Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Кружил улицами и майданами, прочесывал улицу за улицей, пока не перевалило за полночь. Поиски вывели его на главную площадь. Возле городской ратуши двое волков задрали морды к башне: на верхнем этаже, который снимали есаулы Серого Ордена, горел свет – словно маяк посреди мертвого моря.

Рахман не собирался прятаться от них.

Эней зарычал. Малыш отрицательно тряхнул головой и указал лапой за город: сначала вернемся. Северин согласился кивком, Игнат щелкнул зубами в сторону ратуши. Троица понеслась по пустым улицам.

С тревогой Чернововк ожидал, что время снова совпадает, и он опомнится когда-нибудь и где-нибудь без воспоминаний о прожитом – впрочем, минуты шли одна за другой без малейшей пропасти. Как приятно вернуться к привычному течению времени! Надо отблагодарить Савку... За спасенный смысл, за найденную Олю, за силы перед нападением на Темуджина – за все, что странный непостижимый Павлин делал как бы от нечего делать, но всегда вовремя.

Савка крепко спал. Прижал к щеке верную мотанку, закрыл нос ладонью и похрапывал среди лошадей, тоже покоящихся. Сентябрьская ночь дышала первой осенней прохладой.

Эней кое-как скинул с себя меховые куски и одевался, даже не вытеревшись от крови.

– Куда так спешишь? – спросил Яровой.

Он тщательно терся волчьей шкурой, поливаясь из фляги.

– Спешу прибить последнего урода, пока тот не убежал, – ответил Игнат, устраивая револьверы за пояс.

– Не уйдет, Эней, – сказал Северин. – Свет на главной площади города – это приглашение.

Он бросил разорванный мех на груду. Предчувствие встречи с последним мятежником внушало, но в то же время чувствовалось, что они на пороге последнего испытания.

Далеко не последнего, Северин.

Бойко нетерпеливо поглядывал на собратьев, которые собирались не так быстро, как ему хотелось бы, и проверял лезвия верных близнецов.

– Вряд ли сталь поможет, братец, – Ярема зарядил пистолет серебряным шаром из запасов, забравших у борзых.

– Новый Симеон предупреждал, что Рахман – чернокнижник, – Северин достал пистолет, который ему оставила Катя.

Дважды проверил, что выбранный шар действительно серебряный.

– Вот это, – шляхтич постучал себя по глазной повязке, – случилось после его плевка в глаза.

– Я ему так харкну, что захлебнется, – буркнул Игнат.

– Павлин оставляем?

– Пусть отдыхает. Ничего с ним здесь не случится.

Никто не заметил огромного филина, наблюдавшего за сироманцами среди ветвей ближайших деревьев.

Под ликом облачного неба мертвая Буда встретила густой тьмой. Северину сразу вспомнилась Гадра, и кожу продрало морозом. Шаги характерников катились вглубь пустых улиц эхом.

– А потом? – вдруг отозвался Игнат.

– Ты о чем? – переспросил Ярема.

– Вот прирежем мы того Рахмана. А потом что?

– Потом наша месть кончится, – ответил Чернововк.

Нет, Северин... Месть не кончится.

– Я об Ордене, – объяснил Игнат. – Какой наш гетман, брат светлейшего Малыша, предлагал возродить.

– Я ягодицей свища на обещания Якова, – отмахнулся Ярема. – У Серого Ордена нет будущего. Взгляни на эту улицу, братец. Посмотри вокруг! Эти падшие руины – наша столица. Ты веришь в возрождение, когда шагаешь этим пустотой?

Ответа не последовало.

– Вот и я не верю, – продолжил через некоторое время шляхтич. – Заглянул в «Черта и медведя»... Выглядел на знакомые стены, на окна любимой комнаты... Все пыталось смириться, что заведение Яровых, которому было почти сто пятьдесят лет, никогда больше не откроется.

– Значит, не быть нам есаулами, – притворно зевнул Бойко.

– Вряд ли, братец.

– Что тогда делать будем?

