Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 107 (всего у книги 350 страниц)

За сферой кипит первозданный хаос. Торнадо дерутся с молниями, вырывают с корнями все, что уцелело. Безумные волны несут за собой обломки гор, гасят пожары, которые вспыхивают снова из-за огненных фонтанов, вырывающихся отовсюду сквозь измученную землю. Скамья течет, проваливается в огромные обрывы, дымится и застывает. Кое-где в темноте мигают пузыри других спасательных сфер, но их так ничтожно мало... Небеса утонули в черных тучах, из-под них проглядывает одинокий светящийся красным огрызок. Ты не понимаешь, как это могло произойти.

Среди смертельного пира смерч испытывает вашу защиту – обломок башни стучит о сферу и рассыпается вдребезги. Сфера вздрагивает, но выдерживает. Среди камней, оставшихся после удара, ты видишь несколько обезображенных тел.

С ударом очередной молнии все становится ясным. Старая эпоха кончилась, и сила освободилась. Владычица не погибла, и сила ищет новое убежище. Ты, ослепленный любовью, фатально ошибся.

Как такому оболтусу удалось попасть в Колу?

Надломленная фигура в золотом встает. Ты, несмотря на смерть и развалину, наполняешься радостью. Владычица живет! Ты слышишь ее голос.

Почему, почему я до сих пор живу, квилит она, живу.

Почему, почему, я до сих пор дышу, рыдает она, дышу.

Почему, почему я свидетельствую ужас, кричит она, ужас.

Ее золото потускнело. Она медленно двигается к Первому. Тот отступает – раненый, но живой. Затем бросается на землю. Ты всегда мечтал увидеть его проигравшим, однако сейчас это зрелище не радует.

Ошибка, произошла ошибка, плачет Первая ошибка.

Ее золото чернеет. Ты чувствуешь волны ярости, растекающиеся вокруг нее.

По сфере бушуют лики смерти. Взрывы. Сурмы. Исчезли прекрасные цветущие пейзажи, исчез поющий воздух, исчезло все, что ты знал. Освобожденные первобытные стихии смели все достижения, всю историю твоего величественного народа, перетерли красочные одежды на серый пепел. Вместо смены эпох наступил конец – так просто и легко, от небольшой смены, которая не имела ничего плохого. Ты не можешь смириться с тем, что только произошло.

Голос Владычицы пылает ненавистью и яростью – никогда до сих пор ты не видел ее такой. Первый молча слушает приговор, а остальные отчаянно пытаются удержать сферу. Ты знаешь, что пройдет немного времени, пока вы обессилитесь, но необходимость в защите исчезнет: стихии уснут, а сожженный мир погрузится в вечную кататонию под знаком смерти.

Ты знаешь, что приговор Первого принадлежит тебе, но молчишь.

Все должно было случиться не так. Все было взвешено и просчитано! Все, чего ты хотел, – спасти жизнь любимой, которая даже не подозревала о твоих чувствах. Но вместо этого...

Ты уничтожил свой мир.

*** 

Карты рассыпались, охваченные багровым пламенем. Сгорели, не оставив после себя ни крошки пепла.

Где он? Кто он?

В ушах грохотала земля и завывал ураган. Перед глазами плыли огненные пятна зарева, разрывавшиеся вокруг. Мышцы напряглись в предвкушении выпавшей из руин гибели, отделенной тоненькой оболочкой, похожей на плавучее стекло.

Он пошатнулся. Почувствовал древний прах под ногами. Увидел озеро тьмы. Вспомнил: Потусторонний мир.

Глотнул воздух. Почувствовал струйки пота под мышками. Увидел культю большого пальца. Вспомнил: Северин Чернововк.

Вокруг трепетали тени бесчеловечных фигур, переливались чуть слышным отголоском загадочного мелодичного перепева. Казалось, будто он до сих пор там, в сердце апокалипсиса, вдыхает острый запах расколотых камней, созерцает стремительную гибель мира, не способен отвести глаз.

– Я не признался.

Теперь характерщик не боялся. Не благоговел. Не ненавидел... Даже сочувствовал Гааду.

Не страшна нечистая сила – а уставший жизнью колдун, продолжающий существовать ради исправления ошибки далекого прошлого.

