Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Глава 10. Протокол «Горгона»

Декабрь 1939 года. Июль 1936 года

Москва

1

– Да, товарищ Скрябин, – подхватил слова Лары Самсон Давыденко, – вы уж расскажите нам про этот протокол пресловутый! Я вот в «Ярополке» недавно, и то уже наслушался рассказов о нём!

Скрябин хмыкнул:

– И что же, интересно, о протоколе «Горгона» рассказывают?

– Говорят, что вы усовершенствовали технологию, которую изобрёл в средние века какой-то немец. Имя у него ещё заковыристое: Корнелий Агриппа фон... – Давыденко несколько раз прищелкнул пальцами, безуспешно пытаясь припомнить заковыристое имечко.

– Агриппа фон Неттесхайм? – догадалась Лара. – Или, как нам привычнее: Агриппа Неттесгеймский?

Николаю показалось: при упоминании этого имени в углу кабинета, возле шкафа с артефактами, шевельнулась густая тень, похожая на огромную чёрную собаку. Хотя пять лампочек в люстре горели ярко, и даже по углам никакие тени приходить в движение не могли.

– Точно! – обрадовался Самсон. – Он самый! Это вроде как был средневековый чернокнижник, который прославился искусством обуздывать демонов.

Скрябин усмехнулся:

– Не средневековый – скорее, ренессансный. Он родился в конце пятнадцатого века. И не чернокнижник, больше – учёный: алхимик, натурфилософ. Даже медицина в сферу его интересов входила. Но и оккультист, конечно – это правда. Считается, что именно он стал прототипом доктора Фауста. И насчёт его умения давать укорот демоническим сущностям – тоже в самую точку. Хотя не только его труды меня тогда вдохновляли...

Тень в углу шевельнулась вторично, заставив Скрябина вспомнить одну из легенд об Агриппе: при нём будто бы находился постоянно личный демон, имевший вид чёрного пса, имя которого было – Монсеньор. Вспомнил он и ещё одну крупную собаку – чёрную терьершу по кличке Грета; с ней он свёл знакомство благодаря тому самому капитану госбезопасности, который застукал его возле МХАТа. Однако все эти воспоминания Николай моментально отбросил прочь – сказал, коротко вздохнув:

– Ну, а что касается протокола «Горгона» – согласен: я должен о нём рассказать. А лейтенанта госбезопасности Кедрова я попрошу поправить меня, если я вдруг в чём-то ошибусь. Он ведь непосредственно участвовал в моём эксперименте.

2

Это и вправду был эксперимент: в июле 1936 года Николай Скрябин не испытывал ни малейшей уверенности в том, что протокол, разработанный им, приведет к желаемому результату. И всё же он без колебаний решил: нужно попробовать его применить.

Николаю тогда было, конечно, ещё далеко до тех практических навыков, которые он обрёл тремя годами позже. Но по части теоретических познаний он и в то время уже изрядно поднаторел. И был уверен: в основе древнегреческих мифов лежит не одна только символическая подоплёка. А миф о Персее – герое, обласканном богами, как никто другой, – он помнил очень хорошо. Главное же – у него имелись под рукой труды великого оккультиста Генриха Корнелиуса Агриппы фон Неттесхайма. Того, кто умел не только вызывать демонов, но и отсылать их обратно в преисподнюю.

Ну и, несомненно, на полезные мысли юношу навела встреча с Валентином Сергеевичем Смышляевым на станции метро «Сокольники» – наземный вестибюль которой украшала красная пентаграмма. Хотя будущий шеф «Ярополка» усложнил Николаю жизнь, когда запретил рассказывать кому бы то ни было о связи мхатовских событий с драматургом Булгаковым. Так что Коля не мог рассказать всего даже Мише Кедрову, без помощи которого ему было не обойтись. И его друг ворчал чуть ли не всю дорогу, пока они шли к проезду Художественного театра. Скрябин тащил толстенный фолиант, завязанный в белую льняную скатерть вместе с двумя электрическими фонариками на батарейках, а Кедров нёс ведерко с красной масляной краской и длинную малярную кисть.

