Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Эпилог. СВАДЕБНЫЙ ПОДАРОК

23 октября (4 ноября) 1872 года. Понедельник

День Казанской иконы Божией Матери

1

«Кто на Казанскую женится, тот всю жизнь счастлив будет». Иванушка про это поверье знал, однако свадьбу предпочёл бы сыграть, не дожидаясь «осенней Казанской»: на Покров, как они с Зиной планировали изначально. Вот только – не уложились они к этому сроку со всеми приготовлениями и делами, которые оказались потребны.

Во-первых, Митрофан Кузьмич твёрдо решил: все деловые предприятия Алтыновых он передаст в полное ведение Ивана, не дожидаясь, когда тому исполнится двадцать один год. Имелись у купца первой гильдии основания так поступить. Так что дни напролёт Митрофан Алтынов проводил в своём кабинете, запершись там с сыном Иваном и с нотариусом Мальцевым. Вводил Иванушку в курс предстоящих ему забот и попутно оформлял с Николаем Степановичем Мальцевым все необходимые бумаги. А ближе к ночи купец первой гильдии всякий раз садился в седло и верхом ехал в охотничий дом посреди Духова леса, где его поджидала жена Татьяна – вернувшаяся к мужу маменька Ивана. Тот, конечно же, был доволен, что родители его решили воссоединиться, вот только – повод проводить ночи в глухом лесу у них имелся очень уж неприятный.

И тут возникало «во-вторых»: до зимы следовало худо-бедно обустроить лесную дорогу, что вела к охотничьему дому. Иначе ни на каких санях туда было бы не проехать. И супруги Алтыновы оказались бы отрезаны от мира до наступления весны.

Но одним только этим не ограничивались планы Митрофана Кузьмича, касавшиеся нового места его пребывания. По его поручению Иван выкупил у князей Гагариных земли, на которых располагались руины Старого села. Потомки князя Михайлы Дмитриевича отдали их за бесценок – были счастливы от них избавиться. И Алтыновы тут же организовали работы по восстановлению храма на Казанском погосте. Развалины же крестьянских домов и княжьего терема в Старом селе снесли, однако оставили сторожевую башню – лишь засыпали в ней подпол землёй, перемешанной с щебнем, и настелили новые полы. Но, конечно, сперва убрали из подпола останки злосчастного учителя Сусликова – Пифагоровых штанов, – и страшные колья.

Потрудились работники, нанятые Алтыновыми, и над колодцем, что имелся у опушки леса. Деревянную фигуру ангела, вросшую в землю, с немалыми усилиями извлекли. А потом закопали её на Духовском погосте; лишь Иван и его отец знали, где именно. После чего завалили землёй и колодец, в своё время и погубивший, и породивший столько волков.

К слову сказать, о самих волках – тех самых – слухи по Живогорску долго курсировали. Кто-то говорил, что видел стаю волкулаков на окраине города, неподалёку от Духовского погоста. Кто-то божился, что встретился нос к носу с волкулаком аж на Миллионной улице. Кому-то не давали спать по ночам отчаянные и заунывные волчьи песни за окном.

Однако Иван Алтынов знал доподлинно: ни одного подтверждённого случая нападения оборотней на людей в уезде не случалось с самого дня осеннего равноденствия. Место исправника Огурцова, подавшего в отставку, занял новый начальник уездной полиции. И он оказался хорошим знакомым Петра Филипповича Эзопова, который воротился из-за границы вместе со своей супругой Софьей тогда же, когда и Митрофан Кузьмич. И знакомец Петра Эзопова заверял: ни одного погрызенного в Живогорске не видали с того самого дня, как инженер Свиридов облетел город во второй раз на своём ярко-красном шарльере.

Однако всё указывало: о случившейся истории горожане будут судачить до морковкина заговенья. Что, возможно, было бы не так уж и плохо: кто предупреждён – тот вооружён. Бдительность излишней не бывает. Да вот беда: рассказы о произошедшем в Живогорске начали расползаться по всей губернии. И даже из Москвы наезжали уже газетчики, желавшие накропать статейки о страшных и небывалых событиях в уездном городе. А один из таких взял интервью у бывшего гостиничного посыльного Демидки, правая рука у которого теперь плохо действовала, а говорить он мог исключительно о волках-оборотнях. Вот уж это была находка так находка для борзописца, который тут же опубликовал откровения злополучного подростка в каком-то бульварном листке!