– Я несу бремя ответственности.

Видения растаяли, катастрофа осталась в древности. Он стоял внутри причудливого сплетения волшебных знаков, а между ними в воздухе витал Гаад. Багровые глаза на пустом лице не выражали никакого чувства. Сердце лешего медленно крутилось у белой головы, словно зеленый жучок вокруг огромного яйца.

– Так что Гадра...

– Не знает, – отсек Гаад. – Ни о моей вине, ни о моей любви... Я не раз пытался, но так и не решился рассказать. Это больше моих сил.

Признался в слабости!

– Я был самоуверенным дураком, – продолжал тот. – Моя самая большая ошибка заключалась не в смене ритуала... Я ни разу не задумался, чего хочет Владычица. Только воображения: на протяжении веков наблюдать, как малыши взрослеют, допускают те же ошибки, что и их родители, влюбляются, создают новых взрослеющих малышей, допускают те же ошибки, что и их родители, и так по бесконечному кругу – четка имен, калейдоскоп лиц, поколение отливов и приливов одинокой скалой. Как не сошла с ума? Как сумела не потерять в этом коловороте чувство смысла?

Он покачал головой.

– Владычица... Она мечтала о мгновении, когда клинок завершит ее жизнь. Я должен убить ее, а не спасать! Но, как жадный ребенок, не хотел расставаться с любимой игрушкой. Сломал ее, лишь бы не отпустить...

Впервые Северин задумался о Гадре со стороны, о которой даже не подозревал.

– Я виноват перед погибшими. Перед беглецами. Перед всем миром, застывшим на краю. Но больше всего я виноват перед ней, – продолжал Гаад. – Хочу только исправить ошибку... Без надежды на прощение. Некоторые преступления невозможно простить.

Сердце лешего, ритмично пульсирующее черно-зеленым, остановило движение и пошатнулось перед его лицом.

– Да, в твоем убийстве виноват также я, – ответил Гаад на немое обвинение. – Люди пришли по моему приказу.

Северин посмотрел на малахит, вспомнил изумруд... И вдруг ему сверкнуло.

– Так вот кто завладел Симеоном!

– Несчастный Первый, – длинный палец едва коснулся малахита, и тот возобновил полет. – Перед изгнанием Владычица забрала у него даже имя. Отбросила рассудительность и сострадание, сменила безжалостность и жестокость... Все равно продолжала жить ради других.

Северин пытался разглядеть прошлое заново – с угла, откуда его никто не видел.

– Соединенные миры… Камень вечной жизни… Кровавое соглашение, – перечислил характерник. – Как все переплелось.

Слепая любовь привела к коллапсу Потустороннего мира и великому переселению. Изгнание Первого родило бессмертного Темуджина и его империю. Гаадовые поиски создали Пугача, Серый Орден и...

Его родители. Его жену. Его друзья. Все они снежинки в большой лавине, которая неслась через столетие, меняя судьбы государств и народов.

– Лишенная Владычицы сила в слепых поисках открыла ворота в новый мир, – сказал Гаад. – До этого никто не подозревал, что такое возможно.

– Вы не знали о других мирах?

– Разве что строили теории, к которым не относились уважительно. Это были просто фантазии, – длинный палец указал на черное небо. – Катаклизму хватило сил не только пробить червоточину и связать два измерения, но и подарить вашему миру многочисленные катаклизмы. По-моему, это привело к некоторому тождеству между ними... Но некоторые в Коле до сих пор считают, будто вы – порождение нашего мира, такое кривенькое зеркало. Мол, новая эпоха началась в новом месте...

Палец переплелся с другими, напоминая множеством фаланг зубастую пасть неизвестного чудовища.

– Но это чушь, – добавил Гаад. – Другой мир был чужестранным. Восторженным многочисленными стайками воинственных, сообразительных, коварных охотников, которые впитывались в шкуры убитых созданий и молились огню...

Багровый взгляд замер на характернике.

– Ты мог сказать «людей».

– Земля была необозрима. Места хватало всем. Беженцы обустраивали дома, пытались приспособиться и наладить новую жизнь в чужом мире. Большинство скрылось, но одинокие бесшабаши не боялись учить дикарей – за что потом расплатились жизнью... Во все времена человечество было неблагодарным.