Друзья облачились в штатское, хотя и не забыли прихватить с собой «корочки» ГУГБ, выданные им на время практики. Однако их даже не пришлось доставать. Дверь театра, в которую Николай постучал, отпер его знакомец – престарелый (Фирс) Степан Фомич. И даже руками всплеснул, увидев Скрябина:

– Опять вы! В прошлый раз вышли-то вы как?.. Я тогда спохватился – а вас и нет уже нигде! – Старик снова стал обращаться к Николаю на «вы» и, не дожидаясь его ответа, отступил в сторону, пропуская посетителей в фойе; никаких удостоверений он у них спрашивать не стал.

– Я вышел через чёрный ход, – абсолютно правдиво ответил Николай, повернулся и задвинул на двери засов. – Извините, что ничего не сказал вам тогда.

– Ну, да чего уж там! – Старик махнул рукой. – Только вот ведь какая притча, – он понизил голос, хотя кроме них троих в театре наверняка никого больше не было, – после того вашего визита чудеса всякие нехорошие здесь начались!.. То двери сами собой хлопают. То свет перестаёт зажигаться. А то – из репетиционного зала словно бы голоса какие-то доносятся. Я туда заглянул раз и другой – а там пусто!..

Николай почти безмятежно кивнул: это были совершенно пустячные чудеса. В отсутствие своего главного донора – Михаила Булгакова – та сущность, что присвоила его лицо, вряд ли могла устроить что-либо по-настоящему устрашающее. По крайней мере, Скрябин очень рассчитывал на то, что не могла.

– Поэтому-то мы, Степан Фомич, и вернулись, – сказал он старику-вахтеру. – Мы с товарищем Кедровым должны кое-что сделать, чтобы этой необъяснимой чертовщине положить конец. И нам потребуется ваша помощь.

***

Степан Фомич, сам того не ведая, дал им важную подсказку. И Николай с Мишей прошли в репетиционный зал, где и оставили принесенные с собой вещи: книгу, фонарики и краску с кистью. А затем туда же принесли большое зеркало, которое старик разрешил им снять со стены в гардеробе. То самое зеркало, рядом с которым фотограф запечатлел в конце зимы Михаила Афанасьевича Булгакова.

– Только вы уж не разбейте его! – Старик соединил руки в просительном жесте. – Иначе Константин Сергеевич и Владимир Иванович с меня потом голову снимут!

– Мы будем предельно осторожны! – пообещал Николай.

А что ещё он мог сказать? Это Персею богиня Афина подарила от щедрот своих медный щит, отполированный до зеркального блеска, когда её любимчик решил выступить против Горгоны Медузы. Им же с Мишкой приходилось рассчитывать лишь на подручные средства. Вахтер подсказал им также, где в театре можно отыскать высокую стремянку. Её они тоже на время позаимствовали.

– А со старика не снимут голову, если мы оставим здесь свой рисунок? – спросил Миша, уже примерявшийся, как он на стремянку полезет.

Лестницу они установили на сцене, рядом с правой кулисой. А возле левой кулисы водрузили на авансцену гардеробное зеркало, подперев его сзади массивным креслом, что нашлось среди реквизита.

– Ничего старику не будет! – заверил друга Николай. – Это изображение не найдут, можешь мне поверить. Только рисовальщиком придётся сделаться мне, а не тебе.

И они приступили к реализации никем не утвержденного протокола «Горгона». То есть, к выполнению действий, необходимых, по мнению Николая Скрябина, для нейтрализации враждебной демонической сущности, идентифицировать которую не представляется возможным.

– Пункт первый! – сказал Николай и быстро вскарабкался на стремянку, держа в одной руке ведерко с кистью. – Раскрывай книгу на той странице, которую я заложил белым листком. Их там два – тебе нужен более широкий.

Это не был том «Оккультной философии» Агриппы Неттесгеймского – легендарного трактата: библиографического раритета, но всё же не уникального. Книга in-folio в чёрной сафьяновой обложке, которую захватил с собой Николай, перешла к нему по наследству от его бабушки Вероники Александровны: ясновидящей, а по слухам – ещё и ведьмы. Во времена Агриппы не то, что за написание такой книги – за одно лишь её хранение! – легко можно было отправиться на костёр. И господин фон Неттесхайм явно напечатал свой опус тайно, в какой-то подпольной типографии. Во всяком случае, никаких отсылок к году и месту публикации книга не содержала.

Миша раскрыл фолиант и приподнял его, так что Николаю стал виден рисунок с одной из пергаментных страниц: пентаграмма, якобы в точности повторявшую ту, что имелась в знаменитом гримуаре «Ключи Соломона». Впрочем, Скрябин почти не сомневался: здесь хватило бы и самой обычной «звездочки», какие рисуют дети. Но ему требовался трактат Агриппы, чтобы потом нанести на кулису второй знак. «Если дело дойдёт до этого потом...» – мысленно прибавил он.

