Текст книги ""Фантастика 2026-13". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)"

Автор книги: Алла Белолипецкая

Часть вторая. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДУШЕГУБА. Глава 11. Двойное зеркало

2 декабря 1939 года. Суббота

Северное Бутово

1

Комаровский овраг, землистые склоны которого оставались чёрными, был разветвлённым и причудливо изгибался в заснеженном лесу. Скрябину подумалось: с высоты птичьего полета он должен походить на китайский иероглиф, начертанный тушью на листке рисовой бумаги. Или, быть может, на причудливую тень, какую отбрасывает на закате старое искривленное дерево. По дну одного из овражных ответвлений протекала неглубокая речка, сейчас скованная льдом и, возможно, промерзшая до самого дна. Денис Бондарев упомянул в телефонном разговоре, что она тоже именуется Комаровской. И назвал её в качестве главного ориентира для следственной группы, которую Николай Скрябин возглавлял.

Дело креста и ключа было вчера официально передано под юрисдикцию ГУГБ (то есть – проекта «Ярополк»). Так что, когда Николай и трое его спутников примчались на чёрной «эмке» в Бутово, там следственные мероприятия ещё не проводились. Вызванные после обнаружения тела муровцы держались на расстоянии – как Бондарев и обещал; к месту преступления никто не приближался.

Николай, Лара, Михаил и Самсон шли в полном молчании по лыжне, наверняка проложенной теми, кто наткнулся в лесу на убитого. И, уж конечно, лыжники планировали провести вечер в канун выходного дня иначе – без обнаружения трупа. Скрябин знал из разговора с Бондаревым: сотрудники МУРа уже взяли у них показания. Убийцу спортсмены не видели. И Николай думал: хотя бы в этом им повезло. Что сделал бы имитатор, повстречай он здесь нежелательных свидетелей?

И сам Скрябин, и его спутники безотрывно глядели на изгибы замерзшей Комаровской речки, зеркально блестевшей на дне пресловутого оврага. Высматривали тело. Однако раньше всех новую жертву имитатора сумела углядеть Лара.

Девушка ахнула, зажала себе рот руками в перчатках. Скрябин проследил направление её взгляда – и сам едва удержался от крика. Мужчина, облаченный в какое-то тёмное полупальто, похожее на бушлат, лежал ничком не на самом льду реки, как они предполагали. Тело его распростерлось на склоне оврага: головой книзу, ногами вверх. Точнее, вверх – в сторону овражного края, – была направлена лишь одна его нога. Вторую, согнутую в колене, он подвернул под себя. И походил сейчас на карту «Повешенный» из колоды Таро; не хватало только веревки, обвязанной вокруг лодыжки его прямой ноги.

Однако несчастный стал отнюдь не жертвой повешения. На спине у него Николай моментально заметил два входных отверстия от пуль; но, судя по всему, причиной его смерти стали даже и не пулевые ранения. С убитого слетела теплая зимняя кепка – лежала на склоне оврага примерно метром ниже его головы. И хорошо был виден затылок мертвеца: размозженный, обратившийся в месиво из крови, фрагментов мозга и осколков костей черепа.

И всё же не само это зрелище чуть не заставило закричать старшего лейтенанта госбезопасности. Он уже видел прежде очень похожие раны, вот в чем было дело! И Миша Кедров тоже явно догадался обо всём: Скрябин услышал позади себя потрясённый вздох друга.

– Самсон, – произнес Николай, не оборачиваясь, – переверни его! И проверь у него пульс – может, он ещё жив.

Последняя фраза являла собой, конечно, чистой воды фарисейство. Люди, у которых вывалилась из черепной коробки половина мозга, оставаться живыми не могут. Однако это было формальным поводом не соблюдать процедуру: не дожидаться приезда криминалистов «Ярополка», которым надлежало сфотографировать жертву и собрать возможные улики. Скрябин ни секунды не сомневался: никаких улик опять отыскать не удастся. А вот выяснить личность жертвы требовалось прямо сейчас, без промедления.

Но Скрябин всё-таки крикнул Самсону, который быстро пошёл к краю оврага:

– Постарайся не затоптать следы!

Сам Николай не мог заставить себя не то, что прикоснуться к убитому – даже подойти к нему вплотную. Это он-то – навидавшийся за время службы в «Ярополке» таких ран и повреждений, какие вполне мог бы изобразить иллюстратор Дантова «Ада». Конечно, загвоздка состояла тут не в ране как таковой.