Северин фыркнул.

– А теперь вспомни тех пришельцев, которые покоряли людей! К примеру, бывший владелец этого сердца...

Малахит, не останавливаясь, качнулся.

– Я не возвеличиваю своего народа: язычники есть повсюду, – согласился Гаад. – Некоторые воспользовались волшебством, чтобы превратиться в местного небожителя. Их было немного, а с течением времени только уменьшалось.

Другие миры. Грандиозные катастрофы. Пришельцы, которые поселились рядом с рассветом времен... Не слишком ли для мужчины, пришедшего избавиться от проклятия? Будто карабкался на гору, а попал на край света, где спало солнце и рождались радуги, и плоды тайной мудрости, которой он никогда не искал, падали ему в руки с дерева познания...

Северин рассмеялся.

– Тебя зовут хитроумным Гаспидом! А на самом деле ты неудачник. Настоящий бесов неудачник, он даже не подбирал слов. – Погубил собственный мир, дважды пробрал его спасение... А теперь надеешься исправить все за счет жизни какого-нибудь оборотня?

– Вот именно, – ответил Гаад спокойно, будто его образы не касались. – Без тебя замысел не воплотится.

Фигуры поблекли, вздрогнули от невидимой волны.

– Наконец признал, – оскалился Северин довольно. – Неужели сложно было?

Багровые глаза сверкнули.

– Я не хочу, чтобы мои усилия последних столетий были напрасны. Однако, если ты изменил свое решение, – продолжал Гаад, – я отправлю тебя домой. На этом разойдемся навсегда без мести и обид.

Представилось: они с Олей сидят у теплой трубы, рассматривают книгу сказок, дочь смеется, он...

Нет. Такого не будет.

Ведь в нем останется Зверь.

– Не соблазняй, дьявол! Я прибыл сюда уничтожить кровавый свиток, – отрубил Чернововк. – И я прошел слишком долгий путь, чтобы отступить.

– Тогда довольно болтовни.

Характерник сжал кулаки.

– Сделаем это!

Причудливые символы задрожали от силы его призыва.

– Сделаем.

Фигуры сдвинулись с места. Закрутились, выстроили сложный длиннющий узор... Распались. Снова начали кружить, сообщаться, пока не вывели новую причудливую картину... Распались. Зрелище завораживало: Северин с трудом оторвал глаза, чтобы проследить за Гаадом.

Тот медленно спустился вниз. Коснулся земли, опустился на колени. Нежно провел руками по земле, зачерпнул ладонями пригоршню пепла и высыпал себе лицо.

Символы взвились, как мальки в пруду, все быстрее вырисовывая новые узоры и так же молниеносно распадаясь на обломки.

Длинные пальцы погрузились в кожу, словно в молоко, беззвучно разорвали грудь. Выдернули из белых внутренностей что-то, покрытое красноватой слизью. От такого зрелища Чернововк стиснул зубы, но Гаад не издал ни звука. Двигался, будто не чувствовал боли.

Слизь обернулась багровой пыльцой и осыпалась. Подброшенный вверх свиток освобожденной птицой взметнулся к небесам. Гаад хлопнул в ладоши, и на стремительно раскручивающемся полотнище засияли бесчисленные кровавые подписи. Вокруг потянулись, зазвучали знакомые нити калиновых мостиков. Причудливые узоры, только что бурлявшие, сразу остановились, словно после долгих поисков обрели окончательную форму – длинную, непостижимую фигуру, объединившую все элементы потусторонней гармонией. Купол сияющих нитей с свитком покрывал ее беспорядочными росчерками.

Северин увидел, что из полых грудей Гаада к свитку тоже тянется – не нить, а настоящая кровавая линь.

– Готов?

Волчья тропа привела сюда. Сделала сообщником с хозяином кровавого соглашения. Круг заперся.

– Готов.

Палец удлинился, коснулся его между глаз, и свет мигнул.

Северин вдохнул.

Гаад исчез; из груди же сдержали две нити – одна была тонкая и знакомая, а другая походила на волнистую здоровенную пиявку, пытавшуюся взлететь в небо.

Других изменений не ощущалось.

– Это было удивительно легко.