– Я вернусь к войне, – ответил Ярема. – Если хочешь, присоединяйся.

– Эй! Куда разогнались? Рахман все еще жив-здоров, – напомнил Северин.

– Недолго ему осталось быть живым-здоровым, – Игнат получил револьверы. – Вот и площадь.

Городская ратуша раскинулась перед ними, мигала огоньками в окнах последнего этажа, звала внутрь открытыми воротами.

– В тот день в этих стенах держали последнюю оборону, – вспомнил Эней. – Мои хорошие знакомые, брат Чекан и брат Деца, наложили здесь головами. Надеюсь, что каждый из них унес с собой не менее десятка этих шелудивых псов.

Стены испещрили метками шаров. Перед Севериновыми глазами всплыла выстреленная штукатурка дома, где Катя приняла последний бой.

– Оружие к бою, – приказал Ярема. – Здесь пахнет засадой.

Северин потянул воздух ноздрями, но никого не почувствовал. Только миазмы мертвого города.

В башне гулял сквозняк. В отличие от другой лестницы Буды, ступени здесь не пришлись порохом или мусором. Малыш шел первым с пистолетом наготове, следом поднимался Игнат с двумя револьверами, запирал троицу Чернововк. Лишь несколько десятков шагов отделяли от таинственного Рахмана.

Подгнившие ступеньки поскрипывают. Первый, второй этаж...

Страха нет. Северин лишился его вместе с женой.

Дверь повсюду закрыта. Третий этаж...

Сверху доносится теплый воздух и запахи – свечного воска, свежих трав и чего-то приторного.

Последний этаж. Будь что будет!

Из приоткрытой двери струится свет, который они видели с площади.

– Войдите, господа.

Сироманцы обмениваются быстрыми взглядами, и за знаком Ярового бросаются внутрь.

Зал есаул заставлен свечами, от которых тепло, несмотря на ночную прохладу, несется сквозь распахнутые окна. Стены покрыты пента– и гексаграммами, сигилами, латинскими заклятиями, северными рунами, татарской вязью и еврейскими инкрипциями; пол завален кипами гримуаров, книг, свитков, списанных от руки бумаг; поверхность стола разделена между тремя одинаковыми меловыми знаками, обрамленными спиралью и черными свечами – в центре каждой лежит знакомое...

– Приветствую вас, рыцари проклятого ордена.

Все трое подняли оружие. Рахман хлопнул в ладоши, огоньки свечей наклонились, и Северин почувствовал, что не может шевельнуться. Тело его застыло, налилось холодным весом, ноги прицвели: он мог только моргать и дышать.

– Ваша вторая кожа, – длинный палец Рахмана указал на волчий мех. – Совсем свежая. До сих пор пропитана вашей кровью. Теперь вы невозмутимы... Подобно этим остаткам.

Когда он успел раздобыть мех? Как? Неужели только что побывал в их лагере? Но тогда... Савка! Что он сделал с Савкой?

Чернововк почувствовал, как между лопатками скользнула струйка пота.

– Это довольно смешно...

Короткие седые волосы, сквоватая борода. Правая половина лица искажена: спущена кривая глазница с белым киселем внутри, вывернута низдря, приподнятый в юродивом кожу уголок рта – все изуродованные части тянулись к щеке, посреди которой закрутился большой шрам.

– Вас учили, что надо уничтожать свой мех, – говорил низкий, бесцветный голос. – Но никогда не объясняли, почему.

Он двинулся к характерщикам жесткими шагами.

– Сокол в своих многочисленных поисках так и не исследовал это волшебство, – протяжный неприятный скрежет. Смех? – Проклятым повезло, что за две сотни лет они забылись, а предостережение выродилось к глупому предрассудку.

Рахман приблизился вплотную к Яреме и забрал из безвольной руки пистолет.

– Видите ли, пан Яровой, как все обернулось, – он осторожно постучал суковатым пальцем по глазнице шляхтича. – Не стоило смеяться над моим глазом.