– Не затопчу! – заверил его Давыденко и, хватаясь за ветки росшего на краю оврага боярышника – осторожно, чтобы не поколоться, – стал спускаться к распростертому на склоне мужчине.

А Лара тронула Николая за рукав того же полушубка, какой был на нем накануне. Они все четверо облачились в такие полушубки, прежде чем ехать в Северное Бутово. Скрябин даже Лару убедил сменить на овчинный тулуп её кроличью шубку. И на головах у них у всех были шапки-ушанки, чему следовало особенно порадоваться. Сегодня и в городе-то морозец покусывал, а здесь, в Битцевском лесу, царила натуральная стужа.

– Смотри, а вон и знак! – прошептала девушка.

Но Николай и сам уже его разглядел. Да и Миша наверняка тоже: он смотрел, не отрываясь, на противоположный склон оврага. Тот, который должен был видеть мужчина в бушлате, когда получил две пули в спину. Пятиконечный крест – так Лара назвала сегодня этот символ. Именно его предстояло сфотографировать в геральдической книге техническому сотруднику «Ярополка», отправленному в Ленинку.

2

Чтобы оставить в лесу свой знак-автограф, убийце пришлось применить изобретательность и смекалку. Склон оврага не предназначался для графических экзерсисов. Но этот хитроумник нашёл выход: повесил на один из кустов боярышника, что росли вдоль оврага с обеих сторон, небольшую грифельную доску. Такие используют, обучая письму первоклашек.

Висела она не на шнуре и не на шпагате, а на самой настоящей велосипедной цепи. Несомненно, имитатор изучил это место заранее и в полной мере использовал попавшиеся ему на глаза подручные средства: на берегу Комаровской речки лежал покрытый ржавчиной велосипед, вмерзший искореженным передним колесом в лёд. Кто-то явно сверзился на нём в овраг, и машина оказалась разбита настолько, что её даже не стали вытаскивать. Впрочем, велосипедный звонок с руля всё-таки пропал. Может, сам хозяин его забрал. Или кому-то из местных ребятишек он приглянулся.

А вот на грифельную доску никто не позарился. И на её чёрной поверхности красовались теперь не ученические прописи, а тот самый – ставший уже ненавистным Скрябину – символ.

Пока Николай, Миша и Лара рассматривали этот рисунок, а заодно – и его смутное отражение в поверхности речного льда, Самсон бочком подобрался к мертвецу. И, аккуратно взяв его за плечи, повернул лицом вверх.

Как ни странно, при виде черт убитого первой обрела дар речи Лариса Рязанцева.

– Это не ваш сотрудник, – констатировала она. – В смысле – не один из тех троих, кто вошёл в число основных подозреваемых.

Но они и сами уже всё поняли. На склоне оврага лежал – с лицом, искаженным смертной мукой, но всё равно вполне узнаваемым – человек с фотографии, доставленной Андреем Назарьевым: Никита Иванович Озеров, собственной персоной.

– Вот и Комаровский овраг в полной мере разъяснился, – проговорил Миша Кедров. – Аналогичные раны – удар тяжёлым предметом в затылочную часть головы – наносил своим жертвам Комаров-извозчик. Он же – шаболовский душегуб. Я помню: нам в университете показывали фотографии на занятиях по криминалистике.

– Ничего не разъяснилось! – Лара даже слегка задохнулась от возмущения. – Разве вы, Михаил, сами не видите: здесь modus operandi совсем другой! Не такой, как у нашего имитатора! Ведь Василия Комарова расстреляли по приговору суда, а не...

Она вдруг осеклась на полуслове и перевела взгляд на Николая; в серых глазах девушки читалось недоверие, уже перемешанное с осознанием.

Скрябин кивнул:

– Всё верно! Наш палач-имитатор и собирался его расстрелять. Поставил на край оврага. Сам встал позади него – вероятнее всего, с пистолетом «ТТ» в руках. Наверняка этот негодяй позаимствовал оружие в НКВД. Но кое-чего он не учел. Приводить в исполнение смертные приговоры поручали людям, специально обученным и не подверженным сантиментам. А наш имитатор только вчера впитал в себя часть личности Степана Глебова – человека религиозного и наверняка знавшего про постулат «не убий». Вот самозваный палач и промазал: попал Никите Озерову не в голову, а в корпус. И тот, раненный, попытался от него уползти, когда упал в овраг. Положение тела явственно об этом свидетельствует. Вот тогда-то палач и сменил свой modus operandi: стал действовать как Комаров-извозчик.

