Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 95 (всего у книги 350 страниц)

Он посмотрел на пустую рюмку Лины.

– Как-то проснулся, потому что кто-то за плечо тормошил. Смотрю, а то дочь хозяина – у нее из-за войны свадьба сорвалась. Принесла бутылку самогона, и пригрозила, если не буду пить, она обвинит меня в произволе. Кого люди послушают, страшного зайду или цветок господина? Выбора не было. Самогон смаковал мерзко, закуски не было. Вот тогда оказалось, что пить я совсем не умею...

Вдовиченко покраснел и запнулся. Лина все поняла без слов.

– Другие батраки хохотали, мол, таков здесь обряд посвящения: каждый новичок должен пройти через молодую панну. От этого было отвратительно.

– Но дочь хозяина осталась довольна, да?

Теперь в ее глазах прыгали лукавые бесы.

– Вряд ли... Это был мой первый раз с человеческой девушкой...

Он принялся внимательно разглядывать собственные руки и пришел к выводу, что у него ужасно грязные ногти.

– А до этого были сами волчицы? – Лина от любопытства подалась вперед, и прядь волос упала ей на лицо.

– Были, – смущенный Максим хотел провалиться под землю.

Вот зачем он вообще об этом упомянул?

– Не стесняйся! Ты был волком, – Лина убрала прядь за ухо. – Ведь это произошло в стае лешего, не правда ли?

– Да, а где еще?

По-видимому, он не понял шутки, потому что ведьма только махнула рукой.

– Продолжай свой рассказ.

Каждый день он просматривал газеты, которые выписывал хозяин, внимательно листал каждую до последней страницы, как-то однажды утром его разбудил бешеный шум. Господин радостно плясал в самых подштанниках во дворе, размахивая свежей газетой. «Играй, Максим! Закатрупили супостата!» – и вот он танцевал рядом, другие батраки шлепали и выкабливали, а передовица газеты огромными словами извещала невероятное известие о смерти Темуджина. В тот же день Максим получил расчет, запряг отдохнувшего кузнечика и помчался к Чорткову.

В имении не обрадовались.

– Пани Яровая, мама Яремы – ты его видела, одноглазый великан, известный также как Циклоп – отказалась отдавать Олю. Ей так одиноко, что не захотела отпускать малышку, – объяснил Вдовиченко. – Убеждала, что девочке лучше живется в имении, а убеждать пани Яровая умеет очень настойчиво, так что мне пришлось несколько раз подчеркнуть, что я только посланник, а Катя очень расстроится, если не увидит дочь, как было условлено, и явится сюда крайне разъяренной...

– Та же пани Яровая, что мамка нашего гетмана? – переспросила Лина.

– Она публично отказалась от сына, когда тот...

– Я слышала об этой истории, – ведьма покачала головой. – С ума сойти можно, как все закрутилось-перепуталось!

Оля его узнала. Сначала вела себя перестороженно, но на следующий день, когда двинулись в путь, они стали хорошими знакомцами: девочка смеялась на его гримасы, тыкала пальчиком на все встречные достопримечательности (особенно домашних животных, которые в устах Оли все без исключения мяукали), постоянно тарахтила на своем языке и сверху. доверия.

– Я очень боялся этого путешествия, но все прошло легко, – усмехнулся Максим. – Дети могут открыть сердце тем, кого взрослые считают уродом.

– Ведьмам хорошо известно такое отношение.

Не потерпев дорогу досады, они дождались Катрю на хуторе, и счастью той встречи не было предела... А на следующее утро Оля махала ему ручкой на прощание.

– И все вдруг изменилось, – альбинос в очередной раз посмотрел на девочку, скрюченную под клетчатым одеялом. – Как тень Оле... Бескровная, немая, робкая тень.

За окном первыми лучами занимался рассвет. Он и не заметил, как промелькнула ночь! Максим потер уставшие глаза.

– Вот только сейчас понял, что Катрин характерный атлас остался у меня.

Горло сушило, язык одревеснел. Никогда столько не разговаривал!

– Спасибо, что поделился.

– Спасибо, что выслушала.

Разве не приятно найти человека, слушающего без осуждения? Тем более, когда человек красив и обаятелен!

