Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Глава 2

 Когда придет тьма, а путь впереди расколется пропастью – знай, что Бог испытывает веру твою. Если братья-паломники малодушно отвернутся и уйдут – знай, что рядом остались верные. Когда долгое путешествие сбьет ноги в кровь и заберет последние силы – знай, что ты в шаге от цели.

Рихард Шварц был мудрым человеком и умел не только цитировать Священное Писание, но и говорить как пророк. Отто знал, что вершин дедового красноречия ему не достичь, потому что с некоторыми талантами можно только родиться.

«Когда придет тьма...» Пальцы коснулись ружья, освящённого лично Папой Римским – подарок внуку Рихарду в шестнадцатый день рождения, шедевр оружейников Ферлаха, точный и надежный, украшенный виртуозными инкрустациями, изображавшими сцены из Книги. Штуцер стоил как небольшой домик в Зальцбурге. Отто долго выдумывал достойное имя для своего оружия, но никак не мог определиться, потому что каждый выбор менялся после очередного знакомства с симпатичной девушкой.

Несколько лет спустя его младший брат Гофрид тоже получил похожее ружье, однако владел им недолго. Дед сломал ее после побега Гофрида. В прощальном письме болван отказывался от пути охотника и оправдывался чепухами о жизни, завещанной Богом – в любви и согласии. Покрасневший от ярости Рихард смял письмо, швырнул к камину, вырвал ленту с именем Готтфрида из гобелена родословной и принялся крушить мебель под аккомпанемент грубой брани. Оказалось, что старый Шварц умел не только цитировать Книгу Книг, но и злословить, как портовый грузчик.

– Чем ты думал? – Рихард вернулся к Отго. – Отдать в жертву младшего брата! Снова на какую-нибудь юбку загляделся? О новых похождениях думал?

Никогда Отто не испытывал такого стыда.

– Как ты мог отпустить его самого против проклятой Беатрис? Разве не знал, какая это опытная ведьма? Гофрид – толковый бевзь! Ты должен сопровождать его всюду по меньшей мере в течение года!

Он был старшим братом и он провинился. Не досмотрел, не проверил...

– Как ты мог поверить ему? Малыш никогда не умел врать, за малейшую неправду уши полыхают так, что слепой увидит! – Рихард не знал пощады. – Это твоя вина, Оттфрид, это письмо – на твоей совести!

Готтфрид, юный наивный Готтфрид... Убежал с ведьмой, привороженный злыми чарами, бог знает куда – такого позора не случалось в славном роде Шварцев. И все из-за Отто!

Рихард в сердцах сломал ружье, которое сделало едва сотни две выстрелов, и вместе с ним словно сломал что-то в себе. Слег с больным сердцем, чах на глазах: последней просьбой было освободить младшего внука из плена.

– Я не уберег твоих родителей... Ты не уберег брата... Но спаси его душу, Оттфрид, – прохрипел Рихард перед смертью. – Прошу...

Отто поклялся. Дед услышал присягу, благословил его и скончался в мире. После похорон Отто отправился на поиски.

Он выследил брата в пригороде Толедо, на последнем этаже задрипанного клоповника. Прошептал молитву, перекрестился, ворвался в тайник. Отто сомневался, станет ли ему сил исполнить клятву, но когда увидел в постели их сплетенные, разгоряченные в грехе тела, сомнения исчезли. Его лицо искривило праведным отвращением, грудь расперла священным гневом, и трепещущие руки обрели твердость.

– Отто, послушай, – испугалась оболочка, которая была его младшим братом.

Бедный Готтфрид. Забыл Бога. Оскорбил семью. Предал назначение. Чары завладели им навсегда.

Будь свободен, брат! Пусть Он смилуется над твоей заблудшей душой...

Черноволосая суккуба уставилась на Готтфриду простреленную грудь, коснулась раны пальцами, словно хотела убедиться в подлинности, отшатнулась, захлопотала что-то дьявольским языком. Умолкла после второго выстрела.

Вид ее неподвижного тела принес Шварцу сладость мести и охотничье утешение. Жаль, что ведьма умерла слишком быстро... Но он сдержал слово, и теперь на небесах, среди ангелов, Рихард Шварц улыбается ему.