Ярема не издал ни звука. Колдун перешел к Игнату.

– Тебя я не знаю, – сказал. – Но твое оружие тоже заберу. Не люблю огнестрельные игрушки. Они не способны меня убить, однако принесли увечье, через которое я должен прятать лицо в тени капюшона.

Рахман забрал оба револьвера. Настал черед последнего пистоля, что он без труда выдернул из закочененной ладони Северина.

– Овва!

Слепой белый глаз зашевелился, словно огромное паучье яйцо, которое вот-вот должно лопнуть.

– Интересно... Это ты убил его. Как все вместе сложилось...

Он покачал головой и вернулся за стол, по дороге бросив все оружие в окно.

– Когда-то я пытался довести заклятие до ума, чтобы полностью овладеть волей пленника, – Рахман указал на магические фигуры на столе. – Но это осталось за пределами моего опыта. Жаль!

Чернововк попытался пошевелиться. Недаром ему вспомнилась Гадра, способная пристегнуть к месту одним только взглядом! Может быть, он ее служащий? Характерник скосил глаза на собратьев – они стояли рядом, словно попрошайни статуи, с протянутыми вперед руками.

– Прошу прощения за мои манеры. Сразу прыгнул к волшебству... Разговор будет длительным, поэтому позвольте должным образом назваться, – колдун приложил ладони к груди и легко поклонился. – Вам я известен как Рахман. В другое время меня знали как Пугача. Сейчас считается, будто я был бестолковым джурой первого характерника Мамая... Но это неправда.

От кривого кожу лицо Рахмана пугало еще сильнее.

– Правда в том, что первого характерника Мамая создал я.

*** 

От мой, древний и уважаемый, ведется от ногаев. Наш дом стоял на левом берегу реки Чурук-Су, недалеко от дворца, где отец служил капы-агасы, или большим визирем у хана Герая. И калга, и нуреддин, и муфтий, – словом, весь Бахчисарай от беев до голытьбы уважал отца, но я не смею произносить его имя, потому что опозорил свой род. Впрочем, я забегаю вперед. Рассказать все сначала... Будет непросто. Моя история требует времени, однако времени у нас немало, поэтому, когда почувствуете потребность облегчиться, то не сдерживайтесь, мне запах не мешает.

В конце века, называемом шестнадцатым, бурлили беспокойные, кровавые времена – других в человеческой истории не бывает. Когда кто-то начинает забрасывать о старых добрых временах, то бейте его по морде, плюйте в глаза, вырывайте язык, потому что перед вами стоит лжец или дурак, а таких не жалко. Я посетил много краев и свидетельствовал изломы эпох, поэтому могу заверить: мы, люди, бродим кругами, словно привязанные к столбу лошади. Собираем новые знания, совершенствуем вещи, меняем одежду, убеждаем друг друга, будто лезем к небу и вскоре коснемся звезд, однако никогда не выходим за пределы того круга. Если одному поколению удалось обойти войну, следующее обязательно ее увидит.

Но я снова отвлекся. Давно не говорил столь откровенно... Итак, вернемся к самому началу.

Наше с братом появление потеряло матушку. История стара, как мир: мы родились убийцами. С того момента отцовская жизнь покатилась в пропасть – он любил избранницу до беспамятства, и не женился снова, несмотря на многочисленные соблазнительные предложения, которые могли способствовать его укреплению при дворе; за вечерним бокалом вина повторял, что такой замечательной женщины, какой была мама, нет ни в Крымском ханате, ни за его пределами, и мы верили ему бесспорно, потому что для двух мальчишек папа был обожаемым идолом.

Несмотря на преступление убийства, он любил нас. Потратился на врачей, которые провели спустя первые годы детства, самые опасные и смертельные. Каждый день наведывался, разговаривал, играл с нами, а в те времена родители не пенились с детьми, пока те не могли разговаривать, ездить верхом и стрелять из лука. Отец не предпочитал кому-то, всегда делил внимание поровну – как и следует с двойняшками. Внимательно выглядел в наших личиках черты любимой, чей портрет висел в спальне. Мы с братом часто рассматривали ту картину: карамельная кожа, черный шелк волос, высокие скулы, миндалевидные зеленые глаза, тонкие губы. Мы представляли, какой была мама, как она улыбалась или пела... Отец мог рассказывать о ней часами.