– Северин отдал тебя на растерзание лешему, а мне разбил сердце, – подытожила Лина. – И, несмотря на это, мы все равно помогаем этому засранцу.

Вот для кого она резала деревянную волчику.

– Я не знал, что вы...

Вот почему так сник Северин при их встрече!

– Это былое, – махнула чаркой ведьма. – Любовь юности, украшенная спасением маленькой самоуверенной дуры от силы, к которой она не была готова... Может, расскажу, но вишневки понадобится больше.

Она сама выпила почти всю бутылку и не пьяна, подумал с уважением Максим. Или пьяная? В этом он разбирался плохо, равно как в шутках.

– Так ты больше не любишь его?

– Разве в воспоминаниях, – махнула рукой Лина. – Я сочувствую его скитаниям, его потерям, более того – я согласилась приютить его ребенка! Но сделала это не по любви... Просто так было правильно.

– После всего, что случилось, я должен ненавидеть Северина... Но не могу, – признался Вдовиченко в ответ. – Не хочу погубить ни его самого, ни его близких, хотя имел столько возможностей.

– Очень великодушно с твоей стороны.

Шутила? Надо с этим как-нибудь разобраться наконец.

– Северина трудно назвать рыцарем без изъянов, но существовали ли когда-нибудь другие? – вела ведьма.

– Я защищаю своего обидчика, потому что слишком сблизился с ним, – возразил Максим с горечью. – Оправдываю его, чтобы уменьшить свою боль.

– По крайней мере, у тебя есть мужество признать это.

– Нет, Лина, – он решился обратиться к ней по имени. – Мужество – это поступок брата Варгана, пожертвовавшего собой ради убийства завоевателя.

– Тогда поднимем тост в его честь. Молча.

На это Максим возразить не мог. Остатки вишневки расплескались по двум рюмкам. Он ожидал гадости пошиба самогона, и был приятно поражен сладостью, разлившейся во рту и теплой струей потекшей к желудку.

– Вкусное, – похвалил Максим. – Но крепкое.

– Очень крепкое и очень коварное, – предостерегла Лина. – Можно не заметить, как откажут ноги, а потом вдруг забудешь, как разговаривать. Как-то в детстве я пришла сюда, когда здесь жила моя учительница. И кого я вижу?

– Кого?

– Северин, тогда еще мальчик, барахтается на полу. Мучит, стонет тоскливо, словно корова недоена. Вокруг рейв, на полу валяется бутылка из-под вишневки... Ох и зрелище! Впервые в жизни налигался, бедняга.

Максим тихо рассмеялся. Трудно представить Чернововку в таком состоянии, да еще и парнем. Ведьма поднялась, глянула в окно и взмахом руки погасила все свечи.

– Иди почивать, Максим. Ложись на мою кровать. Может, немного коротковат для тебя, но удобно.

– Спасибо, – растерялся Вдовиченко. – А как насчет тебя?

Неужели они лягут рядом?

– Ко мне вскоре люди придут, – объяснила Лина.

– На следующую ночь высплюсь. Ложись.

Он считал, что Лина должна отдохнуть, не годится ему занимать ее спальное место... Но ничего так и не сказал, потому что последние сутки выдавили его до последней капли. Максим переместился на кровать, которая действительно была мягкой, как перина в имении Яровых, коснулся головой подушки... И, покрытый тяжелой усталостью, заснул без сновидений. Последнее, что он увидел, было состояние Лины, убиравшей со стола.

Во сне он снова был волком. Состоял с волчицей, быстро и молча, а потом она вывернулась из-под него, и Максим понял, что это Лина, и они на самом деле не волки, а люди, обнаженная Лина тянет его к себе, глаза смеются, ногти скребают спину, он целует ее ключицы, спускается к груди...

Он проснулся от взгляда пары желтых очей, принадлежавших мамуловатому черному коту, который сидел в шаге от кровати и всем своим видом демонстрировал враждебность. Вдовиченко потянулся к нему, попытался было погладить, но тот зашипел, подергивая усами.

– Если бы Северин мог обернуться котом, вы были бы очень похожи.

От такой обиды кот бросился за дверь.