Принесенная деду клятва растекалась кровавой лужей. За стенками перекликались напуганные выстрелами соседи.

– Прощай, брат.

Охотник перекрестился и почувствовал Его ладонь на плече. Amen.

Эта охота сменила Отто Шварца. Он решил, что дарить имя ружья – кощунство, и больше не тратил времени на девушек. Благодаря фанатичной преданности делу Шварц снискал громкую славу безжалостного и искусного истребителя темных сил. "Библия, аскеза, охота" – такое название имела статья об Отто в крупнейшей газете Австрийской империи. Он получал десятки писем о помощи и приезжал к каждому просителю. Лишь на праздники и в редкие минуты душевного беспокойства он позволял себе выпить вина.

Вино... Кровь Христова. Отто покрутил оплетенную соломой бутылку. С вином всегда возвращались воспоминания. Никогда Готтфридов дух не посещал его во снах, не возвращался ужасающими видениями посреди дурацкой ночи – восставал только после нескольких глотков красного сухого.

В лагере готовили ужин. Руслан раздавал приказы, возле костра возились Илько и Лаврин – к удивлению Отто, тупоголовые близнецы остались в рядах божьих воинов. Шварц перечислил: двадцать пять братьев, два десятника, один командор и он, грандмейстер. Не нашкреблося даже трех десятков из всех сотен, которые были в начале большой охоты... «Знай, что рядом остались верные». Как Святой Петр стал краеугольным камнем христианства, так и эти божьи воины заложат крепкий фундамент для будущих поколений здешних охотников.

Отто вспомнил о Георгии, который до сих пор охотился на юге. Вместе с его отрядом – тридцать три. Хорошая цифра. Возраст Иисуса... Правда, от Георгия давно не было известий, но Шварц верил, что вскоре брат вернется с головами подстреленных ликан-тропов. Георгий никогда не подводил.

– Скоро будем ужинать, великий мастер, – доложил Руслан.

Образованный приглушенно костером, он походил на Готтфрида.

Внешне они отличались, однако имели похожую натуру, вспыльчивую и наивную... Таких легко сбить в заблуждение. Но больше Отто этого не позволит! Охотники на нечисть ошибаются только раз или живут недолго. Он воспитает нового грандмейстера, который понесет знамя борзых Святого Юрия дальше.

– Гут, – ответил Отто.

Над костром крутили поросенка. Близнецы шипели, ужаленные брызгами расцепленного жира, потирали руки и перекликались в предвкушении вкусного ужина. Фобос и Деймос жрали откинутые свиные внутренности.

Поросенок, как и остальные продукты за последние недели, Шварц приобрел за собственные средства: после изгнания божьих воинов из рядов Тайной Стражи их лишили всего имущества и бывших счетов. Отто не волновался, потому что заработал достаточно золота, чтобы прокормить три десятка человек на протяжении нескольких лет – деньги, в которых заблудшие души видят смысл жизни, не имеют никакого значения. Весит только охота! Непростое, но достойное дело, что принесет этой земле покой, а душам всепрощение и улыбку Его.

Отто закрыл глаза. Незримый вес ладони на плече свидетельствовал, что все делается правильно. Последние поиски были бесплодны, однако Шварц верил, что это дело времени. Когда он вычеркнет имена последних ликантропов... Устроит настоящий пир, подарит освященное Папой ружье новому грандмейстеру Руслану и вернется домой. Найдет хорошую католичку, создаст семью, продолжит знаменитый род Шварцев. Этот мир всегда будет нуждаться в настоящих телохранителях от слуг нечистого!

Глоток вина цвел на языке терпким букетом. Жаль, что им не хватило времени. Война все испортила. Начало было идеальным! Кривденко считал началом уничтожения семерки волчьих есаул, но Шварц настаивал, что настоящим началом стало сражение при Буде. Шацкие озера тоже принесли громкую победу, но это была месть за вырезанную Почаевскую Лавру, и силы с обеих сторон были уже не те... А вот Буда! Настоящий триумф, о котором уже сложились легенды. Истинный крестовый поход, очищение проклятого города огненными мечами серафимов! Тогда последний болван понял, что ликантропам не победить.