Рисуя, Коля периодически оглядывался через плечо – проверял, отражается ли изображаемая им пентаграмма в зеркале. Но всё получалось так, как он и задумал. Конечно, если бы у него в запасе имелось несколько попыток, он, возможно, и не полез бы на верхотуру для своих диковинных малярных работ – начертал бы пентаграмму на высоте человеческого роста. Но попытка-то у него наверняка могла быть лишь одна! А в прошлый раз демон, присвоивший облик Михаила Булгакова, не шёл за ним следом по коридору – летел по воздуху, почти под самым потолком.

Но, наконец, с красным знаком было покончено, и Николай сказал:

– А теперь – пункт второй! Гаси свет в зале, но сперва передай мне один фонарик. И другой возьми себе.

Они взяли каждый по фонарику, и Мишка успел даже сделать несколько шагов к выключателю, что находился возле дверей репетиционного зала. Однако на этом реализации пункта второго прервалась внезапно и решительно.

Лампионы под потолком вдруг погасли все разом, без Мишкиного участия. И Николай понял, что имел в виду Фирс, когда упоминал доносившиеся отсюда голоса. Скрябин и сам услышал вдруг то ли шепот, то ли шелест, который стал наползать на него со всех сторон, как валы звуков накатывают на тех, кто играет в симфоническом оркестре. Только эта симфония была какой-то очень уж заунывной, а в её каденциях и вправду слышалось нечто, напоминавшее произносимые слова. Но Коля не знал ни одного языка, которому они могли бы принадлежать.

– Фонарь! – крикнул он Кедрову и сам нажал кнопку своего фонарика.

Вовремя, как выяснилось!

Лицо псевдо-Булгакова метнулось в его сторону по воздуху, шевеля губами. Ясно было: шептало – или шелестело – именно оно!

– Свети на знак! – закричал Николай, ловя лицо инфернальной твари в круг света собственного фонаря.

И Мишка тут же обратил световой конус на красную пентаграмму.

Ну, а дальше всё произошло так быстро, что Скрябин впоследствии так и не смог понять: удалось ли ему реализовать пункт третий протокола «Горгона»? Или это Фортуна решила подыграть им с Мишкой?

Демон увидел пентаграмму, черты его искривились в совершенно человеческой гримасе отвращения, и он сделал разворот на сто восемьдесят градусов – повернувшись к рисунку своим, условно говоря, затылком. И в этот самый момент лик его отразился в зеркале – вместе с красным символом. Николай увидел это с абсолютной ясностью, поскольку, повторяя лучом фонаря все движения чудовища, подсветил и зеркало тоже.

Случившаяся в следующий миг вспышка могла быть, конечно, результатом того, что зеркало пустило в глаза Николаю солнечный (фонарный!) зайчик. Но, когда Скрябин после нескольких секунд ослепления вновь обрёл способность видеть, свет в репетиционном зале горел – будто и не гас вовсе. А монстр исчез – лишь на поверхности зеркала остались мутноватые росчерки, повторявшие очертаниями пентаграмму с правой кулисы.

3

Лара слушала Скрябина, только что рот не раскрыв. Уничтожить демона его собственным отражением, заставить символически обратить в камень самое себя – это и вправду была придумка в духе античного героя Персея, одолевшего Горгону Медузу! «Надеюсь, тот демон и вправду был уничтожен!» – мелькнуло у девушки в голове.

– Ты всё точно изложил, – кивнул Миша, когда Николай закончил свой рассказ. – Только не сказал, что потом я открыл твою книгу на второй закладке, и ты нарисовал рядом с пентаграммой другой символ. Тоже скопировал его со страницы и сказал, что это – знак отведения. Будто бы благодаря ему никто наши художества не увидит. И был прав, судя по всему. Даже вахтер, когда помогал нам выносить из зала зеркало и стремянку, ничего не разглядел. Хоть и вертел головой, осматривал всё – наверняка заподозрил в наших действиях какой-то подвох.

Однако Лару всё же куда больше волновало теперешнее дело – то, из-за которого Николай Скрябин смилостивился: перестал чинить препятствия её вступлению в «Ярополк».

