Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

18 июля 1939 года. Вторник

1

Абашидзе уселся, держа спину всё так же прямо. Миша Кедров притулился к столу сбоку и положил перед собой блокнот. А вот сам Николай отодвинул свой стул от стола – сел от него метрах в полутора. И принялся разглядывать грузина.

Ничего особенного он в Отаре Абашидзе не наблюдал. Не замечал ничего такого, что могло бы способствовать его ускоренному забыванию всеми знакомцами – мнимой размытости облика, к примеру. Дар Абашидзе – способность отводить глаза – не был в действительности такой уж редкостью. Знахари исстари пользовались подобными приемчиками, чтобы упростить психологическое воздействие на объект. Но тут, похоже, имело место забывание самопроизвольное: воспоминания об Отаре Абашидзе начинали блекнуть, едва он выходил из поля зрения человека.

«Интересно, – подумал Николай, – а мы с Мишкой тоже его забудем?»

И он обратился к другу – официально и сухо:

– Товарищ Кедров, я прошу вас дословно протоколировать всё, о чем мы с товарищем Абашидзе будем говорить.

Михаил коротко кивнул и нацелил на страницу блокнота карандаш.

– Вот мой первый вопрос, – проговорил Николай. – Какое вы получили образование, Отар Тимурович?

– А какое это имеет отношение к делу? – удивился грузин, однако тут же спохватился: – Извините, я знаю, что должен ответить. Вплоть до 1922 года я обучался на дому, а потом экстерном сдал экзамен на аттестат зрелости. Никакого иного образования у меня нет.

– То есть, в тринадцать лет вы получили аттестат и не стали учиться дальше?

– Не имел такой возможности. Вы же, вероятно, догадываетесь о моем… скажем так: сложном социальном статусе.

Скрябин хмыкнул, но потом утвердительно кивнул.

– А о свойствах жидкого азота вы знаете что-нибудь? –спросил он.

– Не знаю ничего. Мой учитель не придавал химии особого значения. У меня и в аттестате выведено по ней «удовлетворительно».

Николай, впрочем, и сам не знал: открыли уже в 1922 году свойства жидкого азота или еще нет? И задал следующий вопрос:

– А что вам известно о формальной причине прекращения расследования по белорусскому делу?

– Ничего не известно. Товарищ Назарьев забыл поставить меня об этом в известность. И я не удивлюсь, если он вообще обо мне позабыл.

– Ну, а ваше личное мнение: имелись основания то дело закрывать? Вы ведь наверняка хотели мне что-то сообщить, когда шли сюда.

– У меня есть, что вам сообщить, – подтвердил Абашидзе. – Однако к белорусскому делу это, пожалуй, имеет лишь косвенное отношение.

– Будьте любезны, поясните.

– Видите ли, – сказал грузин, – инженер Хомяков, который проживал с вами в одном доме, был не первой, а второй замороженной жертвой здесь, в Москве.

Абашидзе выдержал паузу – ждал, вероятно, каких-то вопросов от Скрябина. Но тот лишь неотрывно глядел на него – ничего не говорил. И грузин продолжал – с едва заметным разочарованием в голосе:

– Первым замерз в ночь с 27 на 28 июня заведующий одного из крупных московских гастрономов: Уваров Константин Александрович, 1885 года рождения, беспартийный. Ночью он не пришел домой, а утром его тело, вмерзшее в глыбу льда, нашли прямо в подвале гастронома.

– И милиция, – сказал Николай, – пришла к заключению: завмаг ухитрился замерзнуть в холодильнике собственного магазина.

– Так вы уже всё знаете!.. – с еще большим разочарованием протянул Абашидзе.

– Я понятия не имел об этом инциденте, – сказал Скрябин. – И ваши сведения чрезвычайно важны – особенно с учетом того, какова фамилия жертвы.

Грузин воззрился на Николая с недоверием и непониманием – не мог решить, говорит ли тот на полном серьезе или просто хочет посмеяться над ним? Потом спросил:

– Как же вы тогда узнали о заключении следствия? Ведь это же надо было придумать такую нелепицу: указать, что Уваров захлопнулся в холодильнике в результате несчастного случая, а потом был извлечен оттуда неизвестным лицом, которое и вызвало милицию!

– А сами-то вы, Отар Тимурович, как узнали об Уварове? – спросил Николай. – Раз уж в деле не нашли состава преступления, к экспертам «Ярополка» оно никак не могло попасть.

Абашидзе опустил взгляд.