Новый глоток, новое воспоминание. Ноябрь пятьдесят второй.

Когда Отто увидел свое произведение, то убедился, что ради этого стоило бросить дела, приехать в дальнюю страну, выучить новый язык и провести месяцы в путешествиях между многочисленными монастырями, полными жаждущих неофитов. Учить их, как собственных сыновей. Выковать настоящий Орден, а не то посмешище, которым себя звали местные оборотни. Безразлично к суммам, которые исправно прибывали на его банковские счета – Отто делал это не для заработка. Он нес свет Его на эту землю.

Воспитанники – не хватало разве что братьев, отосланных на вырубки проклятых деревьев – собрались в войско. Выстроились рядами, вооруженные освященным серебром, с флагами Святого Юрия над головами, глаза пылают рвением, настоящая Божья армия, черная с белыми крестами, словно возрожденные госпитальеры, направляющиеся на штурм города неверных... Рихард любил рассказ не получил шляхетской приставки «фон» к фамилии.

Сотни борзых маршировали по дорогам Черкасского паланка. Неустанная неумолимая стихия, живые черные реки! Несколько лет назад он мог только мечтать о многолюдном походе против слуг нечистого – а теперь ряды новых крестоносцев склоняли головы в поклоне перед великим мастером, а Отто в ответ поднимал указательный палец к шляпе. Охотника переполняло счастьем, восторгом и гордостью. Незримая ладонь Его согревала плечо.

Шпионы Тайной Стражи доносили, что в Буде скопилось не менее двух третей Серого Ордена – лучшее время для наступления. Ликантропы проводили совещания у проклятого дуба и самоуверенно готовились к обороне, перекрыв дороги в город спешно выкопанными шансами и сбитыми цепями повозками. Они считали, что это поможет!

В полночь Шварц прибыл в ставку командующих, но тактических решений не принимал: наступлением руководили лично Ефим Кривденко вместе с неким военным чиновником. Отто смотрел на карты со стрелками и изредка прикидывал несуществующие замечания, за что его вежливо благодарили.

Наступление началось перед рассветом – в то время, когда покоятся самым крепким сном.

– Вылил чашу свою на реки и на источники вод: и стала кровь, – прошептал Отто.

Первыми заговорили полевые пушки. Смеховые телеги разлетелись вдребезги, и не успело эхо канонады затихнуть, как кавалерия разнесла остатки жалкой обороны, а следом хлынули пешие борзые. Затрещали выстрелы, заржали кони, закричали раненые – настал день очищения.

– И поднялись молнии, и голоса, и громы, и землетрясение наступило великое, которого не было...

– Что вы там бормочете, господин Шварц?

Отто понюхал холодный листопадный воздух.

– Запах горячего серебра.

– И крови Серого Ордена, – согласился Ефим. – Куда это вы?

– К братьям! Не могу стоять без дела.

С охранниками – тогда у него была четверка личных охранников – Шварц присоединился к охоте. Его место там, в сердце битвы, среди настоящих воинов, а стратеги в шатре пусть играют фигурками на малых!

Неподалеку от города небо портили очертания сакрального дерева ликантропов – кривых, тучных, покрытых облаком пепельной листвы. Шварц перекрестился: даже издалека от того дуба отгонило нечистым. Как святые отцы позволяли такой мерзости веками отравлять эти земли?!

Разбиты границы. Лошадь осторожно ступала между тел с брюхами проклятых. На мертвых лицах застыли испуг и боль. Напять бы эти тела на мерзкие ветви, подумал Отто, и увидел на дороге несколько трупов в черных униформах с белыми крестами, медленно окрашивающимися кармином. Почивайте с миром, крестоносцы... Здешние ликантропы были опытными воинами и, даже застигнутые врасплох, не отдавали жизнь по дешевке.

Наступление божьего войска не останавливалось. Несмотря на потери, черные реки текли, окрестности города пали, бои шли на улицах. Перед Отто гремела серебряная буря.

– Не занимай!

– Верую! Верую!