Максим зевнул и потянулся. Сколько он проспал? В окно струились яркие лучи, подсвечивали золотистую пыль, высыпавшуюся из древних стропил, покрытых угольными знаками, мерцал между завешенных охапками сушеных трав стен, стелился полками, заставленными фляшками, бутылками, горшками и сундучками, оседал на стол, ла.

Когда он так хорошо отдыхал в последний раз? Силы даже звучали, натягивали мышцы, звали в движение! В прекрасном настроении Максим принялся одеваться.

– Нет, уважаемые, эти узоры не защищают, – доносилось со двора. – Это не обереги, а простое украшение... Я вас прошу! Не слушайте тех гадостей о вышитых рубашках! Кто такое сказал, продавщица на базаре? Да она что-нибудь расскажет, чтобы вы купили!

Лина у калитки говорила к женщине с перевязанным лицом, внимательно ее слушавшей. Максим напял козырек, погладил фигурку волчика на столе и тихонько, чтобы не привлекать внимания, выскользнул на крыльцо.

Было тепло, но незадушно. Небо звучало солнечной голубизной. Такой прекрасный день! Только воспоминания о дне вчерашнего портили его...

Где-то побратимы ищут мести, пока он сидит здесь, в блаженном отдыхе. Северин, Игнат, Ярема и Савка жили избитыми, изуродованными, зато собственными жизнями, прокладывали свои тропы. А Максим... Он послушно повиновался прихотям судьбы. Плил по течению.

И было так с самого детства!

Он боялся обряда. Напиток, заклятие, чем в сердце. Тьма, пустота, одиночество. Смерть? Багровые глаза, бесконечный свиток, подпись собственной кровью. Смех. Молния. Погасший костер. Мама расцеловала, брат обнял. Зачем? Зачем? Он не спрашивал. Радовался, потому что радовались они.

Учился быть волком. Не думал, что захочет где-нибудь осесть без надобности постоянно уезжать. Почему мама не учла такую возможность? Наверное, искала защиты для сыновей, и лучшего не знала. Максим забыл ее голос, ее лицо...

С самого детства на поводу: мать, брат, Властелин леса, Северин. Его вели, а он уходил. Полно!

Максим пойдет по собственной тропе. Странствующим толкователем в далекие страны или кем-то другим... Отныне он сам будет выбирать свой путь.

Ободренный этим решением, Вдовиченко оглянулся в поисках Оли. На крыльце не было, возле Лины тоже... Может, играет? Он зашел за хату, дважды обошел ее, прогулялся по небольшому пышному городку – нет.

Хорошее настроение растаяло. Куда исчезла Оля? Он повернулся к дому, заглянул в каждый угол, позвал, проверил под кроватью и столом. Нет.

Максим выбежал во двор и закричал, преодолевая комья страха в глотке:

– Оля!

Куда бежать? Где искать? Неужели сбежала?

А если не найдется? Что сказать Северину, когда тот вернется и узнает, что Максим не смог присмотреть за его единственной дочерью? Решит, что это месть за Вдовиченко... Даже слушать ничего не станет, просто бросится в бой. В волчьем герце альбинос еще имел шансы, но против серебряного шара...

– Оля!

Как это могло случиться? Лина за ней присматривала!

А когда это дело рук ведьмы? Усыпила его, дурака, а сама отплатила за разбитое сердце! Поднимет высоко брови, клепнет глазами, покачает головой и скажет удивленно, что не знает никакой Ольги Чернововк, маленькие девочки здесь никогда не ночевали... А он и поверит. С ведьмами никогда не знаешь.

– Оля!

– Что ты вопиешь?

Лина казалась отдохнувшей – будто это какая-то другая Лина не спала всю ночь и по-настоящему опрокинула целую бутылку вишневки.

Максим уцепился за ее плечи.

– Оля исчезла!

Она удивленно посмотрела на его руки, потом за его спину, после чего отчетливо постучала себя кулаком по лбу.

– Он сидит. Или тебе вылезло?

Максим оглянулся и глазам своим не поверил: Оля, целая здоровая, сидела на завалинке. Девочка задумчиво смотрела перед собой, ее мотанка лежала рядом, в расчесанных волосах краснела блестящая лента – видимо, позволила Лине себя принарядить.