Свободные дни он посвящал досугу с сыновьями. Я любил отдых во внутреннем дворике, у фонтана и гранатового дерева – отец, устроившись на подушках, читал большую книгу сказок, а мы играли на коврах и слушали, постоянно перебивая рассказ вопросами, пока слуги приносили подносы с едой и напитками. Брат мой обожал конные прогулки по городу и упражнения с оружием: уже тогда мы имели разные предпочтения и взгляды на жизнь, хотя росли в одном утробе. Между нами часто вспыхивали драки, которые всегда идут между братьями, но в нашем доме царило согласие... Пока отца не захватило бешенство.

Может, он заметил седину в волосах. Может, услышал о смерти одногодка. Может, досадные мысли о скоротечности времени продолжались его годы. Сидел за обскурантскими опусами, пока не проштудировал всю нашу библиотеку, потом выискивал и покупал новые книги по всему полуострову, пока не исчерпал возможности местных букинистов, после чего заказывал необходимые труды у венецианских купцов, требовавших несусветных денег, но отец платил им, не торгуясь.

Нам пришлось овладеть разными языками, чтобы помогать отцу со всеми этими трактатами и вместе объясниться на сульфурах и меркуриях, малых ключах Соломона и книге ангела Разиэля, трех основных символах и четырех основных элементах, семи металлах и двенадцати процессах... Отец заказал драгоценное алхимическое. Мы проводили опыты – сначала скромные, а со временем все сложнее, пытаясь найти магистериум, великий эликсир, тот самый философский камень, который дарит вечную молодость.

Болезненный замысел овладел нашими сердцами, поглощал все силы и время. В поисках рецепта бессмертия отец месяцами не посещал ханского дворца, отвирался всевозможными болезнями, пока не потерял должность; наши состояния стали таять, и из дома исчезали слуги, к которым мы привыкли, как к родным. Охваченные тягой к величественной цели, мы горели мыслью о бессмертии, азартно искали его ингредиентов, расписывали стены формулами, копались в гримуарах, смешивали смеси и подогревали тигли...

Ни общество сверстников, ни прекрасные юноши, ни лошадиная гонка, ни охота с пирами не интересовали нас, поэтому постепенно приглашения исчезли. Столица о нас позабыла, и только когда мы выходили на улицу за припасами, в спины летели язвительные образы. Отца называли сумасшедшим, погубившим жизнь себе и детям, нас с братом – несчастными сыновьями, потерявшими блестящее будущее. Я чувствовал глубокое отвращение к нашим обидчикам; брат свирепствовал и запоминал каждое оскорбление, клянусь, что однажды вернется в город великим ханом и лично отрежет языки, зажарит и заставит злостов сожрать их, как они жрут шиш-кебабы.

Мы могли так увлечься опытами, что забывали о еде. Дом превратился в алхимический цех, окна дышали едкими испарениями, соседи жаловались на вонь. Единственными нашими гостями стали купцы, привозившие заказанные отцом ингредиенты. Он создал рецепт напитка бессмертия на стене у портрета жены; титанический труд объединял все приобретенные годами знания в одну стройную прекрасную формулу, и мы принялись творить magnum opus – толкли в ступах, сушили, дистиллировали, выцеживали, перегоняли, вываривали, смешивали... Для подготовки того или иного элемента требовались особые условия: отдельная комната или отдельная комната – все влияло на магическую силу компоненты. Для особо важных действий мы должны поститься, или в течение часов безошибочно произносить сложные заклятия на латыни или на арабском, или не спать несколько дней, или хранить полное молчание... Пришлось даже принести в жертву единственного оставшегося в конюшне коня – нашего общего любимца. До сих пор вспоминаю, как его яркая кровь сжимает на желтый песок, и тот сворачивается темными шариками.