Круг борзых сжимался. Вспыхнули первые пожары. Визжали женщины, плакали дети, врали собаки, кричали раненые. Шварц не имел к горожанам ни капли сострадания: они поколениями жили рядом с колыбелью нечистые, терпели ее, и, что хуже всего, зарабатывали на ней. Содом и Гоморра дорого поплатились за алчность, а Буда повторит их судьбу.

Отто ехал медленно, держа оружие наготове. Изредка на них вырывались ошалевшие волки, которым удавалось прорвать оцепление, и тогда ружье пело короткие святые гимны. Охранники не вмешивались: каждый его серебряный шар находил цель. Никому не удавалось уйти от Отто Шварца. Даже собственному брату.

– Как они могли защищать страну, когда не способны защитить один город? – спросил Отто.

– Не привыкли, что их пули берут, – ответил один из охранников, и остальные рассмеялись.

Шварц отдал Кривденко должное: наступление проходило отлично. Пока передовые отряды сжимали круг и отстреливали нечисть, другие шли второй волной и проверяли дом за домом.

Отто остановился у богатой усадьбы. Наблюдал, как первый отряд именем Тайной стражи выгоняет испуганную семью в ночных рубашках на крыльцо, а второй тщательно обыскивает дом от погреба до чердака, комнату за комнатой, простукивает стены, выворачивает шкафы, опрокидывает сундуки. Каждого из семьи проверяли порезом: отец, мать, две сестры – все испуганно повиновались, их раны кровоточили, и только когда очередь дошла до маленькой девочки, мать не выдержала.

– Ей всего четыре года, – женщина заслонила собой дочь. – Не занимайте ее!

– Господа, – преодолевая страх, выступил отец. – Я понимаю, когда взрослые или подростки... Но зачем резать ребенка? Никто в таком малом возрасте не способен опрокидываться!

Борзые переглянулись. Отто готов был вмешаться, но его опередили.

– Праведникам нечего бояться! – закричал степенный юноша со знаком десятника на рукаве. – Мы – борзые Святого Юрия! Только нечисть боится нас. Мы убедимся в неиспорченности этого ребенка и двинемся дальше – уничтожать тех, кто может забрать его душу в ад!

Он махнул булавой, и родители отступили. Вот истинная сила веры! Юноша твердо взял маленькую руку, ласково улыбнулся, быстро кольнул нежную кожу. Девочка несколько секунд ошарашенно смотрела на руку, перевела взгляд на маму и залилась плачем. Порез истекал кровью. Женщина одарила борзую полным ненависти взглядом и бросилась утешать дочь.

Отто призвал юношу к себе.

– Твое имя, десятник?

– Меня зовут Руслан, великий мастер, – пораженный встречей, он замер в глубоком поклоне.

– Теперь ты командор, Руслан.

Тот несколько секунд переваривал услышанное, покраснел от счастья, ревностно перекрестился и поклонился несколько раз.

– Не стоит благодарности, – Отто мысленно перевел мысль и продолжил: – Мало знать, как правильно – нужно действовать, как правильно. Это сложно, но ты можешь, Руслан.

Пусть тебе никогда не придется выслеживать своего брата.

– Продолжайте, командор! – Отто двинулся дальше. – Не разрешать никому уйти без проверки!

– Да, великий мастер! Слушаюсь! Слава Иису, господу-богу нашему!

Черные реки текли к сердцу Волчьего города. Ликантропы гибли. Отто улыбался от их отчаянных криков, выслушивал командоров, которые при появлении великого мастера спешили доложить об успехах (дьявольская порода уничтожалась упорно, неустанно и бесстрашно), поглядывая на убитых оборотень с теплотой, с которой отец наблюдает первые шаги.

Старый Рихард Шварц гордился бы внуком.

В церкви неподалеку грянули колокола, к небу потянулись гнезда дыма: то ли оборотни напоследок подожгли церковь, чтобы выторговать лучшие места в котлах, то ли борзые уничтожали кощунственный храм, где причащали слуг нечистого.

– Мы загнали их на главную площадь, великий мастер! После десятков отчетов все командоры были на одно лицо.