– Я узнал обо всем от жены. Ну, то есть – от моей бывшей жены Веры. Её подруга работает в том гастрономе продавщицей.

У Скрябина так и чесался язык спросить: «А жена-то ваша не забывает вас, когда вы выходите из дому?» Но это было бы грубо и неуместно – особенно с учетом того, что отношения Абашидзе с женой явно разладились. Возможно – как раз из-за того, что ответ на незаданный вопрос Николая был бы: «Да».

2

Через четыре часа после встречи в архиве Николай Скрябин помнил Отара Абашидзе по-прежнему ясно. И, пожалуй, только это и можно было отнести к более или менее сносным итогам всего дня. Миша Кедров спросил сегодня Николая, когда они покидали здание НКВД, кого он считает главным подозреваемым. И тот лишь пожал плечами. Хотя один-то подозреваемый у него, конечно, имелся – однако не из числа тех, кого можно вызвать на допрос или поместить в камеру предварительного заключения.

И вот теперь, в половине девятого вечера, Скрябин собирался обсудить дело о замораживании с Ларой Рязанцевой. Как они и договаривались, она пришла к нему на квартиру. И принесла с собой черную кожаную папку с содержимым, а заодно и целую кипу собственных записей. Девушка расположилась за столом в той комнате Скрябина, которая была наполовину гостиной, наполовину библиотекой, а на коленях у неё по-хозяйски устроился Вальмон. Лара гладила его и почесывала ему за ушами, так что комната оглашалась такими звуками, будто в ней урчал мотор крохотного трактора.

– Картина, по-моему, ясная, – говорила девушка. – В Белоруссии еще с прошлого века фиксировали трагические происшествия, связанные с необъяснимым замерзанием людей – обращением их в лед. И на карте, которую ты мне передал, снежинки обозначают как раз те места, где такое происходило. А там, где нарисованы кружочки, люди видели в воздухе блуждающее зеркальце.

– Это не зеркальце, это детский мячик.

– Да, конечно же! Судя по тому, что показал этот ваш Назарьев, у Ганны был ребенок – почти наверняка внебрачный. И кто-то – скорее всего, отец мальчика, – ребенка у неё отобрал. А потом еще и оставил её замерзать в поле – с мячиком её сына в руке. Бедная Ганна! Жалко, что ты не принес этот мячик сюда! Я хотела бы на него посмотреть.

«Еще не хватало – и тебе с ним соприкоснуться!» – подумал Николай, вспомнив беготню и топот над своим кабинетом. А Лара продолжала:

– Вероятно, и замороженные видели Ганнин мячик перед смертью в его фантомной версии. Но рассказать об этом уже не могли. А замораживал их всех, надо полагать, мстительный дух Ганны Василевской.

– Дух изгнанья… – пробормотал Николай.

– Да, пожалуй что – дух изгнанья, печальный демон, как у Лермонтова, – согласилась Лара. – Только мне непонятно: каким образом кому-то удалось его изгнать из окрестностей Минска? Ведь призраки обычно теснейшим образом связаны с конкретным ареалом обитания!

– Этот кто-то, – сказал Николай, – один из сотрудников «Ярополка», которые ездили в Белоруссию расследовать гибель Семена Соловцова. А в «Ярополке», как тебе известно, имеются разные специалисты.

– Да, мне это известно, – сказала Лара. – Но, если призрака притащил в Москву кто-то из твоих коллег, то почему этот «дух изгнанья» совершил первое убийство лишь через месяц после возвращения следственной группы из Белоруссии? А потом возникла пауза почти в три недели, после которой случились три убийства подряд. У призрака возникла заминка с поиском жертв?

– Заминка наверняка возникла, но у самого ли призрака?

А мысленно Скрябин прибавил: «Да и Евграфа Иевлева убил вовсе не призрак».

– Думаешь, кто-то подбирал для него жертв? – Лара даже перестала гладить Вальмона, и персидский котяра тут же требовательно боднул её лбом в ладонь.

– Уверен, что да, – сказал Николай.

3

Пока Лара и Николай обсуждали modus operandi призрака Ганны Василевской, замерзшей невесты ямщика Соловцова, кое-что снова происходило на Казанском вокзале. Там – правда, не на том перроне, где зарезали несчастного Евграфа Галактионовича, а на соседнем, – появилась обремененная багажом парочка. Мужчину Скрябин тотчас узнал бы – то был Святослав Сергеевич Данилов. А слева от него – с чемоданом в руке – вышагивали очень красивая блондинка лет двадцати семи или двадцати восьми. Её Николай никогда не встречал и даже на фотоснимках не видел.