Несколько раз от переутомления едва не допускали роковых ошибок, которые могли свести на нет приготовление нескольких недель, но нам везло предотвратить каждую – это была заслуга отца, который тщательно проверял и контролировал каждый этап, отчего тщетно на глазах, но непреклонно верил в наше дело: ради нее он спустил впустую. Мы не выходили из дома неделями, и не позабыли облик бела дня только благодаря передышкам во внутреннем дворике. Гранатовое дерево высохло вместе с фонтаном, но там все еще было уютно.

После долгих месяцев изнурительного кропотливого труда без права на ошибку настал день триумфа. Совершенный напиток, золотисто-прозрачный и чуть пахучий, наполнил хрустальный графин в форме сердца. Эликсир едва светился, словно слеза солнца, отгонял цветами и белым вином; отец, созерцая это чудо, радостно улыбался – впервые за много дней. Мы с братом не понимали от радости. Получилось! Наконец, это произошло: вот он, настоящий философский камень, что удалось создать, несмотря на пренебрежение всему миру! Да, право на первый глоток мы отдали отцу.

Он тщательно вымылся, нарядился в лучшую одежду, произнес благодарственную молитву Аллагу, посмотрел на портрет жены и приложил напиток к губам. Осторожно выпил тщательно отмеренное количество глотков. Широко усмехнулся. Сказал, что смакует молоком льва.

Через час отец умер. Лицо ему посинело, шею раздуло: он едва смог прошептать, чтобы мы продолжали поиски, потому что он с мамой будет жить у нас. Тело выгнуло корягами, и дух отца улетел на вожделенную встречу с любимой.

Или он ошибся в расчетах?

Или мы ошиблись в подготовке?

Почему Всевышний не расколол его чашу?

Брат в гневе разбил немало мебели и алхимического оборудования: сама мысль о шутках горожан над гибелью отца была ему невыносима. Я сидел без движения и не мог поверить, что годы титанического труда привели только к преждевременной смерти папы... Фальшивый напиток бессмертия мы вылили под корни высохшего граната.

На похоронах был только имам. Когда он говорил джаназу над завернутым в саван телом отца, мы с братом решили покинуть дом. В ханстве нас ничего не держало – мы продали дом со всем имуществом за первую попавшуюся сумму, снарядились в путь, бросили жребий, и судьба назначила дорогу на север. С тех пор я больше не видел Бахчисарая.

Мы были домашними цветками, никогда не покидавшими пределы родного города, и не подозревали, как искать дорогу за небесными знаками, разбить лагерь на ночь, готовить на костре – наши головы были начинены другими знаниями. Брат поступил благоразумно: нанял в ближайшем селе проводника, опытного воина, побывавшего во многих набегах на большую землю. Так начались наши путешествия.

Я забыл имя того воина, потому что потерял большинство имен, когда кол прохромил мой висок, но до сих пор вспоминаю его короткую шею и широкое лицо: шрам тянулся под глазами, перебивал нос, белел кривой полосой на бронзовой коже. Помню пренебрежительные взгляды, когда он скупо, неохотно делился навыками, которыми, по его мнению, должен был владеть каждый киримлы, в которого пробились усы. Брат свирепствовал на такое превосходство, однако мы покинули пределы Крымского ханства, и было уже поздно менять проводника.

На горьком опыте мы поняли, что наука без учителя может предать, а потому искали наставничества, и надеялись найти его в Карпатских горах, где, по свидетельству книг, жили колдуны такие могущественные, что грозовые тучи повиновались их воле. Воин вел по безлюдным дорогам, подальше от поселков и хуторов, чьи жители ненавидели наш народ за постоянные набеги. Мы вставали на рассвете, останавливались на покой днем, вечером снова ехали, пока темнота не заливала все вокруг. Каждый раз, когда на краю появлялись путники, мы прятались. Брату такое поведение не нравилось – он все мечтал испытать лука в настоящем бою и доказать воину своему мужеству.