– Но ее здесь не было, – Вдовиченко чувствовал себя болваном. – Что за химеры? Я всюду смотрел... И на завалинке тоже! Я бы сразу заметил...

– Она с самого утра там сидит, – Лина съежилась. – Председатель не болит?

– Не болит... Удивительно.

Он осторожно приблизился к девочке: настоящая, не мечта! Рядом грелся тот черный кот – он бросил на Максима злой взгляд и разрыл хвоста.

– Впервые вижу, чтобы Хаос по собственной воле с кем-нибудь подружился. Вот где настоящая диковинка, – ответила Лина.

– Хороший котик.

Котик показательно вернулся к альбиносу задом.

– Чтобы ты знал: для всех Оля – моя родная племянница, приехавшая на пир.

– Твоя племянница? – посмотрел Максим.

– Люди спрашивают, – объяснила Лина. – Новые лица, тем более детские, всегда повод для сплетен. Поэтому Оля – моя племянница. Этому объяснению никто не удивляется, а тем более в военное время.

– А я кто?

– Мой странный помощник-сонько.

Максиму понравилось, как она указала «мой». Сразу вспомнился сон, но силой воли он отогнал его... До лучших времен.

Лина присела у Оли. Спросила ласково:

– Оля, солнце, с тобой все хорошо?

Девочка, не отрывая взгляда от видимой только ей точки, кивнула.

– Вот видишь, – вернулась к Максиму ведьма. – Тебе что-то приснилось.

Знала бы, подумал он.

– Пока ты дрыхнул, мы уже подружились.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Вдовиченко. – Простите... Я действительно спал.

– Не только маленькие девушки стонут во сне, – подмигнула ему Лина.

Неужели знает? Максим покраснел. Недаром ведьма ушла от слова знать...

– Пора обедать, – поднялась Лина. – Пойду я нахожу овощи.

– В самом деле? Я никогда не видел таких волшебств!

Лина одарила его красноречивым взглядом.

– Я сварю ее, – объяснила терпеливо. – Сварю! Не воспринимай все так буквально.

– Помощь нужна?

– Вымойся и причешись, – приказала ведьма. – А после обеда пойдешь на огород.

Я хотел бы здесь жить, сверкнуло Максиму. Не бродить по далеким землям, а провести жизнь в этом уютном дворе, в стенах между охапками сухих трав, просыпаться вместе с Линой...

– Как прикажешь, – сказал вслух.

– Разве я не предупреждала, что опасно говорить такие слова ведьме?

– А я не боюсь, – Максим дерзко встретил ее взгляд.

Он хотел видеть эти глаза, слушать этот голос, любоваться этой улыбкой, прикасаться к этим рукам...

Сверять ей самые сокровенные мысли! Узнать о ней больше. Между ними есть немало общего – иначе почему он так странно чувствует себя?

Приятная лихорадка охватила Максима. Он чувствовал себя силой переплыть моря и свернуть горы, сердце колотилось в бесстрашной готовности к любым приключениям... Лишь бы рядом с ней!

И оборотень вспомнил, что для этого слепого мощного влечения есть короткое красноречивое слово: любовь.

*** 

Часовых убили мастерски – так, что никто вокруг не проснулся. Мертвые лежали рядом, вокруг голов расплывались кровавые нимбы. Их щеки порезали кривыми, но узнаваемыми узорами: «Б» на правой, «О» на левой.

– Ликантропы, – нарушил тишину Руслан.

– Знаю, – ответил Отто.

Он старался не выдать беспокойства. Фобос и Деймос спали рядом с ним – но даже не проснулись, когда пришли враги!

Божьи воины собрались вокруг мертвых собратьев скорбным кругом: бледные, безмолвные, испуганные. Илько и Лаврин с ружьями смотрели по сторонам, будто убийцы могли выскочить из ближайших кустов.

Отто поочередно провел ладонью над лицами павших, и почувствовал, как прикосновение их ресниц встряхнуло ему мертвенный яд испуга, туманящий разум.

Избавь нас от всякого страха, прикоснись к нам, Господи, взгляни на нас и исцели! Грандмейстеру не разрешается показывать слабость, когда случается беда. Тем более после двух побед!

