон Давыденко. В руках беглый наркомнуделец сжимал пистолет «ТТ», и старик подумал: Самсон целится в него самого. Лишь мгновением позже он уразумел: пистолетное дуло обращено на грузина, сидящего за столом. И этот самый Абашидзе не просто так держит руки соединенными! На запястьях у него мерцает в неярком свете настольной лампы вороненая сталь наручников.

– Вы пожрать принесли чего-нибудь? – обратился к Валерьяну Ильичу Самсон.

6

Детей Василия и Софьи Комаровых определили в детдом, который находился в Москве – в Сокольниках. Мальчику, старшему из двоих, было на тот момент девять лет. Его младшей сестре – семь. И теперь Скрябин вел в Сокольники служебный автомобиль, а на переднем пассажирском сиденье ехал Миша Кедров, который и раскопал в архиве эти сведения.

– Я всё-таки не понимаю, почему Василий Комаров настолько нам важен, – говорил Михаил. – Как по мне, сейчас куда важнее отыскать наших пропавших подозреваемых: Абашидзе и Великанова. Ведь один из них похитил оборудование Данилова, которому в буквальном смысле цены нет.

О том, что оба подозреваемых пропали, друзья уже знали. Перед самым отъездом Скрябина и Кедрова с Лубянки их вызвал к себе Валентин Сергеевич и сообщил им о двойном провале сотрудников «наружки».

– Не сходятся концы с концами в этом деле, вот почему. – Скрябин поморщился – никак не мог забыть про филеров, которые прошляпили своих подопечных. – И я считаю: когда мы поймем, как это дело связано с «шаболовским душегубом», тогда и сможем…

Он вдруг осекся на полуслове и резко сбавил скорость – потому как поглядел в окно.

Они уже почти добрались до места назначения: катили по аллее небольшого парка, который окружал видневшееся впереди трехэтажное бледно-серое здание детского дома. Здесь когда-то явно была дворянская усадьба, здание которой после революции передали сиротам. И вид бывшего усадебного парка откровенно поразил Николая – давно он так не удивлялся!

– Там лес и дол видений полны… – прошептал он.

По всему парку: вдоль аллеи, по которой они ехали, под раскидистыми соснами, росшими разрозненно и величественно, возле детских качелей, песочниц и беседок – стояли фигуры, искуснейшим образом вырезанные из дерева. «Из сосны, – предположил Скрябин. – Вырезать легко, но сколько они простоят?» Однако создателей диковинных персонажей такие вопросы явно не волновали. Деревянных скульптур здесь было столько, что, если бы даже пришлось убрать половину – по причине вандализма или гниения, – это совершенно не бросилось бы в глаза.

Раскрашенные или просто изжелта-белые, покрытые лаком или не лакированые, на Николая и Мишу смотрели деревянными глазами: баба Яга в ступе; Иван-Царевич на сером волке; Белоснежка с семью гномами; Золушка с Принцем, который подносил к её босой ножке туфельку; Рыбак, тянущий деревянный невод с одной-единственной рыбкой – и еще много, без счета, разноликих героев сказочной вселенной всех времен и народов. Сейчас деревянные обитатели одни только и заполняли парк: всех детей явно вывезли за город.

– Вот это да! – воскликнул Миша. – Кто же это великолепие создал?

Они со Скрябиным уже вылезали из «эмки», припарковав её возле парадного крыльца детдома. И его вопрос услышала пожилая толстенькая тетенька, которая вышла их встречать – вероятно, увидела из окна, как подъезжает черный автомобиль.

– Директор наш покойный, Иван Севостьянович, лет двадцать на это положил! – с гордостью – но и с печалью в голосе – произнесла она. – Начал еще до того, как пришел к нам работать – он ведь Строгановское училище окончил. А потом и деток стал к этому занятию приобщать – они стали не хуже него разные штуковины вырезывать!