Этот путь казался невероятно долгим. Мы забыли, как это спать в постели, омываться в купели или проводить часы за книгой. Мы изменялись, и с нами менялся мир: степи сменились оврагами и лесами, где под деревьями с широкими зелеными листьями скрывалась чистая вода и прохладная тень, а земля была черная и плодородная. Мы были способными учениками, поэтому воин, скупой на слова, даже похвалил нас. Когда на горизонте выросли горы, он сказал, что здесь кончается известная ему земля. На прощание воин посоветовал украсть одежду, чтобы смахивать на местных, иначе поймаем несколько стрел на первом попавшемся перекрестке. Он взял свою оплату, пересчитал, молча развернул коня и помчался домой. Повезло: проводник мог легко перерезать нам глотки и захватить все драгоценности, но он, несмотря на гадкий характер, был хорошим человеком.

Мы поступили по его совету. Мешочки драгоценных камней, взявшие вместо тяжелого звонкого золота, зашили в тайники на новом наряде. Одежду помогла! Нас не боялись, относились доброжелательно, охотно обучали языки, так что мы кое-как могли расспросить дорогу к горным колдунам-отшельникам. Здесь их звали мольфарами и очень уважали; когда мы извещали, что едем в ученичество, нас одаривали уважительными взглядами.

Помню, как усталые крутым склоном кони остановились перед небольшой хижиной, скрывавшейся в пихтах между двумя горами. Сухенький седой человек с длинными обвисшими усами, в белом кептаре, расшитом загадочными символами, встретил нас у дверей. Видимо, слухи о двоих иностранцев докатились до него раньше нашего появления. Мольфар выслушал кривоязычную просьбу о бессмертии и покачал головой: он жил отмеренное богом, и учить мог разве этому. Брат решил было, что старик не понравился нашим смуглым рожам или просто набивает себе цену, и протянул ему несколько бриллиантов, но мольфар снова покачал головой. Природа, сказал он, указав на ели, только природа – вот что ему известно, а бессмертие следует искать у других учителей.

Разочарование наше было выше гор. Столько месяцев, столько миль... Чтобы получить отказ! Через наши огорченные мормызы старик начертил карту и показал, где искать знатоков, способных помочь – была земля, называемая Трансильванией, и славилась она чернокнижниками, исследующими таинства смерти. Мы двинулись дальше, встретив в горах первую снежную зиму в нашей жизни... До сих пор помню тот детский восторг, с которым мы носились по сугробах и бросались снежками, несмотря на холод.

В землях Семигородского княжества, на первую годовщину отцовской смерти, в городе Алба-Юлия мы нашли учителя, согласившегося взять нас в подмастерья. Это был толстый мужчина с квадратной челюстью, похожий на быка; сказал, что алхимия ему неизвестна, но он может научить высокому искусству инвокации для поиска истины среди потусторонних чудовищ. Мы с братом решили, что такая наука станет хорошим началом и щедро заплатили заранее.

Знания «Гоэтии», «Теургии», «Арс Алмадели», «Арс Павлины» и «Арс Нотории» согласились в Алба-Юлии – городе, сжавшемся к стенам темного приземистого дома, нашего убежища, где всегда пахло сыростью. Сначала мы ассистировали учителю, а затем начали собственные вызовы; подготовка к каждой инвокации была требовательной, поэтапной и тщательной; учитель следил каждый шаг, как в свое время отец, и обращал наше внимание на множество мелочей, от танца планет до поведения птиц. Как только он замечал несчастливый знак, ритуал переносился. Омытое тело, подготовленное помещение, безупречные чертежи, выверенное время... Несмотря на идеальную подготовку, вызовы часто заканчивались разве что сброшенной книгой или погасшими свечами, и только на десятую попытку я увидел призрачную тень первого демона, отозвавшегося на мой призыв.