Чемодан, который несла женщина, вряд ли был таким уж тяжелым: она не проявляла никаких признаков того, что ей трудно нести его. И не просила своего спутника забрать у неё ношу. Да и вряд ли он смог бы помочь ей. То, что он тащил в руках, было не чемоданом, а больше походило на несуразно огромный портплед, который Данилов почти что волочил по перрону. А когда они встали среди других пассажиров, ожидавших прибытия поезда «Москва-Новороссийск», Святослав Сергеевич опустил свой багаж наземь с видимым облегчением. И при этом раздался отчетливый звук удара – звонкого, металлического.

Данилов и его спутница с тревогой огляделись по сторонам. Однако люди вокруг: галдящие, беспокойные, потеющие – не обратили на их багаж никакого внимания. А если бы и обратили – что с того? Если кому-то пришла фантазия отвезти к Черному морю несколько килограммов, скажем, железного лома, то никому не было до этого дела.

4

Лара снова принялась гладить Вальмона, и тот подставил ей теперь свой округлый мягкий живот. А Николай проговорил – почти без иронии:

– Что же, вот завершится это расследование, и ты сможешь написать научную работу о возможности управления фантомными сущностями.

– Написать!.. – Лара при его словах даже хлопнула себя по лбу, а потом выхватила из кожаной папки, что лежала перед ней на столе, листки старых писем и потрясла ими в воздухе. – Я же забыла о главном! Ты ведь прочел переписку этих двоих?

Вальмон спрыгнул с Лариных коленей, коротко возмущенно мяукнул и, чуть отбежав, вскочил на подлокотник своего любимого дивана – бежевого в темно-красную полоску.

– Переписку Платона Александровича и Стефании Болеславовны? Ну да! – Скрябин решил, что понял причину охватившего Лару волнения. – Теперь, я думаю, мы можем их обоих идентифицировать – благодаря тебе и Федору Вкликанову. Это господин Хомяков, председатель Минской судебной палаты, и Стефания Василевская – сестра Ганны. Младшая, по-видимому.

– Сестра Ганны? Тогда тем более всё становится ясно!

– Ну, хорошо хоть кому-то что-то ясно. – Николай усмехнулся. – Мне вот, например, в этом деле не ясно ничего.

– Да потому тебе неясно, что из этой головоломки изъяты важнейшие фрагменты! Вот у тебя ничего и не складывается. Письма тут – не все!

– Что значит… – начал было спрашивать Николай, но не договорил.

Словно бы воочию он увидел картину, которую описал ему управдом: инженер стоит посреди лестницы и что-то судорожно ищет в своей папке.

– Ну, конечно! – Скрябин вскочил с места, выхватил у Лары письма и начал их перебирать. – Вот здесь Стефания пишет: Тот способ, который мы с вами обсуждали, вряд ли приемлем… И дальше уже Платон Александрович отвечает ей: Иного способа я не вижу. А о самом способе в их переписке нет ни слова!

5

Когда Николай пошел провожать Лару домой, время уже перевалило за одиннадцать вечера. Москва затихала, её обволакивало сном, и на Моховой улице они оказались чуть ли не единственными прохожими. Скрябин хотел было сегодня предложить Ларе остаться ночевать у него. Даже заготовил фразу, что постелет ей на диване – том самом: бежевом с красными полосками. Однако с болезненной ясностью Николай осознавал, насколько глупо и неправильно это прозвучит. «Фальшивая театральщина, – думал он, – вот что такое это будет». А ломать комедию с этой девушкой он категорически не желал.

И вот теперь она шла рядом с ним, держа его под руку и неся в другой руке черную кожаную папку. Лара захотела снова взять её домой – еще раз исследовать её содержимое. Они даже не разговаривали ни о чем. Казалось, все темы для их разговоров закончились еще в квартире Скрябина – они до хрипоты обсуждали, где искать недостающее письмо. Или, может быть – письма. И сейчас только их шаги отдавались эхом от стен почти не освещенных домов, да шуршали по асфальту шины очень редких автомобилей, проезжавших мимо. Впрочем, темно на Моховой не было: горели фонари. Однако сумрак очень уж резко контрастировал с ярким освещением в квартире Николая и в подъезде его дома. Так что поначалу, идя по улице, они оба ощущали нечто вроде легкой подслеповатости.

Возможно, потому они и не сразу заметили это.