Последним бастионом ликантропов стала городская ратуша. Из окон пятиэтажной башни осажденные отстреливали каждого, кто пытался попасть на площадь. Нам очень повезло, что они не поступали так раньше, подумал Отто. Он не имел военного опыта, но и болвану понятно, что крови могло пролиться гораздо больше – лишь несколько стрелков в доме замедлили бы наступление... Но напуганные оборотни до этого не додумались, а принимали бои на улицах. Мысль о том, что они сознательно отказались от такой обороны, Отто отбросил как уморительную.

– Через час сдадутся, великий мастер!

Но осада продолжалась гораздо дольше.

Припудренный каменным порохом из иссеченной пулями стены над головой Отто часами наблюдал за многочисленными неудачными попытками штурмов. Стрелки-волкулаки знали свое дело, и на площади борзых пало больше, чем где бы то ни было в городе. Впервые преимущество отошло врагу. Известно, сколько длилась бы стрельба, но ликантропы исчерпали боеприпасы.

Над ратушей развевался флаг со Святым Юрием. Охваченные жаждой мести за убитых собратьев борзые выбрасывали сероманцев из окон последнего оплота, а внизу колотили ногами к сырому мясу, и только личное вмешательство Отто оставило некоторых оборотней живыми.

– На допрос.

Наступление началось перед рассветом и завершилось на закате. Командеры беспрестанно отчитывались: сегодня многие слуги дьявола отправились в ад вслед за есаулами. Большая победа!

Выстрелы и крики на улицах сменились смехом и пением. Пока горожане суетились над пожарищами, борзые выносили из кабаков столы и продукты для стихийного пира. Напитки текли по реке, поэтому Отто позволил себе выпить в честь праздника.

– Я получил ваше пожелание забрать уцелевших после допросов, – сказал Ефим за ужином. – Зачем они вам сдались?

– Фобос и Дэймос, – несколько секунд вспоминал слово Отто. – Травить! Да, учиться травить. Учитесь охотиться на ликантропов.

– Вижу, что волкодавцы попали в хорошие руки.

– Великолепные собачки.

Ефим оглянулся вокруг и не спеша потащил из бокала красного сладкого.

– Вот и конец Волчьего города, – удовлетворенно сказал Кривденко. – Целая эпоха исчезает в этот вечер. Знали бы вы, Отто, сколько денег стоило сегодняшнее нападение!

– Здесь не место мыслям о выгоде.

– Поверьте, цифры ужасают даже святого. Вы не отчитываетесь с гетманом, – криво усмехнулся председатель Тайной стражи. – Когда он увидел смету на одни серебряные шары... Впрочем, черт возьми! Дело сделано, господин Шварц, а это главное. Будем!

На следующее утро Ефим и Отто встретились перед гнусным дубом. На поле полыхали многочисленные костры, в воздухе пахло жженой кожей – горели проклятые тела.

– Не хотите символически ударить топором по стволу? – предложил Ефим. – Газетчики хотят заснимать этот исторический момент.

– Дагеротип? Я? Нет, нет, – Отто замотал головой. – Инкогнито!

– Мудро, – согласился Кривденко. – Я тоже этого не люблю, хотя мое лицо в гетманате последняя собака знает. Господин Шварц, поставьте кого-нибудь из своих ребят возле дуба Мамая с топором, чтобы на дагеротипе было хорошо.

Отто заметил вчерашнего знакомого. Словно Провидение свело их вместе!

– Руслане. Подойдите.

– Великий мастер! Чем могу...

– Беритесь за топор.

Когда газетчики ушли, борзые взялись за настоящую работу – пилили твердый, как гранит, ствол. Пилили в течение суток, сменив десяток пыльцы, пока старый дуб не покачнулся. Шварц с восторгом наблюдал, как черное дерево клонится, скрежещет, и с оглушительным треском рушится судьба. Казалось, от падения пошатнулась земля. Двое суток упустили на отделение ствола от ветвей и корчевание пня, раскинувшего сети корней так глубоко, что ямы достигали четырех человеческих ростов. Проклятое дерево! Горожане – не выезжавшие из Буды на повозках со всеми пожитками – приходили взглянуть на это действо. Некоторые шли в слезах, Отто приказал таких арестовывать и допрашивать.