Так что алтыновское семейство вместе с Ильёй Свистуновым выработало линию противодействия этой вакханалии. В течение трёх недель кряду Илья готовил для «Живогорского вестника» публикации, в которых настойчиво проводилась идея: всё, что представлялось жителям уезда ранней осенью 1872 года, явилось следствием массового отравления спорыньей.

Многим было известно: этот паразитирующих на злаках грибок, по-латыни именуемый Claviceps, обычно поражает рожь. И те, кто употребляет в пищу хлеб из зараженного зерна, почти наверняка схлопочет расстройство психики. Вот под воздействием ядовитого хлеба горожане и стали вести себя так, будто и вправду становились диким зверьем: кусали друзей и соседей, бегали на четвереньках, выли. А кого-то из-за помрачения рассудка и загрызли насмерть. Но теперь источник пораженного спорыньей зерна выявлен, всё оно сожжено, и более жителям Живогорска опасаться нечего.

И доктор Парнасов, в чьей компетентности никто не усомнился бы, написал для газеты статью, в коей всё подтверждал – с использованием самых заумных научных терминов. Павел Антонович сказал Ивану: чем непонятнее для обывателей будут объяснения, тем скорее они им поверят.

Так оно и вышло – эскулап не ошибся! День ото дня брожение умов убывало, и горожане уже чуть ли не на смех поднимали тех, кто пытался говорить о поветрии оборотничества как о вещи, реально имевшей место. А если кто-то утверждал, что видел волкулаков собственными глазами, его со смехом спрашивали: у какого булочника он обычно покупает хлеб?

Как могло грезиться всем горожанам одно и то же, пусть даже и под воздействием пресловутого «клавицепса» – этим вопросом никто задаваться не пожелал. Иначе, пожалуй что, в живогорских сумасшедших палатах очень скоро не осталось бы свободных мест.

А что было бы, узнай горожане, в каком состоянии Митрофан Кузьмич Алтынов вернулся из заграничного вояжа! Ведь батюшка Ивана не от хорошей жизни решил заделаться ночным отшельником.

2

Иванушка ощущал что-то вроде успокоения, зная, что старинный обычай воспрещает родителям жениха и невесты присутствовать в церкви во время венчания. И дело тут было даже не в Аглае Сергеевне Тихомировой, чью кислую физиономию ни он сам, ни Зина отнюдь не жаждали видеть во время своей свадьбы. Да и Зинин папенька на церемонии должен был появиться всенепременно – ведь именно он согласился обвенчать их в Казанской церкви, всего несколько дней назад освященной заново после ремонта и ещё не получившей собственного священника. Нет, загвоздка состояла в родителях самого Ивана Алтынова. Точнее, в одном из родителей: в его отце!

Когда супруги Эзоповы вернулись из Италии, Иван – с ведома и полного согласия Митрофана Кузьмича – перевёл Петру Филипповичу на его банковский счёт пятьдесят тысяч рублей. От оговоренных ста тысяч супруг Софьи Кузьминичны сам отказался. Ибо знал: выдвинутое Иваном условие не было исполнено безупречно. Да, большую часть суток Митрофан Кузьмич Алтынов пребывал в состоянии абсолютно человеческом. Но – имелся один нюанс. Ежедневно, с полуночи до восхода солнца, он должен был отмокать в бочке с водой, набранной из чудодейственного родника на склоне Везувия. Если же купец первой гильдии этого не делал… Иванушка со слов тетенька Софьи Кузьминичны знал об одном таком случае. По дороге домой, на постоялом дворе в Швейцарии, Митрофан Кузьмич уснул вне бочки, а его спутники это проморгали. Лишь по счастливому стечению обстоятельств та «безводная» ночь привела всего только к гибели трёх собак и полутора десятков кур.

И вот – удивительное дело: Татьяну Дмитриевну Алтынову, которой её супруг обо всем рассказал напрямик, сей факт не только не напугал, но словно бы даже и обрадовал.

– Я стану за тобой безотлучно присматривать, – заявила она. – И еженощно стану следить, чтобы ты в эту бочку погружался. Ну, а чтобы никто и случайно не пострадал от твоей руки, ночевать мы будем в отъединении от всех: в лесном охотничьем доме.

Иван, который при том разговоре присутствовал, подумал тогда не без содрогания: ежели что, сама его маменька может пострадать. И отнюдь не от руки своего супруга, а от его зубов. Да и сам его батюшка осторожно намекнул о том своей Танюше. Однако Татьяна Дмитриевна оказалась непоколебима: она твёрдо решила восстановить отношения с мужем, так что не смалодушничает и не сбежит, какие бы опасности ей не угрожали.