Говори за себя.

Призрачные узоры выглядели иначе: теперь из них состояла знакомая картина – древний город с тонкими башнями и мостиками, которые превратились в забитые до отказа трибуны, собравшиеся вокруг каменного круга...

Человеческое тело отвратительно.

– Теперь оно твое.

Власть остается за тобой. Свобода воли, которую люди вроде бы ценят.

– Спасибо. Что теперь?

Оставшийся в одиночестве камень подплыл и упал прямо в руки.

Глотай сердце.

– Ты говорил, что...

Я говорил о насильственном толкании в глотку. Глотай.

– А разве тогда...

Ты собираешься рассказать мне о сущностях моего народа и их взаимодействиях?

Он взвесил на ладони зеленый камешек, померенный черными волнами. Эней заплатил за него жизнью...

Жри уже!

На вкус малахит напоминал сочные листья, которые оставили после себя кисловато-свежее послевкусие. Северин проглотил, зажмурился в предчувствии перемен...

И чего ты ждешь?

– Симеон после этого вел себя как бешеный.

Ибо Первый овладел им, а твое тело принадлежит тебе. Просто делишь его со мной.

– То есть леший...

Я выпил его силу. Она растворена в тебе, то есть у нас. И теперь ждет выхода.

– Следовательно, нужно ее выпустить.

Эта цепь сама по себе не разорвется.

Он коснулся кровавой нити. На этот раз его палец не прошел насквозь, а нащупал... Гигантскую жилу? Живой луч? Пуповина сделки пульсировала теплом, и от прикосновения в груди стало щекотно. Свиток встрепенулся и взлетел выше.

Время пришло.

Там, где раньше плавал малахит, Чернововк увидел знакомый нож. Удобная рукоятка, совершенный вес, отличный баланс. Лезвие чистое и блестящее, будто никогда не пробовало крови.

– Не думал, что погибну так... Не в бою. От своей руки.

В отличие от других ты увидишь, чего этим достиг. Разве не такого финала желает любой человек?

– Я желаю умереть без постороннего голоса в голове. Поэтому сделай милость и замолчи.

Гаад не ответил.

Северин остался в одиночестве с мыслями. Он должен был роскошь выбрать время смерти и не спеша вспомнить пройденный путь, пожалеть о невоплощенном, собрать вместе последние слова, которые подытожят пройденный путь – все, как положено...

Ничего не упоминалось. Ничего не собиралось.

О чем он размышлял, когда Ярослава Вдовиченко угрожала его убить, и он впервые осознал свою смертность? Забыл.

А когда они столкнулись с борзыми у имения Чарнецкого, и шансов на победу не было? Кажется, тогда он вообще не думал.

А когда Гадра... Нет. Все зря.

Северин стоял на пороге смерти, а вспоминались только те самые, заученные когда-то давно строчки.

... Тело мое готово... воля моя незыблема... сердце мое ждет...

Удивительный узор колебался красным маревом. Отовсюду смотрели тонкие удлиненные тени, наблюдавшие безмолвно сквозь время и посмертность. Неужели это от них Гаад убегал к уютным иллюзиям?

...Между войной и миром... подлостями и добродетелями... между адом и раем...

В крови плескалось зелье. Он перехватил нож удобнее. Одно движение, один удар.

Удар, уничтожающий проклятие. Ярема, Максим, все другие выжившие сироманцы вернутся к простой жизни. Разве велика цена?

...Не наклонившись... не оглядываясь... не опуская взгляда...

Заставил себя посмотреть на острое острие. Силой воли унял дрожь руки. Этой рукой он убил бессмертного Темуджина. Этой рукой он убьет Гаада.

Убьет себя.

Извини, Оля. Я провинился перед тобой. Хочу верить, что, несмотря ни на что, мы встретимся... Хотя бы в другом теле. Хотя бы в другом мире.

Пусть твоя тропа будет легче! И значительно, гораздо длиннее.

А моя подошла к концу.

– Я иду.

Северин выдохнул.

Показалось, что не серебряный нож, а черный клинок пронзает его сердце.

Боли не было.

О чем ты сожалеешь, человек?

– О том, что не увижу взросление дочери.