Пока всей страной развозились газеты, где на первых полосах под снимком молодого командора борзых Святого Юрия провозглашалось поражение Серого Ордена, остатки дуба Мамая превратились в огромный костер. С неумолкающим ужасающим жужжанием костер пылал много часов подряд, и огонь тот имел адски-багровый цвет. Так же наверняка горели чернокнижные трактаты и колдовские гримуары на кострах Святой инквизиции. Отто приказал себе не отходить, хотя из-за мощного жара его наряды проникли потом. Святые отцы пели гимны и молитвы, но Отто не мог разобрать ни слова из их странного языка. Священники менялись, борзые тоже, но Отто стоял – он должен был увидеть смерть этого дерева. Стоял, пока не погас последний уголек, после чего плюнул на него. Костер залили кухвами святой воды, уголь и пепел собрали по мешкам, развезли по окрестностям и глубоко зарыли.

– Мамай не помог даже собственной могиле. Недостаткам Ордена осталось несколько недель, – сказал Ефим на прощание. – Действуйте, господин Шварц.

Прошло больше полутора лет, а недобитки до сих пор жили.

Шварц взглянул на заветный перечень, который носил при себе. В сумерках не разобрать, но Отто знал эти имена наизусть.

– Ужин готов! Ждем, великий мастер, – сообщил Руслан.

Отто присоединился к сообществу. По традиции провозгласил молитву, получил первую порцию и сел к угощению. Мясо смаковало, но не отвлекало отряд от упадочных настроений: несправедливый приказ Кривденко, бесплодные поиски уцелевших оборотней, косые взгляды неблагодарных человечек... Сегодня утром, у лагеря беженцев, какая-то бесноватая бабушка закричала им:

– Лучше вы Орду ехали бить!

Она быстро сомкнула лепешку, когда приблизились Фобос и Деймос.

Отто обсосал косточку, разломал ее пополам и бросил заслоненным пастьм. Заслужили.

Австрийцу такие упреки были горохом о стену, но другие расстроились. Шварц знал, как должен вести себя в таких случаях хороший поводырь. В последний раз он произносил речь на общем собрании, когда сообщал о Кривденко приказ – долго к ней готовился, поэтому был ошеломлен количеством тех, кто решил уйти. Он подозревал, что слабонервных окажется немало, но ведь не три четверти состава! «Когда братья-паломники малодушно отвернутся и уйдут – знай, что рядом остались верные».

– Братья, – Отто встал, бросил остатки ужина волкодавам. – Послушайте меня.

На него обернулись почти три десятка пар глаз. Только Фобос и Деймос не обращали внимания, сосредоточенные на поросенке.

– Когда долгое путешествие сбьет ноги в кровь и заберет последние силы... Знай, что ты в шаге от цели, – цитата мастера экспромтов для начала экспромта, решил Отто. – Святой Юрий Змееборец, или же Святой Георгий, наш небесный покровитель, юношей двинулся на войну с персами и покрыл себя славой великого воина, за что император Диоклетиан приблизил его и назначил командующим прославленной когорты Инвиктиоров, то есть «Непобедимых. Узнаете название? Нет? Зря. Инвикторы – это вы!

Начало захватило их. Хорошо.

– Да, братия, Непобедимые – это вы! Ликантропы проиграли. Непобедимые разбили их! Наша вера вела и ведет по сей день. Неважно к остальным! Они закрывали глаза на нечисть, боялись подняться против нее, и теперь хотят избавиться от нас... Чтобы жить по старинке: без Бога в сердце, с мерзостью вокруг. Пусть Господь помилует их грешные души! Но вы не таковы. Вы – несгибаемые, непобедимые Инвикторы, божьи воины, борзые Святого Юрия!

Они одобрительно загудели. Илько подхватил боевое знамя, смахнул прямо над костром. Чтобы не поджег, безголовый вылупок, подумал Отто, и продолжил:

– Вам известна история победы над Змеем и спасения царевны Клеолинды, поэтому мой рассказ будет о другом. Святой Георгий Победоносец, величайший воин, мог купаться в славе до конца жизни. Но отказался от этого! Когда император принялся прославлять языческих богов, облачился в золотые одеяния, укрыл руки и лицо красным, когда начал гонение на христиан – Георгий решился говорить против этого. Один против правителя величайшей империи! Все остальные молчали, потому что привыкли закрывать глаза на демонское чествование.