– Возможно, – проговорила она, – тот – шустрик – тоже приносил с собой зеркало. А потом, конечно, забирал его с места преступления.

Николай покачал головой:

– Зеркало должно было быть немаленьким! Скорее уж – он просто прятал его где-то поблизости. Я вчера не заметил, чтобы шустрик тащил какой-нибудь хрупкий предмет.

– А может быть, – вскинулся вдруг Миша Кедров и начал по очереди раскрывать папки со всеми четырьмя делами палача-имитатора, – ему и не нужно было ничего с собой приносить! Убийца мог использовать то, что уже имелось на месте. Зеркальная поверхность может быть любой – это не обязательно стекло с амальгамой. Посмотрите-ка сюда! – И он выложил на стол фотоснимки с четырёх мест преступления.

Николай, Лара и Самсон низко склонились над столешницей – чуть носами в неё не уткнулись.

Первую фотографию сделали в подвале закрытого на ремонт корпуса Морозовской детской больницы. И запечатлели предмет, который находился точнехонько напротив белого знака, нанесенного на стену. Это была старая оконная рама: перекошенная, с испещренными трещинами шестью стёклами. Её наверняка выставили из окна для замены на новую, но почему-то не выбросили. И в стёклах смутно виднелось отражение человека с фотоаппаратом: муровского фотографа.

На следующем снимке, сделанном в Маринкиной башне Коломенского кремля – в бывшей пыточной камере, – отражение фотографа оказалось более отчетливым. Лара сумела различить черты округлого лица молодого мужчины со светлыми усами и такого же цвета чёлкой, видневшейся над объективом. Отражался фотограф в поверхности воды, что наполняла большой чан. Тот, в который окунули – с жерновом, привязанным к шее, – псевдо-Марину-Мнишек.

– И никаких зеркал ему не понадобилось... – прошептала Лариса.

Впрочем, она ошиблась. На следующей фотографии, снятой в квартире псевдо-Каляева, зеркало имелось самое настоящее: круглое, в резной деревянной раме. Висело оно на стене так, что в нем отражались и повешенный имитатором мужчина, и пятиконечный крест, начертанный на стене.

«Ведь я же видела прежде этот символ! – в который раз за сегодня подумала Лара. – Только не могу припомнить, где...»

– Ну, уж вчера-то никаких зеркальных поверхностей на месте преступления точно не было, – мрачно произнес Николай; при виде каждого очередного снимка он всё сильнее хмурился.

Однако не одной Ларисе Рязанцевой суждено было ошибиться! Старший лейтенант госбезопасности Скрябин тоже оказался неправ. Разумеется, никаких зеркал в заснеженном дворе дома на Глебовской улице не имелось. Однако отражающая поверхность удивительным образом нашлась! И Лара подумала: а не залил ли «шустрик» специально этот миниатюрный каток? На фотографии, снятой крупным планом, была запечатлена обледенелая дорожка, что вела от забора с изображенным на нём белым знаком к чудовищному колу. Лара попыталась отвести взгляд от фигуры мужчины, насаженного на этот кол, будто насекомое на булавку энтомолога. Но отвернуться у неё не получилось: шея её внезапно одеревенела, и глазные мышцы отказались подчиняться. Зато она сумела с абсолютной ясностью разглядеть, что в корке льда, покрывавшего тропинку, отразились и пронзенный колом человек (Топинский, его фамилия – Топинский), и белый символ, на который он словно бы смотрел.

– То-то мне тогда показалось, что во дворе чересчур скользко! – Николай искривил губы, явно силясь изобразить усмешку. – Там неподалёку есть хоккейная коробка – может, оттуда шустрик и позаимствовал оборудование для заливки...

Он не договорил: в дверь кабинета, запертую изнутри на ключ, громко постучали.

4

Николай моментально догадался, кто мог прийти: поспешил к двери и отпер её. Как он и ожидал, за ней стоял сотрудник в штатском: нарочный, отправленный Андреем Назарьевым на Лубянку сразу после завершения осмотра дома на Глебовской улице. Он вполголоса сказал Николаю несколько слов, передал ему небольшой свёрток и, так и не переступив порога кабинета, ретировался.

Скрябин не мог винить его за такую поспешность. Знал, какие слухи о нём самом ходят в «Ярополке». Не то, чтобы другие участники проекта его побаивались, нет: они всего лишь предпочитали держаться от него на расстоянии – хоть и были осведомлены, что свои особые способности старший лейтенант госбезопасности держит под контролем. Почти всегда – если только что-нибудь не разозлит его до крайней степени.