Трудно было сказать, что обусловило такое её решение. Возродившаяся любовь к супругу? Чувство вины? Желание искупить грехи? Да какая разница! Его родители снова были вместе, и после венчания готовились встречать их с Зиной в банкетном зале алтыновского доходного дома, где столы накрывались на сто двадцать персон. Так стоило ли забивать себе голову подоплёкой маменькиных поступков? Но – кто знает, что произошло бы, если бы Митрофан Кузьмич попробовал прийти в церковь во время совершения таинства бракосочетания? Да ещё – в престольный праздник возрожденного храма. Не зачлось бы это как богохульство купцу первой гильдии?

Между прочим, и Агриппина Федотова заявила, что на венчании внучки не появится. Будет вместе со всеми дожидаться приезда молодых в ресторане доходного дома Алтыновых, который снова принимал постояльцев. Иванушка мог бы решить, что она по-прежнему опасается его деда Кузьмы Петровича, чьё тело так и не нашли на пожарище. Да и почему бы купцу-колдуну было не выйти невредимым из огня, если, к примеру, Андрей Левшин – всего лишь полицейский дознаватель – сумел спастись из горящего флигеля в усадьбе «Медвежий Ручей»?

Но, во-первых, тело Кузьмы Петровича могли не обнаружить потому, что оно обратилось в такой же прах, каким стал скелет ведьмы Елены Гордеевой. Дед Иванушки по законам естества давно уже должен был сделаться подобным прахом. А, во-вторых, купеческий сын совершенно не ощущал присутствия деда у себя в голове: тот ни разу не пробовал с ним связаться. Равно как и не пытался свести старые счёты с Зининой баушкой. Иван, возможно, предположил бы: Кузьма Петрович раскаялся в том, что сотворил во имя мести со своим законным сыном Митрофаном и с внебрачным сыном Валерьяном. А ведь последний – à propos[25]25
  Между прочим (фр.).


[Закрыть] – тоже мог подарить ему наследников по колдовском линии, буде когда-нибудь обзаведётся потомством! Так что теперь купец-колдун просто прячется где-то, стыдясь содеянного. Но способен ли был его дед ощущать хоть что-то похожее на стыд или угрызения совести? Этого Иванушка не знал. И, говоря откровенно, совсем не стремился узнавать.

В день свадьбы иные мысли и чувства занимали его. Стоял пасмурный осенний день, из дымно-серых туч сыпалась на землю мелкая всепроникающая морось, но Ивану Алтынову погода представлялась прекрасной. По телу его то и дело пробегали мурашки, но не от холода, а от полноты ощущения им самого себя. И сам себе купеческий сын казался огромным и лёгким, как воздушный шар инженера Свиридова – тоже, разумеется, приглашённого на свадьбу. Сердце Иванушки стучало так сильно, что изнутри было немножко больно рёбрам. И совсем не про деда он думал, забираясь в крытый экипаж, где уже сидели доктор Парнасов и старший приказчик Сивцов, оба – в чёрных фраках, при белоснежных манишках. Думал купеческий сын, разумеется, о Зине. Знал, что она отправится в храм лишь тогда, когда ей сообщат: жених туда уже прибыл. И он страшился, что заставит её ждать. Да ещё и опасался, что она совсем на венчание не приедет: её маменька подстроит какую-нибудь очередную каверзу. Так что, пребывая в нетерпении, Иванушка крикнул Алексею, сидевшему на козлах:

– Трогай!

Купеческий сын вообще отправился бы в обновленный Казанский храм верхом, на Басурмане – тот быстрее птицы долетел бы. Да знал: жениху ехать на свадьбу в седле невместно.

И тут в дверь экипажа, которую Иван уже вознамерился захлопнуть, вдруг заскочил ещё один пассажир.

– Да он, видать, вашим дружкой быть желает, Иван Митрофанович! – рассмеялся Лукьян Андреевич Сивцов и ласково погладил круглую башку Эрика Рыжего, который отчего-то выглядел встрепанным и взволнованным, а глаза его в полумраке кареты сияли, словно огни святого Эльма на мачтах старинных фрегатов.

Котофей моментально запрыгнул на колени к Ивану, явно не переживая, что у того на фрачных брюках может остаться рыжая кошачья шерсть. А тем временем алтыновский экипаж, в котором по случаю холодов топилась маленькая печка, уже покатил к распахнутым на Губернскую улицу воротам. Да и всё одно: высаживать своего кота купеческий сын отнюдь не собирался. Эрик ходил теперь у отца Александра в любимчиках, так что можно было не сомневаться: священник разрешит Рыжему посидеть или подремать где-нибудь за киотом, пока будет идти церемония.