Они прошли уже половину пути от Дома Жолтовского до Моховой, 10, где жила Лара: миновали здание Московского университета, на углу Моховой и Герцена перешли на другую сторону и двинулись дальше вдоль длиннющего одноэтажного здания Манежа, отданного под гараж для ведомственных машин. На противоположной стороне находилась Библиотека МГУ, и Скрябин, бывавший в ней множество раз в студенческие годы, поглядел на неё. Да так и замер на месте. Лара, не заметившая его остановки, сделала еще полшажка вперед, и в итоге они одновременно развернулись лицом к проезжей части улицы.

Вдоль тротуарного бордюра, примерно в полутора метрах над мостовой, к ним плыл по воздуху сияющий сгусток – бледно-зеленый, как болотная гнилушка. И формой своей он точь-в-точь повторял очертания мячика на веревочке, который лежал сейчас в кабинете Скрябина на Лубянке.

– Так вот что все они видели!.. – прошептала Лара; в голосе её не слышалось испуга – только безграничное изумление.

А блуждающий мячик между тем двигался довольно резво. Не катился: его призрачная веревочка всё время располагалась сверху, – но перемещался с такой скоростью, с какой едет по улице ребенок на велосипеде. И Скрябин решил: сейчас они и вправду увидят ребенка – маленького сына Ганны Василевской, ставшего призраком. Но – не угадал.

– Это она! – закричал Николай.

В один миг он выхватил у Лары черную папку, вытряхнул всё её содержимое прямо на мостовую и принялся копаться в нем, опустившись на одно колено.

Поразительно, но Лариса Рязанцева его действий будто и не заметила. Она во все глаза смотрела на плывущую рядом с мячиком призрачную фигуру. Стройная молодая женщина в длинной юбке, каком-то старинном пальто и без головного убора состояла, казалось, из целого сонма сияющих мелких искр. Её свечение отличалось оттенком от того, которое испускал мячик – имело зеленовато-голубой оттенок. И не было сомнений, что голубизна эта – морозная. Все окна бывшего Манежа прямо на глазах Лары стали обрастать инеем, хотя сияющая фигура плыла не вплотную к зданию .

– Коля!.. – Голос Лары дрогнул; она явно поняла, что означает приближение светящегося призрака. – Нам надо укрыться где-то! Может быть, нас впустят в гараж?

Но Николай даже не поднял на неё глаз: ни на это, на бегство времени уже не оставалось. И он молился только, чтобы не ошибиться в своем предположении – не погубить своей ошибкой и себя, и девушку, которую он любил. Он отбросил в сторону фотографию мужчины в статском мундире, и она заскользила прочь по мостовой. Он схватил пачку писем – но и под ней не обнаружилось искомое. «Артефакт остался у меня дома!» – мелькнула у Скрябина ужаснувшая его мысль. Но – он встряхнул соединенные скрепкой письма, как встряхивают пыльный коврик. И на асфальт выпал картонный веер – немного ломкий от времени, но отнюдь не рассыпающийся в прах.

6

На Ларе было только ситцевое летнее платье, но еще пару минут назад она и не думала мерзнуть: июльский город к вечеру не растерял накопленного за день зноя. Однако теперь вся Ларина кожа вдруг покрылась мурашками – и даже не от страха. Она, конечно же, испугалась – да что там: пришла в ужас при виде призрака. Но похолодела она не от этого: она ощутила самый настоящий мороз.

Ганна Василевская была очень хороша собой – следовало это признать. Так что одержимость ею ямщика из народной песни представлялась вполне объяснимой. Вот только – Лара больше не испытывала ни малейшего сочувствия к замерзшей невесте Артемия Соловцова. Той невесты давно уже не было на свете. А злобная сущность, в которую она обратилась, могла вызвать сочувствия не больше, чем древнеримская фурия – богиня мщения. Разве что крыльев для полного сходства с фурией у Ганны не хватало. Но она и без них летела к ним неотвратимо, как шаровая молния к стальному пруту. Подол её длинной юбки отделяло от земли не менее полуметра, и край этого подола при движении совершенно не колыхался – оставался провисшим, словно паруса в штиль.

– Коля, бежим! – Лара ощутила подступающую панику, повернулась к Николаю – уже негодуя на него: за это его промедление, за то, что старые бумаги были для него важнее, чем она.

Однако Николай Скрябин уже не рылся в бумажном хламе – распрямился, встал в полный рост между Ларой и приближающимся фантомом.

Николай был высок ростом – под метр девяносто. Так что его голова оказалась примерно на одном уровне с плечами подплывавшего к ним призрака. И черные волосы молодого человека тут же покрыл морозный налет, а изо рта у него вылетело при выдохе облачко пара. При этом возникла полная иллюзия, что призрак тоже дышит: воздух вокруг него издавал тяжелое, надрывное посвистывание, какое бывает, если засорится клапан парового котла.