А сейчас возможность подобного и впрямь существовала.

Николай снова запер дверь, подошёл к столу, положил на него свёрток и только после этого проговорил:

– Назарьев прислал сообщение, что в доме Озерова ему ничего обнаружить не удалось. Психометрия Андрея Валерьяновича толку там не принесла никакого, как и следовало ожидать.

Миша и Самсон Давыденко оба поморщилась при этих его словах, а вот Ларино лицо внезапно посветлело.

– Озеров! – воскликнула девушка. – Ну, конечно! Вот поэтому-то мне и казалось, что я видела раньше изображение такого вот полуторного креста!.. Мне нужно возвратиться в Ленинку! – Она повернулась к Скрябину и, увидев, что он в насмешливом изумлении вскинул брови, тут же уточнила: – Я хочу сказать: мне нужно отправиться туда ненадолго. Кое-что проверить.

Однако Николай Скрябин покачал головой при этих её словах.

– Нет, – проговорил он, – мы не можем тратить на это время. Твоё присутствие требуется здесь. Скажи, что нужно сделать, и я отправлю в Библиотеку Ленина технического сотрудника «Ярополка».

Впоследствии, когда уже ничего нельзя было исправить, Николай Скрябин вспоминал этот момент не раз. И неизменно приходил к выводу: то, что он не разрешил тогда Ларе самой съездить в Ленинку, стало едва ли не самым серьёзным его просчетом при расследовании дела креста и ключа. Если бы его невеста отправилась туда самолично, чудовищное это дело было бы раскрыто на несколько драгоценных дней раньше.

А тогда Лара, вопреки своему обыкновению, не стала с ним спорить – если уж не везёт, то не везёт во всем! И только сказала:

– Нужно, чтобы этот человек попросил показать ему Общий гербовник дворянских родов Российской империи. Том третий, если я правильно помню. Там должен быть герб рода Озеровых. Да, я понимаю: черкизовский домовладелец не считается дворянином. Однако это ничего не значит. Так вот, пусть ваш сотрудник сфотографирует тот герб и быстро напечатает фотографию. Всем вам нужно будет на неё взглянуть.

– Да, кстати, о фотографиях! – спохватился Николай. – Группа Назарьева доставила фотографический архив из того дома. – Он развернул оберточную бумагу, под которой оказался альбом в потертой кожаной обложке. – И там нашлась подписанная карточка: снимок хозяина, Озерова Никиты Ивановича. Думаю, пора объявлять его в розыск.

Нужное фото Скрябин быстро отыскал. И некоторое время они четверо изучали его, всматривались в черты мужчины средних лет: с продолговатым лицом и заостренным носом, с зачесанным назад светлыми волосами.

И тут зазвонил телефон у Николая на столе – прямо возле Лариного локтя. Девушка даже вздрогнула от неожиданности. Скрябин снял трубку. И на сей раз это был не Валентин Сергеевич: шеф «Ярополка» укатил в Барвиху. Звонил Денис Бондарев, которому Скрябин дал номер своего служебного телефона.

– Нам только что сообщили!.. – Муровец задохнулся на полуслове, и ему пришлось набрать в грудь воздуху, чтобы закончить: – Новое убийство с картинкой! Труп мужчины увидели лыжники – на дне Комаровского оврага. Это в Битцевском лесу – в Северном Бутове. Наши уже в курсе, что дело передано в ГУГБ. До вашего приезда они будут стоять в оцеплении, ничего трогать не станут. Вы быстро это место найдёте – там как раз полигон НКВД неподалёку...

Бондарев ещё с минуту рассказывал, как лучше добраться, а потом дал отбой. Но Николай не положил на рычаг трубку: застыл с нею в руках так, словно его самого обратил в камень взгляд Медузы-Горгоны.

– Коля, что? Что случилось? – Лару его вид явно напугал настолько, что она забыла про всякую субординацию.

– Новое убийство? – тут же догадался Кедров.

– Ну, и кого на сей раз этот мерзавец отзеркалил? – мрачно вопросил Самсон.

И Николай, так и не опустив телефонную трубку, из которой доносились короткие гудки, проговорил:

– Вы же помните, кто такой был Василий Комаров? Ему ещё прозвание дали: шаболовский душегуб...

Конец первой части