Выговорив последнюю фразу, Николай ощутил нехороший холодок в области солнечного сплетения, как будто ему в диафрагму вкололи целый шприц новокаина. А в тыльные стороны его ладоней словно бы вонзились тысячи мелких иголок. Дело, которое он вёл минувшим летом – о ледяном призраке – мгновенно вспомнилось старшему лейтенанту госбезопасности. Тогда же ему довелось столкнуться и с шаболовским душегубом – в его посмертной ипостаси. И было одно обещание, которое Николай опрометчиво дал...

А Самсон Давыденко, будто прочитавший мысли Николая, недоверчиво хохотнул:

– Это что же получается? Шаболовский душегуб возвратился с того света?

Скрябин поморщился и отвернулся при этом его вопросе, а Миша Кедров явно погрузился в какие-то свои размышления. Так что ответила Самсону Лара:

– Не во плоти, конечно. Но, похоже, он перехватил контроль над телом своего, условно говоря, реципиента.

Давыденко смачно выругался, тут же хлопнул себя по губам и виновато покосился на Лару. Однако затем не выдержал – продолжил материться, только беззвучным шепотом.

И тут, наконец, Кедров озвучил свои мысли.

– Что-то у нашего шустрика случилось непредвиденное. И я не имею в виду то, что он не принял в расчёт эманации Степана Глебова. Думаю, возникло что-то ещё, сверх того. И потом: чем он проломил жертве череп? Где орудие убийства?

3

Если бы лейтенант госбезопасности Кедров знал, что на все его предположения и вопросы ответ был один и тот же!

Николай Скрябин верно представил себе картину преступления. Тот, кого он именовал шустриком, привёл Никиту Озерова к краю Комаровского оврага, но не выстрелил в него упор, хотя и мог это сделать. Нет, он знал: исполнители приговоров так не поступали. А ему требовалось воспроизвести их действия более или менее точно.

Когда Озеров встал там, где нужно было, палач – шагов с пяти – в него выстрелил. И попасть он хотел именно в затылок! Причём Скрябин не ошибся, предположив, что стрелял имитатор из «ТТ», который когда-то, во время службы в НКВД, являлся его табельным оружием. Однако Николай не мог знать того, что «шустрик» прежде ни разу из пистолета не стрелял. Занятиями в тире в своё время манкировали многие сотрудники «Ярополка» – не он один. А в последующих деяниях пистолет ему ни разу не понадобился. И вот – то ли у «ТТ» сбился прицел, то ли имитатор оказался совсем уж бездарным стрелком, но только с пяти шагов он по своей цели промазал. Пальнул в белый свет как в копеечку! А, может, и вправду рука у негодяя дрогнула из-за майора Глебова – который в палачи ни за что не пошёл бы.

Озеров, хоть и подвергся специфическому воздействию, при звуке выстрела вздрогнул, начал оборачиваться. Так что палач, боясь запороть всё окончательно, дважды пальнул ему в спину. И на сей раз всё-таки попал.

Никита Озеров стал заваливаться вперёд, однако не носом в землю, как падают убитые, а выставив перед собой руки. И, скатившись в овраг, начал громко стонать. Палач кинулся за ним следом – прямо сквозь колючие кусты, держа пистолет наизготовку. А потом – увидел это. И что-то внутри него словно бы переломилось, как ломаются скрученные жгутом колосья пшеницы в руках ведьмы. Одна его часть всё ещё хотела выстрелить Озерову в затылок. Но другую его часть будто рыболовной леской потянуло на дно оврага, куда шустрик и скатился кубарем.

Предмет, от которого он не мог оторвать взгляда, был небольшим, круглым и зеркально блестел в лучах низкого декабрьского солнца. Находился он на руле поломанного велосипеда, частично ушедшего в речку: никелированный звонок, никем, как ни странно, не украденный.