Последняя, правда, далась по цене. им удалось найти ту сумасшедшую женщину, им удалось убить ее, но волкунка забрала с собой пятерых братьев... Четверо (двое из них – десятники!) погибли в бою, пятый скончался в нескольких часах от кровотечения. Еще трое получили ранения, и даже после отдыха шагали так медленно, что Отто приказал посадить их на ишаков.

Позорные потери. Шварц устроил пышные провода, в очередной раз облегчив свой счет в ближайшем банке (сумма все уменьшалась, но и расходы уменьшались в соответствии с размером отряда), и даже пир не обрадовал борзых, подавленных высокой ценой при жизни одной женщины. Все понабивали животы, напились безрадостно и легли почивать.

Прошло несколько дней. Лишь тень уныния начала рассеиваться, как случилось новое горе.

– Requiescat in pace.

Отто посмотрел на сокрушенных воинов. Все сознавали, что двое зарезанных часовых – только начало, и если бы ликантропы захотели убить больше, им ничего не мешало бы. Это была дерзость, наглый вызов, устрашающее послание, что знаменовало большую смену: одержимыми демоном стали охотниками, а борзые – добычей.

– Наверное, родственники убитой, – продолжал Руслан, словно кто-то не понимал. – Только они...

– Знаю!

Фобос и Деймос замерли у убитых, смотрели на окровавленные бока и давились слюной. их хриплое возбужденное дыхание и рев осликов нарушали тишину.

Грандмейстер сорвал шляпу, стал на колено перед мертвецами и склонил голову. Остальные отряды, как один, повторили за ним, и Руслан начал молитву за погибшими собратьями.

– Непобедимый, необъятный и могучий в борьбе Господи Боже наш!

Еще одно испытание небес.

– Пожалуйста, о Премилостивый Господи, на раны их, мучения, стон и страдания, и признай подвиг добрый и Тебе угодный...

Это испытание будет самым сложным, ощущал Отто. Но они достойно пройдут его.

– Прости их сообщников в торжестве и славе победителей вместе со всеми, кто воевал под знаменем Креста Твоего против дьявола...

Шварц перекрестился, поднялся на уровне. Вернулся в отряд и сказал:

– Братья!

Тревожные взоры. Отто призвал на помощь все свое красноречие.

– Сейчас мы хороним погибших. Коварно убитые, они уже ждут у райских ворот, пока мы на грешной земле плачем о них. Братья! Не позволяйте страху поселяться в ваших сердцах! Ведь именно этого желает нечистый. Он хочет сломить вас, отвлечь от святого дела, остановить охоту борзых Святого Юрия! Но этому не бывать, – он махнул руками к солнцу, только выглянувшему из-за туч. – Видите? Пылают мечи архангелов! Слышите? Сурмят в бой! Этой ночью началось последнее сражение между избранными воинами небес и недобитками адской стаи!

Сплошная тишина была его приговором. Он сглотнул слюну, повысил голос и продолжал:

– Они могут вращаться на волков, но у нас есть серебро! Они видят ночью, но у нас есть свет! Они умеют колдовать, но мы под защитой святых молитв!

– Что-то молитвы не защитили этой ночью, – пробасил Илько.

В первый раз кто-то отважился перебить его речь.

Отто взглянул на Руслана. Командор стоял с отрешенным лицом, хотя должен сделать тупоголовому должное замечание. Шварц нервно дернул себя за усы, перевел взгляд на гевала, улыбнулся самой ледяной из своих улыбок:

– Имей веру, брат. На то была воля Господа.

Ильковая физия и скрещенные на груди руки свидетельствовали, что такой ответ его не устроил.

В дальнейшем никто не перебивал Отто, однако слушали вяло – вышедшая одной из лучших речь не зажгла их глаз. Не окрылила, не вдохновила, не убедила ни Ильку, ни его брата-близнеца, ни остальных. Бисер перед свиньями!

Загорелые физиономии, выдубленные солнцем и ветрами, заросшие усами и бородами. Сгорбленные спины. Пустые глаза. Не борзые Святого Юрия, а уличные собаки! Искра Божья угасла в их душах, и от того неверия они стали отвратительны.