Иванушка протянул руку, намереваясь почесать Эрику за ушами и под подбородком – как он любил. Но тут рыжий зверь ткнулся мордой в ладонь хозяина, и тот понял: котофей сжимает в пасти какой-то небольшой предмет. Осторожно Иван потянул эту вещицу на себя, Эрик разжал зубы, и в руках у купеческого сына оказалось украшение, при виде которого доктор Парнасов охнул: наверняка помнил сей артефакт.

То бы золотой перстень с искусно выложенным филигранью узором: гербом князей Гагариных. А в голове у себя Иванушка услышал хорошо знакомый ему голос: «Это тебе, Ванятка, свадебный подарок!»

«Дедуля, ты всё-таки уцелел, чтоб тебя черти взяли!..» – подумал купеческий сын; а потом – он и сам не понял, как это вышло – его губы растянула широкая улыбка.

Дополнительные материалы

Карта окраины Живогорска с форзаца романа Купеческий сын и живые мертвецы издательство ЭКСМО.

Алла Белолипецкая
Орден Сталина

Эпиграф

Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, – эти силы: чудо, тайна и авторитет.

Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы»

Пролог

28 января 1919 года. Петроград

Перед кронверком Петропавловской крепости, почти на том самом месте, где в 1826 году повесили пятерых декабристов, стоял мужчина: лет шестидесяти на вид, осанистый и крепкий, но с сильной проседью в бороде и усах. На нем был военный мундир царского образца со споротыми знаками различия, на голове – фуражка с выдранной кокардой. Мужчина глядел куда‑то вверх – в мутноватое, несолнечное зимнее небо; на руках у него беспокойно шевелился, озираясь по сторонам, белый персидский кот в красном кожаном ошейнике.

Лицом к человеку в царском мундире стояли трое – в форме ВЧК.

Два чекиста – мужчины лет по тридцать с небольшим, – находились шагах в десяти от арестанта и вполголоса переговаривались.

– Этот – последний из их Ярополка, – говорил один из них. – Надо, чтобы с ним всё прошло без сучка, без задоринки…

– Всё пройдет как надо, Григорий Ильич, – заверял его другой; он держал наготове бумагу с отпечатанным на ней машинописным текстом. – Нет оснований для беспокойства.

Третий чекист – краснолицый парень лет двадцати, с винтовкой, поставленной прикладом на сапог, – молча томился в ожидании, стоя от узника на расстоянии вытянутой руки. В горсти он держал пережаренные подсолнечные семечки, от которых пахло сладко и масляно; к его шинели, перетянутой ремнем, в нескольких местах пристала подсолнечная шелуха.

Наконец, запыхавшись, к ним подбежал последний участник действа: комендант крепости. Мужчина, державший лист бумаги, зло глянул на опоздавшего, но комендант пребывал в таком смятении, что даже не заметил этого.

– Григорий Ильич, на два слова!.. – обратился он к тому, кто явно заправлял этой церемонией, и чекист соблаговолил отойти с ним чуть в сторонку.

Комендант слегка приподнялся на цыпочки – Григорий Ильич был высок ростом – и прошептал сотруднику ВЧК в самое ухо:

– Только что доставили письмо! Горький просил Ленина за него. – Кивок в сторону человека с персидским котом на руках. – И Ленин распорядился: помиловать выдающегося историка. Вы представляете?!

– И когда это письмо пришло? – поинтересовался чекист.

– Только что, десять минут назад!

– Вы ошибаетесь. – Григорий Ильич мягко взял коменданта за плечо, склонился к самому его лицу. – Письмо придет через десять минут. – А затем крикнул: – Зачитывайте, Глеб Иванович!

Чекист, стоявший с заготовленным листком, привычно откашлялся и начал читать:

– Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… – он выдержал паузу, посмотрел на арестанта, – гражданин Романов Николай Михайлович в порядке красного террора приговаривается…

Тот, кого назвали гражданином: внук императора Николая Первого, бывший великий князь, бывший генерал от инфантерии, бывший директор Русского музея, бывший председатель Русского географического общества и автор множества исторических трудов – казалось, не слушал и не слышал произносимых слов. Он поглаживал кота, у которого шерсть на загривке поднялась дыбом, и как‑то очень уж пристально глядел на парня с трехлинейкой и семечками. А затем, когда зачитываемый приговор подошел к завершающим словам: Председатель Чрезвычайной комиссии Союза коммун Северной области Глеб Бокий, вдруг спросил:

– Как ваше имя?