Мы с братом проводили инвокации по очереди: один выполнял, другой следил. Лица, или морды призванных существ плыли сгустками черного тумана. О течение времени свидетельствовали только наши бороды, которые учитель требовал регулярно брить для поддержания необходимого состояния тела. Составив перечень вопросов, выстроенных так, чтобы не оставалось ни одной щели для ложной трактовки, мы задавали их каждой сущности, которая погружалась перед нами в сиянии свечей. Постепенно малословные ответы заключались в одну картину.

Мы узнали, что долголетие можно получить путем кровавого соглашения с могущественными сущностями, князьями другого мира, потаенными и своенравными... Или завладеть изумрудом, каменным сердцем несчастного князя, который жестоко поплатился за ошибку и был свергнут в наш мир. Нет, создать такой камень собственноручно ни одному человеку не по силам.

Где искать князей? Где искать изумруд? Тени смеялись и растворялись в воздухе, наплевав на цепи магических кругов.

Я не видел смысла бегать по миру в поисках небольшого кристалла; брат не желал служить другим, будь то князь нашего или иного мира. До этого нас сплачивало обещание отцу – но когда появилась возможность выполнить его отдельно, мы с облегчением разошлись своими дорогами.

Разделив остатки наследства, от которого каждому досталось по несколько камней, мы расстались: он двинулся к востоку, а я к западу. Не верилось, что брату удастся найти камень бессмертия – мир слишком велик, а человеческая жизнь слишком коротка, и мы уже потратили по четверти, если не по трети.

Сначала было необычно, ведь с пеленок я жил в неразлучном сопровождении брата, хотя никогда не чувствовал той воспетой поэтами братской любви. Отмечая, что родился на несколько минут раньше, брат постоянно командовал, и когда я осмеливался спорить, угрожал кулаками. Я все равно не любил что биться, что потворствовать... И теперь в полной мере наслаждался одиночеством.

Князья имели множество имен, но не откликались ни на одно. Существа эти были настолько могущественны, что не склонялись перед вызовом даже опытного учителя, и приходили на эту сторону только по своей воле. Поэтому я должен был найти путь к потаймиру, их обители и убедить кого-то из плеяды дарить сделку. Я не задумывался, как воспользуюсь бесконечной жизнью – только старался исполнить давнюю мечту, хотя и не мог точно сказать, кому она принадлежала больше: мне или отцу.

Менялись страны, языки, имена. Менялись так часто, что я перестал это замечать. Дорога стала моим домом – проводник мог бы гордиться учеником. Годами я нипал дремучими лесами, охотился на огоньки-скитальцы, поднимался в горы, где не ступала нога человека, приносил жертвы древним идолам, нырял к легендарным озерам, изучал на ощупь холмы и ночевал в каменных кругах – словом, побывал всюду. Я встретил разнообразных существ, больших и малых, отвратительных и приятных, но никто не знал дороги; говорили, что некоторые создания умеют пересекать границы так легко, как пересекаются границы человеческих государств, однако найти эти создания без их желания невозможно. Уныние точило сердце, когда-то твердо убеждено, что мое дело будет проще поисков изумруда... Даже случился случай.

Тогда ярко пылали костры Инквизиции. Адепты Malleus Maleficarum были безжалостны, и многие невинные женщины погибли от их абсурдных приговоров... Старые добрые времена, да?

Одному пленнику, каталонской ведьме, мне посчастливилось помочь. После побега она выслушала историю моих бесславных поисков и отблагодарила за спасение таинством причудливого обряда, который мог отправить по ту сторону и повернуть назад.

Так я очутился в выжженной пустыне другого мира.

Несколько минут разглядывал вокруг, словно в горах, покрытых первым снегом. Сработало! После стольких лет… Но радость быстро исчезла – вокруг не было ни одного знака князей или их власти. Под вялым сиянием мертвого солнца я следовал рассохшейся землей, чье однообразие нарушали только бескиды, острые, как клыки огромного дракона, и через несколько часов не встретил ни одного живого существа, не услышал ни звука за исключением собственных шагов, – поиски в этом мире могли.