Отто сжал в руке крестик и прислушался: да, ладонь Его тяжело лежала на плече. Спасибо, Господи! Твой верный охотник донесет креста, даже если придется нести своими силами – как пришлось когда-то твоему Сыну!

Борзые выкопали могилы, попрощались почетным залпом, поставили над насыпью большой крест, вырубленный близнецами из дерева. Пошли дальше.

Шварц перечислил: семнадцать. Вместе с ним – восемнадцать. Трое раненых, значит, считай, что пятнадцать. Сколько ликантропов за ними охотится? Двое, трое? Уже не важно. Теперь борзые предупреждены и готовы. Святое копье ждет, чтобы пронзить очередного волка.

По приказу хозяина Фобос и Деймос рисковали вокруг, вынюхивали засады, а борзые держали заряженные серебром винтовки в руках.

– Необходимо усилить ночной караул, – сказал Руслан.

– Мы удвоим ее.

– Я приложу все усилия, чтобы подстрелить тех убийц, великий мастер.

Отто сдержал смешок. Большой? Он давно утратил право на такой титул.

– Не сомневаюсь, командор.

Куда они уходили? Отто и сам не знал. Надо найти и допросить очередного родственника какого-нибудь уцелевшего ликантропа в надежде, что им повезет, как повезло с Катей Чернововк...

Как одна женщина могла так обескровить их? Шварц сжимал свой крестик, так что углы резали ладонь. Они ведь имели освященное серебряное оружие! Окружили незамеченными, имели численное преимущество! Что пошло не так ли? В чем они ошиблись? Наверное, стоило забрасывать этот дом факелами.

– Может, стоит заночевать в гостевом дворе?

Отто бросил на Руслана гневный взгляд.

– И засвидетельствовать наш страх? Они только этого и стремятся, – он указал на флаг, который нес на плечи молодой командор. – Святой Юрий не боялся. И мы не боимся! Станем в уютном лоне природы, где подготовим достойный отпор! Понял меня, Руслан?

– Да, великий мастер.

Борзые шагали молчаливой колонной, напоминавшей скорее похоронную процессию, чем боевой отряд. Когда долгое путешествие сбьет ноги в кровь и заберет последние силы – знай, что ты в шаге от цели.

По приказу грандмейстера на лагерь остановились раньше. Стали посреди чистого поля, широкой полосой разбрасывали кипы ветвей вокруг, установили флаг и наскоро сделанный крест у костра. Приготовление удовлетворили Отто: теперь никто не подойдет к ним неслышно!

Борзые поужинали, помолились, улеглись вокруг костра с оружием в руках; четверо часовых тревожно всматривались во все стороны света. После полуночи их должна была сменить вторая четверка.

Отто уложился на одеяло, поскользнулся, усаживаясь поудобнее, подложил под голову шляпу. Фобос и Деймос дремали за его спиной, пока он всматривался в огонь. Он и сам был огнем – безудержным, безжалостным, очистительным – огнем Его воли! Молнией упадет на врагов, никому не укрыться от безудержного гнева...

Загремели выстрелы, и Шварц сбросил с себя сон. В предрассветных сумерках незримые стрелки устроили по лагерю плотным огнем. Отто схватил ружье, заметил очередную вспышку и отправил туда пулю.

– К бою, братья! – заорал на перезарядке. – Верую! Верую!

Никто не подхватил лозунги. Борзые продолжали лежать, их темные глаза испуганно били; все тянулись к земле, как испуганные пресмыкающиеся, и только Руслан, Илько и Лаврин ответили выстрелами вслепую.

Раздался взрыв. Вражеская пуля попала в крест, выбила из него длинную щепку. Мы можем проиграть, подумал Отто вдруг. Они пришли за нашими головами, а мы лежим навзничь, скрючившись от страха... Нас расстреляют издалека, забрасывают гранатами, а потом добьют ножами уцелевших...

Выстрелы смолкли. Фобос и Деймос громко врали, что Отто не приказал им сомкнуть писки; больше никаких звуков. Враг отступил.

– Убежали, – Руслан сжимал ружье так сильно, словно держал глоток ликантропа. – Я насчитал двенадцать выстрелов.