Парень изумленно сморгнул и даже забыл сплюнуть подсолнечную шелуху, которая повисла у него на нижней губе.

– Молчать, гнида! – произнес он, но как‑то неуверенно. – Твое какое дело, как меня звать? Мы таких, как ты, давили и будем…

Договорить он не успел, приговоренный к смерти узник перебил его:

– Позвольте узнать, когда именно вы впервые поняли, что таких гнид, как я, надо давить? Вы помните, при каких обстоятельствах вас посетило это озарение?

Молодой чекист уронил семечки в снег и поднял винтовку, целя примкнутым штыком в грудь великого князя. Неизвестно, чем бы всё закончилось, однако человек, зачитывавший приговор – сам Глеб Бокий, собственной персоной, – прикрикнул на исполнителя:

– Стебельков, соблюдай процедуру! – И обратился узнику: – Гражданин Романов, вам предоставляется последнее слово. Хотите что‑нибудь сказать?

– Небось он сейчас начнет ныть: его, дескать, приговорили ни за что ни про что, – пробурчал тот, кого назвали Стебельковым.

Но внук Николая Первого его ожиданий не оправдал.

– Да нет, – Николай Михайлович усмехнулся, – меня‑то как раз – за дело. Я и впрямь заслужил, чтобы меня расстреляли. Так когда вам пришло в голову… – снова обратился он к парню.

У того перекосилось лицо, и на долю секунды он перевел взгляд на Бокия и двух других, стоявших чуть в стороне – словно желая спросить: «Не пора ли?..»

Великий князь, казалось, только этого и ждал. Он выпустил из рук кота – почти отбросил его от себя, и перепуганный зверь, коротко мяукнув, опрометью помчался прочь.

– Григорий Ильич, глядите‑ка!.. – воскликнул комендант крепости, указывая на перса рукой в толстой перчатке.

Но чекист и сам уже всё увидел. Выхватив из кобуры маузер, негодяй начал палить в удиравшего очертя голову кота. Первый выстрел только взметнул снег под его лапами, второй – слегка задел ему бок, отчего белая шерсть окрасилась пунцовым. Однако кот не замедлил бега: летел, вытягиваясь над землей почти в прямую линию.

Он почти уже обогнул кронверк, почти спасся, когда третья пуля угодила ему в позвоночник. Кота подбросило в воздух, и он издал пронзительный вопль. Николай Михайлович стал поворачиваться, пытаясь увидеть своего любимца, но тут Бокий крикнул Стебелькову:

– Что стоишь? Пли!..

И тот выстрелил великому князю точно в сердце. Узник мгновенно рухнул на снег, а Стебельков, подойдя к нему вплотную, два раза подряд вонзил штык ему в грудь. При первом ударе тело Николая Михайловича судорожно дернулось, при втором – осталось лежать неподвижно. Однако молодой исполнитель хорошо знал инструкцию. Передернув затвор, он сделал еще один выстрел – в голову узника, а затем отошел на свое прежнее место и принялся выбирать из снега рассыпавшиеся семечки.

Четвертью часа позже Глеб Бокий и его спутник, к которому председатель ЧК Северной области обращался исключительно по имени‑отчеству, вдвоем покидали крепость. Стебелькову предстояло задержаться: проверить, чтобы тело гражданина Романова похоронили, как положено – в безымянной общей могиле.

Странное дело: бесследно пропал подстреленный кот. По всей видимости, раненый зверь уполз куда‑то, забился в какую‑нибудь щель, чтобы умереть в одиночестве, следуя священному обычаю всех кошек. Но о нем никто уже и не вспоминал.

– Наконец‑то Ярополк наш! – воскликнул Семенов, обращаясь к Бокию.

Эти двое познакомились более семи лет тому назад: в мае 1911 года, как раз в тот день, когда произошла авиакатастрофа, описанная впоследствии Александром Блоком в стихотворении «Авиатор»: под Петербургом, на Комендантском аэродроме, разбился летчик Смит. С тех пор общались они нечасто, но и этого общения было вполне достаточно, чтобы Глеб Иванович сумел составить представление о своем знакомце.

«Да, конечно, «Ярополк» теперь ваш, – подумал Бокий, – Иосифа Сталина и твой…» Но вслух сказал другое:

– Кстати, вы просили меня подыскать надежного человечка: без специфических способностей, но пригодного для черновой работы. Так вот, по‑моему, Иван Стебельков – самая подходящая кандидатура для нашего проекта.