Даже Фобос и Деймос забыли о еде и смотрели на хозяина.

– Георгий сказал: «Иисус Христос – единственный истинный Бог, единственный Господь во славе Бога Отца, которым все сотворено и все существует Духом Его Святым!» Присутствующие взволновались, потому что почувствовали правду в его словах, но император Диоклетиан рассмеялся и предложил Георгию совершить жертвоприношение Юпитеру. Георгий отказался! Тогда император понял, что воин не шутил, и приказал истязать его: избиение палкой, камень на груди, колесование... А все остальные молчали. Да, братья, им было проще закрыть глаза! Георгий отказался от почестей и земных благ, чтобы встать на защиту веры, за что вознесся прямо к Его ногам. Мы несем флаг с ликом Георгия. Так скажите, разве наши невзгоды могут сравниться с мучениями небесного покровителя?

Они качали головами. Все теперь казалось ничтожным по сравнению с героями прошлого.

– Не могут, братия, не могут, – вздохнул Отто. – Но мы должны идти к идеалу! Каждый день, каждый час, ежеминутно пытаться быть такими, как святой Георгий. Его пример вдохновляет! Дарит силу защищать веру, несмотря на безразличие других! Смотрите на его знамя и вспоминайте этот рассказ.

Они смотрели на флаг в руках Ильки и крестились. Теперь, согласно правилам старого Рихарда, добавить заключительный пассаж.

– Братья! Наш отряд экуменический, – он указал на свой крест на груди, а затем на мундире. – Верю, что Большая Схизма завершится, и кресты на куполах всех храмов станут одинаковыми. Ведь все родились в тени одного креста, который нес спаситель Иисус, отдавший жизнь за все человечество... Мы можем ему от благодарить – очистить землю от слуг дьявола, сколько крови нам придется пролить!

Речь настолько увлекла его, что Отто увидел госпитальеров, прославленных рыцарей древности, которые не имели отношения к падшему Мальтийскому Ордену настоящего. Они тоже переживали поражения в битвах за Гроб Господень, сидели в развалинах у пустыни, перевязывали раны, сухой ветер трепал окровавленные табарды на раскаленных жарой, иссеченных сарацинами доспехах, а песок скрипел на зубах...

– Аве Мария! Аве Матер Деи! – воскликнул Отто в восторге чувств. – Слава Господу Богу нашему!

– Навеки слава! – закричали борзые в ответ.

Шварц блаженно усмехался. На плече лежала Его ладонь.

*** 

Сумерки ползли по улицам Черткова. Конторщики выстраивались для росписей в книге посещения, газетчики спешили распродать последние газеты, фонарщики зажигали уличные фонари, торговцы закрывали магазины. Музыканты занимали распределенные места на площадях и перекрестках – первые песни, словно темный ритуал, молниеносно призывали сердюков, которые после получения должной дани так же мгновенно исчезали. В кабаках и кнайпах готовились: выносили дополнительные столы и стулья, разогревали сковороды, резали мясо и овощи, откупоривали бочонки пива, когда самые быстрые посетители уже диктовали кельнерам заказ.

Ярема сделал неспешный вдох. Даже воздух здесь пах иначе – без примеси пороха. В Запорожье все было иначе: немало площадей разбило артиллерийским огнем, трактирщики заколотили окна досками и повесили замки на двери, музыканты сменили инструменты на оружие, а по вечерам слышались разве что крики в госпиталях, развернутых в уличных палатках... В гарнизоне песни, что желание хорошо отдохнуть, но враг на левом берегу Днепра мог в любой момент повернуть рюмки на ружья, а песни – на проклятия.

Два города, два мира.