– Ганна, убирайся! – закричал Николай – как если бы и вправду рассчитывал разубедить фантом в необходимости заморозить их обоих.

Лара рассердилась еще больше и собралась уже повторить свой призыв к бегству – хоть и наверняка бесполезный теперь; но призрак будто услыхал слова Скрябина. И на искаженном сияющем лике ледяной женщины промелькнуло подобие изумления.

Николай взметнул руку, в которой сжимал развернутый веер, и сделал три резких взмаха – больше напоминая не человека с опахалом, а сигнальщика с флажками на палубе линкора. И воздух заколыхался – куда сильнее, чем должен был бы из-за небольшого картонного приспособления.

А искры, из которых состояла вся фигура Ганны, отчетливо замерцали, и некоторые из них погасли!

Призрак замер в воздухе, и на лице его удивленно-злобное выражение сменилось внезапным омертвением черт. Красивое лицо молодой женщины словно бы обратилось в посмертную маску. И голубизна сияния, которое испускала её фигура, стала теперь подобием синюшного оттенка кожи человека, умершего от гипотермии.

«Он её затормозил! – поняла Лара – даже не уточнив мысленно, был ли он – это Николай Скрябин, или же веер у него в руках. – Затормозил, но не отогнал…»

Свечение Ганиной фигуры, померкшее ненадолго, снова сделалось ярким. И призрак снова поплыл к двум коченеющим в июльскую ночь людям.

– Ну, давай, соображай! – забормотал Николай; он словно бы впал в подобие транса. – Вникни, в чем тут суть!..

Но раньше, чем Николай Скрябин сумел во что-либо вникнуть, они с Ларой увидели еще кое-что. Или, скорее, кое-кого. По Моховой улице, от Дома Жолтовского, к ним бежало новое нечто. Оно приближалось к призраку со спины, и потому не было замечено им заранее. А звуков при беге оно не производило никаких – поскольку, как и сама Ганна, передвигалось отнюдь не по земле.

Это был огромный пес с острыми ушами, длинной мордой и мохнатым хвостом: немецкая овчарка. Ну, то есть – овчарка в прежней своей ипостаси, а теперь – призрак, как и сама невеста ямщика.

– Дик? – изумленно произнес Николай – явно узнавший собаку.

А пес-фантом подскочил к ним троим и ухватил зубами веревочку на призрачном мячике, который так и висел в воздухе подле Ганны. И понесся дальше: по направлению к улице Коминтерна, бывшей Воздвиженке. Ахнув, Лара поглядела через плечо и успела увидеть, как пес – светившийся желтовато-коричневым светом, в соответствии, должно быть, со своим прижизненным окрасом, – свернул на Коминтерна и побежал в сторону Арбата. Лара не знала, как двигалась Ганна – шевелились ли её ноги при ходьбе: длинная юбка мешала увидеть это. Но вот призрачный пес на бегу совершенно отчетливо перебирал широкими лапами.

А что случилось дальше – Лара не вполне поняла, поскольку смотрела не на призрак Ганны, а в противоположную сторону. Она лишь ощутила, как её окатило волной ледяного воздуха. И увидела, как следом за псом устремилась женщина-призрак – разом забывшая про своих несостоявшихся жертв. И тут же сгусток морозного воздуха подле Лары и Николая словно бы лопнул: июльский зной раздавил его, как давит нога человека круглый гриб-дождевик.

– Что же это было? – Лара повернулась к Скрябину, который опустил руку с веером и провожал взглядом демоническую женщину; его черные волосы обвисли сосульками, и с них ему на лицо и на шею стекала вода.

Но Ларе он ответил сразу же, не раздумывая:

– Её призрачным фетишем завладел призрачный пес. По крайней мере, на какое-то время.

Он поглядел на Лару словно бы смущенно. И она всё поняла без слов: у них двоих имелось в запасе ровно столько времени, сколько призраку Ганны понадобится для возвращения бесценной для него (для неё) вещицы. А после этого…

– А после того, как Ганна его вернет, – проговорил Николай, будто прочитав Ларины мысли, – нас, по-видимому, ждет новая с ней встреча. Так что – нам нужно искать то пропавшее письмо. Но прежде мы изготовим кое-что – когда придем к тебе домой.

И он стал подбирать с асфальта рассыпавшееся содержимое черной кожаной папки.