В его сияющей выпуклой поверхности палач узрел отражение собственного лица – которое внезапно представилось ему совершенно чужим, как если бы никогда прежде он его не видел. И ещё – он рассмотрел в поверхности звонка нечёткое отражение белого рисунка, нанесенного на чёрную, подвешенную к кусту боярышника, доску. Вторичное отражение: никелированный предмет воспроизвел его абрис, отзеркаленный до этого ледяной коркой, что сковала Комаровскую речку.

В этом двойном отражении что-то крутилось несколько мгновений – словно кадры киноплёнки. Ни одного из них палач толком не сумел разглядеть, но отчего-то все они показались ему знакомыми.

И, едва это кино закончилось, человек с пистолетом сделал то, чего уж точно не планировал: переложил «ТТ» в левую руку, а правой рукой быстро, в три поворота, свинтил звонок с велосипедного руля. После чего вернулся к Озерову, всё ещё стонавшему и пытавшемуся куда-то ползти.

– Кому повезёт, у того и петух снесёт, – выговорили уста субъекта, которого Николай Скрябин окрестил шустриком. – А вот тебе, друг ситный, не повезло!

И с этими словами он, опустившись на одно колено, с размаху врезал велосипедным звонком по затылку стонущего человека. Бить оказалось не очень-то и сподручно, так что сразу пришлось нанести повторный удар. А потом ещё один. И ещё. И так – пять раз подряд. Человек, в чьей руке был зажат металлический кругляш, не сомневался: именно пять являлось правильным числом.

4

– Орудие убийства мы, скорее всего, найдём не раньше, чем самого убийцу, – произнёс Николай, кривясь, как от хинного порошка. – Прежний душегуб всегда использовал один и тот же предмет, когда расправлялся со своими жертвами: ручку от чугунной сковороды. Может, он где-то поблизости углядел что-то похожее. И это стало лишним стимулом к его возвращению.

– Возможно, – заметил Самсон, всё-таки прекративший браниться, – нужно ещё и то учесть, что здесь неподалёку – Бутовский полигон. Может, Василия Комарова и его жену-подельницу в 1923 году там и расстреляли? Вдруг это как-то повлияло на ход дела?

Они все четверо стояли теперь у края оврага – ждали приезда криминалистов. Давыденко выбрался наверх, придав сперва мёртвому телу прежнее положение. А Николай, Лара и Михаил подошли поближе, стараясь не затоптать имевшиеся около оврага мужские следы. На убитого они почти и не глядели теперь – осматривали само место преступления.

– Не исключено, что и близость Бутовского полигона сыграла свою роль, – сказал Николай.

Но про себя подумал: если и сыграла, то лишь в качестве фактора косвенного воздействия. Во-первых, расстрелять супругов Комаровых могли и не здесь вовсе, а прямо на Лубянке. Скорее всего, было именно так. Не решились бы везти их сюда через всю Москву. Горожане, знавшие про злодеяния душегуба и его жены, вполне могли отбить их по дороге у расстрельщиков, чтобы, скажем, сварить заживо в кипятке. Скрябин знал: о намерении именно так с Комаровыми поступить многие тогда заявляли.

А, во-вторых... На этом «во-вторых» Николай даже мысленно споткнулся – настолько не хотелось ему строить подобные предположения. Но всё же – приходилось признать: он сам отчасти мог быть повинен в возвращении шаболовского душегуба. Четыре месяца назад, летом, он оказался перед выбором: спасти Лару или гарантированно исполнить требования демонических сущностей, что обитали в пространстве, которое Николай называл для себя территорией теней. Выполнение этих требований было условием вечного удержания неупокоенного духа Василия Комарова в границах инфернального мира. И Николай Скрябин выбрал тогда спасение Лары. Да он и снова сделал бы такой же выбор, даже зная наверняка, что из-за этого шаболовский душегуб сможет вернуться обратно – в измененном обличье.

Так что именно он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, мог оказаться в ответе за то, что монстр, покинувший мир живых шестнадцать лет назад, отыскал новую в него лазейку.[1]

Впрочем, от самоедских мыслей Николая быстро отвлекли.

– Но как же палач заставил Озерова спокойно стоять возле оврага и ждать, когда в него выстрелят? – задала резоннейший вопрос Лара. – Ведь не идиотом же уродился этот Никита Иванович! Должен был понимать: он так и так получит пулю. Может, палач стрелял ему в спину, а не в затылок, потому что в последний момент Озеров всё-таки решил пуститься в бегство?