Ее ждет долгая и непростая жизнь. Но она не забудет ни тебя, ни жену.

– Откуда тебе знать?

Поглощенная сила предвещает.

– Почему ты рассказал?

Моя благодарность. Твое утешение.

– Спасибо.

Теперь смотри.

Северин, освобожденный от оков, взмыл над землей. Или летел Гаад? Неважно. Какое прекрасное чувство полета...

Пробудитесь!

Свиток пылал зеленым пламенем. Кровавые подписи горели, их нити разбухали, сменили красный свет на зеленый, а потом все вместе оборвались, словно разрезанные струны. Вот и все, подумал Северин.

Проклятие сероманцев исчезло.

Безумная сила вонзилась в него, пронизала льдом, наполнила сиянием – и волей Гаада они обернулись большим летучим змеем. Могучее тело разорвало застоявшийся воздух, чешуйчатым копьем пронеслось над скалами и озерами мрака, промелькнуло над черными пустынями и извитыми рощами, остановилось у нескольких дубов, росших рядом.

Увольтесь!

Голос Гаада, голос Северина, голос змея раздался громом.

Стволы вздрогнули. Багровые искры растеклись между ветвями и корнями, разлетелись фонтанами. Черные листья затрепетали, окрасились ярким кармином. Ветви качались, прорастая гроздьями молодых желудей.

Северин знал, что то же самое происходит со всеми дубами Потустороннего мира.

Возродитесь!

Земля вокруг корней заклокотала и вздулась кровью.

Темными волнами разлилась вокруг – поила трещины, смывала серый прах, относила ломкую ботву, распространялась ручьями, спускалась котловинами и оврагами, погружалась в глубины тьмы...

Кровь, которую вы пролили за эти века. Твоя здесь тоже есть.

Гаад засмеялся, и змей поднялся вверх.

Ударил хвостом по черным тучам, посмотрел вниз, где раскинулось необозримое мертвое пространство – вспаханное глубокими бороздами расколов, побитое озерами тьмы, усеянное острыми скалами. Посреди того невозмутимого беспредела мерцал участок, полный красных точек, а между ними обильной сетью протянулись переплетенные жилы корни, освобожденные от кровавого клада... И Северин понял, каким образом была переписка между дубами.

Здесь начнётся новая эра. Мои угодья станут островом жизни, которая будет расти медленно, пока не возродит весь мир!

Змей торчком нырнул к земле, и показалось, что они сейчас разобьются. Однако за мгновение до столкновения полет выровнялся, змей ловко пролетел между двумя дубами, понесся над освобожденными реками, приказами отбрасывая преграды с пути, наблюдал, как кровь журчит, поит, брызжет каплями...

Вдруг исчезла. Роднички вместе погасли; земля жадно впитала все. Накопленные запасы иссякли – дальше начинается неизвестное.

Ждем.

Они парили между стволами, дышали на желуди, и деревья не отвечали. Гаадов беспокойство росло с каждой минутой.

Все было завершено.

Жарина солнца безразлично висела на своем вечном месте. Беспокойство превратилось в отчаяние.

Неужели он ошибся снова?

Я не мог ошибиться.

Потусторонний мир немел. Гаад бросился к стене мрака, разжал его яростным ударом хвоста, бросился от дуба к дубу, непрестанно распевая.

Не в этот раз!

Остановился над могилой Мамая. Крупнейший дуб пылал красными листьями. Ветви его клонились под тяжестью множества желудей. Вплотную рос молодой дубок – дерево Савки.

Прошу...

Время шло, и с ним плыла их сила. Змей опутал ствол дуба, затаив дыхание...

Умоляю!

И Потусторонний мир ответил.

Зашуршало, зашевелилось, ощетинилось множеством побегов, прорезавшихся по следам кровавых источников. Тянулось, выструнивалось, наливалось, почковалось и раскрывалось, словно за мгновение истекали месяцы, а землю шевелило новыми зелеными клювами, стремившимися взорваться стремительным ростом. Все распускалось, бубнело, выстреливало, сочилось живицей и соком, росло, росло, росло неустанно.

Гаад слетел с дерева и помчался по огревшейся, чтобы убедиться, что так происходит повсюду: и так оно и было.