Бессмертие! У меня не было другой цели. Что-нибудь другое казалось изменой не только отцу, но и самому себе... Без него я не знал бы покоя. Этот поиск стал стержнем моей жизни, моей личности. Я подавил отчаяние и продолжил путешествие.

Не тартар, не ад, не джаганам, не ропота – ошибались мыслители и маги, считавшие это место посмертью. Просто выжжен безрадостный край, где почти не осталась жизнь... Изредка доносило звуки неизвестных существ, немедленно стихавших при моем приближении; под ногами хрустели длинные кости, которых не отличить от белых стеблей ломкой травы; иногда видным краем восставали руины тонких башен и причудливых сооружений, где никто не жил. Я часто возвращался мыслями к брату, чтобы напомнить себе, что его поиски были сложнее моих.

Годы и годы. Годы и годы. Я посетил немало мест по ту сторону, и всюду тянулась пустота. Горы, леса, даже вода в озерах – все давно умерло. Можно ли найти бессмертие среди царства смерти?

Несколько раз мне удавалось обрести редкие твари с сияющими глазами, которые не убегали при появлении чужака; те, что умели говорить, соглашались указать направление в обмен на мою кровь, и я охотно соглашался – благодаря таким встречам чувствовалось, что не блуждаю вслепую, а продвигаюсь к цели. Ни разу не задумывался, что буду делать перед князем, что предложу в обмен на бессмертие... Наверное, я не надеялся, что встреча случится действительно, и готовился погибнуть на пути к мечте.

Ноги, покрытые каменными мозолями, высушенные годами путешествий, могли шагать часами без остановки. Руки сжимали костыли, плечи держали лямки суммы. Глаза, уставшие от одиночества пейзажей, представляли яркие призраки; уши, уставшие от могильной тишины, дорисовывали буйство разнообразных звуков. Я настолько привык к этим заблуждениям, что когда посреди черной пустыни рассветла очередная оаза, то принял ее за очередной мираж. Видно не таяло в воздухе – наоборот, при приближении оно приобретало твердые линии... Забыв об усталости, я бросился вперед.

Там стояло имение, достойное османского императора. Дорогу к воротам, украшенным медными розами и виноградом, окаймляли деревья, отяжелевшие спелыми плодами. В воздухе запахло сладким инжиром, желудок отозвался голодным ворчанием, но я направился к воротам, которые стояли открытыми без всякой охраны.

Во внутреннем дворике жило высокое голубое небо, пылающее золото солнца проглядывало из-за белых туч баранов, а их стада погонял свежий ветер. На мгновение показалось, будто я вернулся в прошлое, когда нас с братом привели во дворец – так бывало во времена, когда отец служил при дворе – но даже дворец хана не был таким роскошным. Настенные фрески и драгоценные ковры; выложен голубыми изразцами бассейн, наполненный студеной водой; яркие попугаи и райские птицы шумно перелетают с жердей на ветки персиков. В тени деревьев, росших с участков пола, где не хватало мраморных плит, на подушках отдыхал вельможа: вышитый золотом халат, белый тюрбан украшенный большим рубином, красные глаза без зрачков смотрят прямо в душу.

Такие встречи застывают в памяти важнейшими воспоминаниями.

– О, князь потусторонний! Я так долго искал тебя!

Откинув костыли, я упал на колени и поклонился, коснувшись лбом холодного мрамора пола. Почувствовал, как слезы счастья катятся по щекам.

– Поднимись, – приказал глубокий голос, который мог принадлежать только властителю.

Он курил наргиле и выпускал взлетавшие в небо клубки дыма, где превращались в новые тучки.

– Садись.

Князь указал на багровый ковер, расшитый золотыми тучками. Я заставил собраться с силами, чтобы осквернить своей грязной одеждой такую прекрасную и зачарованную вещь: достаточно было отвести взгляд, как узор менялся – позже я понял, что он воспроизводил движение облаков в небе.