– Нет, – Николай покачал головой, – к оврагу ведут две цепочки следов равной глубины. Конечно, наши трасологи ещё изучат их. Но уверен, что они сделают вывод: и палач, и жертва шли сюда ровным размеренным шагом. Никто ни от кого не бежал, и наверняка...

И тут что-то вдруг произошло. Николай оборвал собственную фразу на полуслове, поскольку перед его глазами, будто въяве, стали возникать картины. Недвусмысленные, хоть лица их участников и выглядели размытыми.

Вот – палач-имитатор с нескольких шагов стреляет жертве в спину.

Вот – недостреленный Озеров пытается от него уползти, хоть и истекает кровью. И, возможно, уже получил смертельные ранения.

Вот – палач спускается следом за ним в овраг, однако не палит ему в затылок, как, вероятно, собирался. Его отвлекает блеск: что-то сверкает возле самого льда замерзшей речушки. И шустрик, словно бы позабыв о своём деле, спускается на дно оврага, протягивает руку и...

Тут человека в овраге отгородила от Николая белесая воронка – состоявшая из мельчайшей снежной пыли. Вырывалась она, крутясь расширяющимся смерчем, из того самого блестящего предмета: никелированного кругляша на велосипедном руле. И вот – из вихрящейся снежной мути начали один за другим выступать силуэты мужиков: в сдвинутых на глаза простонародных кепках, в армяках, в разбитых сапогах и даже в лаптях. Каждый из них возникал на миг, не более. Но и этого Скрябину хватало, чтобы разглядеть: затылки у всех были размозжены так же, как теперь – у Озерова. Николай попробовал считать возникавшие силуэты, но в начале третьего десятка сбился и бросил это занятие.

А потом из зеркальной поверхности (велосипедного звонка) металлического кругляша начали как бы выдавливаться силуэты иные: скрученные, истончившиеся, будто вырезанные из папиросной бумаги. Они, впрочем, начинали наполняться объёмом, как только вырывались наружу. И очень скоро Николай понял: он видит перед собой абрисы двух женщин и двоих мужчин. Он едва успел подумать: могло ли оказаться так, что это – отображения четырёх первых жертв имитатора? И тут вдруг все силуэты: и возникшие первыми, и сформировавшиеся позже – начали друг на друга наползать, продолжая вращаться и возникая друг в друге, как в зеркале.

Длилось это секунды три или четыре. А затем коловращение внезапно прекратилось: все отражения будто слиплись между собой, соединились в один общий поток и устремились к имитатору. Образовали возле его лица мутноватое бесформенное облачко. Обычно такие возникают на морозе, когда изо рта человека вырывается пар при дыхании. А тут случилась ровно противоположное: палач-имитатор сделал вдох – и на вдохе этом втянул облако отражений в себя.

И тут же видение Николая Скрябина пропало – словно бы схлопнулось. Остался только колючий мороз, изломанные кусты боярышника на краю оврага да мертвец на льду Комаровской речки, вокруг головы которого замерзшая кровь образовала подобие раздавленного арбуза.

«Вот оно что: их было два – два зеркала! – Николай едва удержался, чтобы не произнести это вслух. – И одно оказалось напротив другого, как во время старинных страшных гаданий...» Однако озвучивать эту мысль пока не следовало: сперва нужно было хорошенько обдумать всё самому. Соотнести произошедшее с протоколом «Горгона». И понять, как это может помочь делу – если может помочь.

Скрябин рукой в перчатке потянулся, чтобы взъерошить волосы у себя на затылке – забыл, что на нём зимняя шапка. А Миша тем временем проговорил:

– Почему Озеров стоял, как овца на заклании – это, конечно, интересно, но не столь уж и важно. Главный вопрос сейчас вот в чём: если душегуб и вправду вернулся, то что он станет делать дальше?

Скрябин лишь невесело хмыкнул в ответ:

– Это-то как раз очевидно: он возьмется за старое. Главный вопрос в другом: с чьим лицом душегуб теперь ходит? Кто из наших троих подозреваемых стал для него сосудом? Реципиентом – как выразилась Лариса Владимировна.

[1] О сделке, касавшейся шаболовского душегуба, шла речь в романе «Следователь по особо секретным делам»: /work/242547