Красочные пятна вырастали вокруг дубов – молодые поляны, полные неизвестных соцветий Северина, трав, цветов, кустов и деревьев изобиловали, тянулись проложенными кровью тропинками к другим островкам, встречались зелеными пальцами, сцеплялись и объединенными силами. Мертвую землю затягивало прядями зеленого одеяла.

Да! Да!

Гаад торжествовал, и Северин радовался вместе с ним.

Змей скользнул к свежей зелени – там, между травами, шевелились первые жучки. Спешно грызли первые листья, опыляли первые цветки, крутили первые куколки и откладывали первые яйца.

Живите и размножайтесь!

Выжженные кручи древних деревьев порастали грибами, камни покрылись пушистым мхом. Первые деревья достигли человеческого роста, некоторые из них цвели, а некоторые уже вывешивали маленькие плоды.

Под гибким наступлением леса тьма отползала прочь.

Как это прекрасно...

Змей закричал, и сразу дул ветер – первый ветер Потустороннего мира. Собрал молодые желуди и другие семена, понес в земли, куда не доходили чары восстановления, вернулся озорным шквалом, сорвал дубовые листья и закрутил красным теплым краем над зеленым морем.

Змей плавал в его холодных потоках.

Удалось! Мне удалось!

Вслед за ветром пробивались источники. Не крови, не мертвой воды, похожей на стекло, а настоящей чистой воды. Били из-под корней, расщепляли скалы, лязгали котловинами, катились оврагами, обнимались с другими ручейками и вместе проталкивали овражки, унося за собой новую жизнь.

Северину показалось, что в зарослях мигнула пара желтых глаз.

Теперь они будут жить здесь. У себя дома. Дома! Слышишь, человек? Ты не только уничтожил проклятие, но и остановил великую беду, ожидающую твой мир!

Не успел он понять, о какой беде говорил Гаад, когда послышалось пение. Неужели призраки возвращались к жизни? Или немногочисленные жители Потойбича уже начали празднование?

Он прислушался, и понял, что понимает каждое слово. Пели на родном языке! Песня плыла отовсюду, наполняла Потусторонний мир от земли до небес, ежесекундно к ней присоединялись десятки новых голосов, но Северин до сих пор не заметил ни одного певца.

Так поют дубравы.

Это была самая прекрасная песня, которую он хоть когда-то слышал. Между шорохом молодых листьев звучали голоса рыцарей Серого Ордена: Мамая, Сокола, Медведя, Лисы, Волка, их джур, тысячи других людей, живших задолго до Северинового рождения и отдавших жизнь за страну, которую поклялись защищать, мужчины и женщины разных сословий, с сел и городов, с пол и городов, с пол и городов; испугались проклятия и стали на волчью тропу – каждый распевал собственную историю. Когда росли и мечтали, любили и ненавидели, дружили и враждовали, смеялись и плакали, жили и умирали... Голоса сливались в песнь величайшего хора, когда-то существовавшего, в песню высокую и чистую, словно снег на горном кряже, песню откровенную и песню смерти, песню вселенной, песню песен.

В этом слаженном плетении он собирал отдельные нити. Тени духов? Голоса крови? Вспышки представь, что пыталась утешить его в последние минуты? Бозно.

Слышал Ярославу Вдовиченко, впервые показавшую ему хрупкость жизни.

– Спасибо, что уволил моего сына, крестнику.

Слышал Захара Козориза, заменившего ему родного отца.

– Я знал, что ты превзойдешь меня, казачий!

Слышал Марка Вишняка, который пел вместе с несколькими молодыми голосами.

– А из тебя вышли люди, да?

Слышал Ивана Чернововка, славившего непреодолимую борьбу до последнего вздоха.

– Ты должен стать есаулой, а не умирать.

Слышал Веру Забилу, поздравлявшую гармонию миров.

– Не бойся, Щезник, это только начало!

Слышал Филиппа Олефира, погибшего на собственных условиях.

– Уничтоженное проклятие стоило одной жизни.

Слышал Савку Деригору, отомстившему за годы заключенного разума.

– Жаль, что мы так и не выпили снова, да?

Слышал Гната Бойко, скучавшего по семье.

– Неплохое получилось, но мне не хватило.