– За ними! Всем подняться! Какие вы борзые? Вы – черви! За ними!

Воины послушно поднимались, осознавая свою вину.

– Мастер, нет!

Отто удивленно вернулся к командору.

– Что ты говоришь, Руслан?

– Я разгадал их замысел! Они хотят выманить нас в поле, там рассеют и по одному разорвут в куски. Фобос и Деймос не помогут, – спешно объяснял Руслан. – А к тому же... посмотрите.

Только сейчас Отто увидел чатовых. Кому попали в голову, кому попало в грудь – они даже не поняли, откуда стреляют. У одного бедняги, который упорно утверждал, будто нашел в погребе волкунки малышку (которая, однако, бесследно исчезла, стоило ему отвернуться), носок сапога попал в костер, и теперь тлел.

– Мы ошиблись, – добавил Руслан. – Теперь они напали издалека...

Преданные ослы, которые тащили продовольствие и бытовое орудие, а потом везли на себе раненых, лежали в огромной кровавой луже – их порубило обломками гранаты. Один еще квилил, дергался, и кто-то кончил эту агонию выстрелом милосердия.

– Выкопайте две большие ямы, – приказал Шварц.

– Их мясо можно... – начал было один из близнецов.

– Две. Ямы. Быстро!

На этот раз он не произносил речи. Над человеческой могилой прочли молитвы и поставили крест, избитый пулей. Над ослами набрасывали земляной холмик. Разобрали между собой их пожитки. Пошли дальше.

Их осталось четырнадцать. Пятеро потеряны на охоте; двое вчера; четверо сегодня. Если так будет продолжаться, то до конца недели от их отряда не останется никого.

На привале Отто развернул фамильную Библию, надеясь найти ответ в Книге книг – она всегда дарила мудрый совет затруднительного мгновения.

– Великий мастер?

– Слушаю, Руслане.

– Братья жалуются, что идти стало труднее, поскольку вес их рюкзаков значительно увеличился. Да и раненым сложно передвигаться, долго они не выдержат.

Самому Руслану пришлось стирать на себе архивные папки, бумаги и другие документы – все это добро значительно превосходило узелок его личных вещей.

– Мы сделаем ноши, и поочередно доставим раненых в ближайшую деревню, – решил Отто. – Там приобретем телегу с парой волов. Далеко отсюда до села?

– Хороший замысел, большой мастер, однако я не уверен, найдутся ли сейчас крестьяне, желающие продать повозку и скот, – Руслан почтительно поклонился. – Могу я предложить другое мнение?

– Слушаю.

– Я изучил карты. Неподалеку есть скит.

– Скит?

– Аскетический мужской монастырь православной церкви, – объяснил командор. – Стоит в двух милях отсюда. Смею думать, что там можно отдохнуть в безопасности, собраться с силами и восстановиться к борьбе.

Шварц чуть не рассмеялся. Как удачно! Настоящий Божий промысел.

– Однажды ты станешь грандиозным охотником, Руслан, – усмехнулся Отто. – Прекрасная мысль! Я охотно пристаю на нее.

Борзые обрадовались, и на их лицах впервые за последние дни проступили улыбки. Монастырь! Отдых! Ради такого они были готовы шагать сколько нужно. Когда появилась обнесенная стеной озия на скале, одинокая и неприступная, настроение у всех поднялось, походка оживилась, даже раненые дышали быстрее.

Настоятель скита незваным гостям не обрадовался. Он долго медлил, пока борзые ждали у ворот, затем внимательно рассматривал пыльные унижения, в которых едва просматривались кресты, исследовал флаг со Святым Юрием... Отто громко представился.

– Игумен Мефодий, – неохотно представился священник.

Продолговатое лицо олицетворяло аскетическую суровость. Осанка свидетельствовала о властности и жестком характере. Шварц попросил короткой авдиенции, и когда остался с Мефодием вдвоем, вместо долгого рассказа об их нищете протянул несколько золотых монет.

– Надеюсь, этого хватит.

Мефодий несколько секунд созерцал дукачи сжатыми глазами, а потом скривил губы.

– В самом деле? Вы такого низкого мнения обо мне?

– Простите, – Отто поклонился.