Вечер выдался теплый, но Яровой не сбрасывал тяжелого плаща: не хотел смущать местное спокойствие офицерским мундиром. В отличие от других воинов под руководством Борислава Ничоги, Ярема не испытывал к тыловикам ни ненависти, ни презрения за то, что они не двинулись защищать страну от изумрудного нашествия и продолжали жить уютной жизнью. Ведь ради защиты этой уютной жизни Ярема и воевал.

Из остальных выделялись переселенцы из оккупированных врагом земель. Война обозначила их другими взглядами, другим шагом – знаками, которых никто не желал. Чужие среди своих, вынужденные налаживать новую жизнь на спешно спасенных отрывках старика... Позади остались ужасы бегства, впереди ждало неопределенное будущее. Но вопреки всей беде они спаслись и выжили – а это значило больше всего.

Путь Ярового пролегал к конюшням Курилы. Характерник спешился, поздоровался с владельцем, вложил в ладонь поцарапанный таляр. Старик Курило спрятал монету, даже не проверив.

– Как всегда?

Шляхтич кивнул. Курило свистнул одного из сыновей:

– К имению Яровых. Быстро!

Юноша бросил на Ярему почтительный взгляд, поклонился, ловко вскочил на усталую кобылу характерника и сдувал.

– Ребята у меня надежные, вещи не коснутся, никому лишнего не разболтают, – Курило оставался верным своей поговорке при каждой встрече. – Как там у ребят дела?

– Держимся.

– Ордынские вши! Я еще осенью униформу из амбара достал, ружье с сабелью в строй привел, готовый стрелять харцызяк хоть сейчас, но все не зовут меня...

Сечевик в отставке явно хотел поговорить о войне, но у Яремы не было времени на болтовню. Он вообще не планировал возвращаться в родной город, но все смешало неожиданное появление Энея, который удивительным образом сумел разыскать Малыша среди большого, набитого воинами города, чтобы донести сумасшедшее послание: брат Щезник вернулся и хочет покушаться на самого Темуджина! Когда Яровой убедился, что Эней не спился до delirium tremens – широко известного слуховыми и зрительными галлюцинациями состояния, известного также как белая горячка, – и после непродолжительных раздумий пришел к полковнику Ничоге с первой просьбой об отпуске.

– Наконец-то! Кисти, Циклоп, – ответил командующий, утешив кулаком по столу. – Твою проклятую задницу уже давно надо проветрить, а тебе здесь как медом намазаны. Остогад к черту! Езжай уже домой. Хоть немного покоя от твоей одноглазой мармызы!

Ярема знал манеру общения господина полковника и правильно истолковал теплое пожелание отдохнуть.

– Но...

– Без тебя войну не проиграем, – пообещал Ничога, даже не дослушав. – Бери уже отпускную бумажку и убирайся отсюда!

Ярема и укатился.

Покинутая шахта стояла под горой у Черткова – по преданию, на той горе когда-то был монастырь, сожженный во время татарских набегов. Сейчас там раскинулось семейное гнездо Яровых, куда немало горожан мечтало попасть, чтобы засвидетельствовать знаменитый вид из окон имения. Шахта, такая древняя, никто уже и не вспоминал, что в ней добывали, стояла неподалеку – заколоченный вход разместился по другую сторону горы, возле заброшенной дороги, очень известного места. Старая дорога могла закрутить, заставить бродить часами между безлюдными рощами, а затем насмешливо вывести до самого начала. Также люди свидетельствовали, как на церковные праздники из-за закрытых ворот в шахте мерцает потустороннее оранжевое сияние.

Ярема оглянулся: нет души. В густой ночной темноте волчье зрение безошибочно выхватило малозаметную скважину. С легким скрежетом ключ повернулся, с тяжелым скрежетом дверь отворилась. Ярема зажег фитиль в одном из масляных фонарей, рядом стоявших под воротами, покрытых рядном, проверил, тщательно ли закрыл за собой, двинулся вглубь шахты – в штольню. Отсчитал восьмой ход вправо, нырнул внутрь, на третьем развилке взял влево и шел, пока не уперся в покрытую ржавчиной дверь. Замок подвергался туго: клинило из-за сырости. Надо поменять до тех пор, пока окончательно не сломался, подумал характерник. Он каждый раз об этом думал и каждый раз забывал.