Слышал Катрю, его любимую Катрю, тосковавшую за дочерью.

– Радуюсь, что ты разделил эту тропу со мной...

Слышал Игоря Чернововка, который пал жертвой собственного Зверя.

– Я горжусь тобой, сын.

Слышал женский голос, который не сразу узнал.

– Я люблю тебя, волчок.

Мама. Это был мамин голос.

Северин плакал. Плакал через конченую жизнь и потерянных близких, плакал от принадлежности к чему-то величественному, прекрасному и необъятному, плакал, потому что слезы стали тем единственным следом, что он мог оставить после себя. Торжественный гимн поднимался к небесам, краял темные тучи, и вдруг тусклое светило сверкнуло золотом, качалось и медленно поплыло за горизонт.

Я сделал это.

Подобные жемчужины слезы падали, касались земли, сходили новыми побегами. Изящным, почти прозрачным змеиным телом Северин плыл на волнах песни дубрав, ловил знакомые голоса и говорил к ним, пока последние силы не оставили его.

Сделал это. Сделал...

Гаадов шепот стих.

Потом запало ничто.

*** 

Проснувшись на рассвете, Ярема выругался. Он всегда любил дать храпа, хорошенько выспаться, повернуться на другую сторону, поправить подушку, нырнуть в новый сон... И вот это маленькое утешение исчезло. Глаза, словно заклятые, открывались до первых лучей солнца, трепещущий сновидение погибал, и как ни характерник пытался заснуть снова – все напрасно. Пробуждение было мгновенным, безжалостным и безвозвратным.

Подушка напоминала бревно. Ярема хрустнул потерпевшей шее, выругался второй раз. В комнате было темно и холодно. За окрашенными морозными узорами окном царил мрак. Яровой укутался в одеяло, зажег свечу, кое-как умылся. На непогоду утраченный глаз всегда дергался болью.

В трубе острог уголь. Через пустой холл шляхтич вышел на Контрактовую площадь, усеянную пригоршнями ночного снега.

Отель назывался Midna ruja, и открылся он всего несколько недель назад. Несмотря на выгодное расположение и историю, гостей было немного. До падения Киева здесь красовался известный «Diamantovyi Раlас», который ордынцы растрогали и ощипали, заодно убив владельцев, пытавшихся постоять за имущество. Новые хозяева спешно залатали разбитое, кое-как меблировав ограбленное и стали сдавать нумеры каждому желающему за несколько грош на ночь (оплата заранее). От роскошного заведения, которое было одним из символов Контрактовой площади, остались сами стены с потертыми обоями и наглыми грызунами.

Сегодня приснилось чертовски приятное – Сильвия в постели... Но он ничего не запомнил. Обидно! Ярема знал, что ему не спится: он ждал птицы от Лины. Северин обещал, что пришлет известие на рассвете дня солнцестояния, и предупредил, что ворона может не найти адресата под крышами. С тех пор Яровой каждое утро просыпался, ругался и шел на улицу. Он знал дату зимнего солнцестояния, но все равно вставал и выходил – а как вдруг что-нибудь случится, и птица прилетит раньше?

Мраморные атланты у входа погибли. Дешевую табличку с названием гостиницы и обозначавшим розу пятном увело от морозов. Ярема мог найти гораздо лучшие апартаменты, но хотел остановиться здесь – из-за воспоминаний. Он вдохнул морозный воздух, поправил глазную перевязь, которая на днях изрядно донимала холодным прикосновением, накинул капюшон на шапку.

Город просыпался. Небеса неохотно сменяли темень на сирень, и с новым цветом прибывали заспанные уборщики для очередного боя против снега и буруль. Следом появлялись фонарщики, конюшни, пекари и уставшие ночным патрулем сердюки с красными от холода рожами. В фонарном свете мелкие снежинки напоминали рои мушек. До открытия кормов оставался час, и шляхтич двинулся по тому же пути, по которому ходил до сих пор – по пути воспоминаний.

Здесь они ездили на механической телеге; здесь лакомились льдами; здесь говорили об опере. Молодые, напыщенные, наивные... Ярема завидовал тем бесстрашным мечтателям, которые гордились новенькими униформами и блестящими клямрами.