– Мои сомнения вызваны требованиями нашего устава, а не жаждой, – ноздри на орлином носу священника гневно раздувались.

– Я привык к продажным лицемерам в рясах, – ответил Отто, тем самым намекая, что игумен к ним не принадлежит, но тот не понял комплимента.

– Вы мне не нравитесь, господин Шварц, но ваш отряд нуждается в отдыхе. Это противоречит уставу нашего скромного скита, но мы не можем отказать в приюте нуждающимся братьям во Христе, – сказал Мефодий. – Гостите и отдыхайте. Добро пожаловать.

Настоящий добрый самарянин, подумал Отто, стесняясь неудачной попытки подкупа.

Деревянные кельи, небольшая церковь, хозяйственные помещения – скромный скит был далеко до величественных необозримых лавр, где готовили армии божьих воинов. Здесь не было роскоши и пышности, но борзой было безразлично: они радостно располагались на предложенных местах без нареканий. Раненых устроили в отдельную келью, где монахи заботились о их ранах. Шварцу предоставили небольшую комнату, где царила прохладная влажность, из-за чего стены поросли пятнами грибка, которые не осмелились коснуться святого распятия.

Гостям разрешили посещать службы и трапезничать вместе с монахами. Нарушая расписание, для борзых приготовили баню, выдолбленную прямо в скале. Созерцая, как воины ходят в стенах крепости веры, Отто вспоминал былое, когда он путешествовал между величественными монастырями, муштровал войско к большой охоте. Черные реки бурлили, закипали... О, какие прекрасные это были времена! Сейчас они смахивали на далекий сон...

Отто позволил себе расслабиться. Каждый имеет право на покой: приятно оставить ногам в покое, не рассуждать о лагере или часовых, а просто вымыться, побриться, лечь на удобного соломенника и уснуть без мыслей о ликантропах, которые ждут поблизости. На всякий случай Фобос и Деймос, запитанные костями, спали у дверей, но ночь прошла спокойно – враги не решились покуситься на обитель. О, забытое блаженство! Когда так спокойно было в последний раз? Наверное, в Виннице, еще до того, как тот безбожник Кривденко решил окончательно предать их...

Изо дня в день Шварц проводил в молитвах и чтении Библии, ища утешения. На общие службы не приходил, питался у себя и виделся только с Русланом, посещавшим под вечер.

В седьмой день после обеда грандмейстера позвал игумен для немедленного разговора. В его кабинете властвовала аскеза, которую Отто уважал: стол, пара табуретов, иконостас, книжная полка. Ни золота, ни драгоценностей, ни шелков – все, как подобает смиренному христианину.

С лица Мефодия грандмейстер понял, что разговор будет неприятным.

– Вынужден просить вас покинуть стены моего монастыря, – известил священник без приветствий.

– Почему? – спросил Отто. – Мои люди нарушили какие-то запреты?

– Нет. Сегодня утром я получил распоряжение от Патриарха Симеона лично – игумен махнул письмом, скрепленным большой пурпурной печатью. – Он не желает, чтобы наша церковь оказывала вам убежище или другую помощь.

– Очень странное распоряжение.

– Не мне судить волю Патриарха.

– Могу я посмотреть на это письмо вблизи?

– Нет. Однако в его подлинности можете не сомневаться.

– Наверное, какая-то ошибка, – в поисках покоя Отто бессознательно коснулся крестика. – Как...

– Никакой ошибки, брат Шварц, – прервал Мефодий. – Я прошу вас покинуть скит завтра. Больше времени уделить не могу: даже у стен есть уши, а среди моих подчиненных есть желающие на мое место, которые с радостью донесут куда нужно за непослушание воли Симеона.

– Вот так просто вы выбрасываете людей, – Отто покачал головой, держа гнев при себе.

– Можете поискать убежище где-нибудь. К примеру, в церкви святого Юра, вашего патрона, – улыбнулся настоятель.

Львовская церковь принадлежала католикам, которые с самого начала открестились от охоты, но втихаря способствовали бегству и спасению характерников. Мефодий не мог этого не знать.

– Или у доминиканцев! Они также псы господни, выбравшие черно-белые наряды, и немало способствовали уничтожению еретиков... Между вами много общего, не правда ли?