Там знакомились с девчонками. Там делали снимок-дагеротип. А в погребе этого дома напивались во время великого крестового похода... Нет больше пивной.

– Ну! Это!

Под горку с хрипом тянулось двое коней. Из-под попон парит, оба в миле, глаза вытаращились, копыта скользят по снегу – тащат сани. Добрый извозчик пытается толкать их сзади, однако лошадям от этого не легче.

Вместе с другими прохожими шляхтич помог вытолкать тяжелые, словно нагруженные каменными глыбами, сани до равнины, где на возницу посыпались проклятия.

– Что ты с лошадьми делаешь, бедняга?

– Вот бы тебя самого так запрячь!

Тот отмахивался:

– Гужовых лошадок не видели? Это их работа. Чтобы так за людей переживали, как за тупую скотину!

Что-то громко треснуло, и все оглянулись на Ярему, держащего сломанного пополам кнута извозчика.

– Этот кусок я тебе сквозь шишку к пасти протяну, – пробасил сероманец и покачал другой половиной кнута. – А этот наоборот.

– Неужели? – Извозчик покрутил бычьей шеей, сжал кулаки. – Попробуй!

Свидетели отступили. Лошади дрожали, дыбом дыша.

Малыш хлопнул кнутом поперек широкой мармызы, и, пока ошарашенный извозчик хватался за лицо, несколько раз полупил сломанной рукояткой по спине. Бил, не сдерживаясь, так что даже извозная дубленка не могла уберечь от силы тех ударов. Противник повалился на снег, закрыв голову.

– Сделаем так, – характерник хлопнул кнутом в воздухе – как хлопушка разорвалась. – Или распрягаешь лошадей и тянешь сани вместо них, или просишь прощения.

– У кого? – буркнул извозчик.

– У лошадей, тупая ты скотина.

Тот поднял лицо, обозначенное болезненным красным следом, чтобы убедиться, что победитель не шутит. Кнут хлопнул прямо над ухом, отчего извозчик спешно повернулся к лошадям и что-то замычал.

– Громче! – приказал Ярема. – Чтобы слышали!

Дядя побурчал и загудел сверхтреснутым басом:

– Простите меня. Простите!

– За что?

– За мою жадность! Я больше не буду класть столько лишних пудов...

Лошади отдыхали, слушатели хохотали, а извозчик каялся, не заметив, что Ярема покинул сломанную плеть и пошел дальше.

На Почтовой площади отстраивали разрушенный до основания порт цеппелинов. В канун Рождества работы остановились, и аэродром занесло живописными сугробами, где носились вездесущие дети-разбойники. Утренные улицы наполнялись шумом и движением, без которого не проходит ни один день киевской жизни.

Ледяной Днепр поздоровался с характером оплеух холодного ветра. Ярема вспомнил, как они плыли на лодке под руководством слепого кобзаря в захваченную столицу, чтобы совершить невозможное покушение...

Полгода прошло.

В еде вкусно пахло горячим маслом, свежим хлебом и жареным салом. Яровой позавтракал, выкурил трубку и выторговал бутылку лучшей лимонки.

– Орду пережила, – трактирщик подмигнул. – закопал ее накануне восторга. На совесть копал, потом с трудом отрыв!

Все, что пережило нашествие, считалось стоящим, чуть ли не священным. Несмотря на освобождение и возвращение статуса столицы, а с ней, соответственно, и денег, в Киеве до сих пор ценились практические вещи: еда, дрова, теплая одежда, исправное оружие. Дома, фарфор, драгоценные украшения и коллекции картин отдавались за бесценок. Таким положением спешили воспользоваться лихие дельцы, чьи объявления обмена-покупки изобиловали повсюду – оппортунисты знали, что холодные стены, мраморные статуи и другие предметы роскоши вскоре вернут полную стоимость и принесут новым владельцам вожделенное богатство.

Кто-то даже искал полное черед с аутентичными характерными клямрами.

– Собиратели древностей, чтобы вас говно догнало, – пробормотал Малыш.

По этим улицам он пробивался сквозь баррикады ордынцев. Пылал ныряльщик, дрожала сабля, вгрызаясь во вражескую плоть, было чертовски жарко, парко и душно, его скобы покрыло черным гарью взрывов...