Текст книги ""Фантастика 2025-167". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Соавторы: ,Оливер Ло,А. Фонд,Павел Деревянко,Мария Андрес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 350 страниц)

– Нет, – старый Чернововк вздохнул. – Мне тоже хотелось бы в это верить. Было бы легче увидеть большой мятеж, элегантно продуманную интригу... Но нет. Кривденко чист и полон решительной ненависти к нам, как и старый поп. Соседи просто воспользуются этим.

– Неужели ты действительно считаешь, что обошлось без внешнего вмешательства?

– Щезник... Я прожил достаточно лет, чтобы понять: да, иногда случаются досадные совпадения. Совпадения ненависти и глупости, жажды и беспринципности, слабости и безразличия. Совпадения, которые разрушают жизнь и государства, разрушают хуже любых мятежей, – ответил Иван. – На церемонию отправишься вместе с нами. Когда начнется что-либо подозрительное, немедленно беги по ту сторону. Должен остаться в живых! Это приказ.

Северин накручивал круги по старому городу, разъяренный, что Орден прозевал мятеж под самым носом, что Семеро сознательно идут черту в зубы, что бевзи из Стражи и церкви злорадствуют, что снова густеет призрак войны, что Искра и Малыш не отвечают на письма... Все катилось дедь! Славный сероманец, волшебник и воин бессилен и беспомощен. Все, на что он способен, это убивать людей в кроватях.

Недалеко от Золотых Ворот его окликнул Корний Колодий, торчавший за пустым столом в обществе трех кружек пива.

– Не люблю ждать, когда принесут очередную тормозу, – объяснил есаула и пригласил сесть напротив. – Бери одну. Что, не понимаешь тебе?

– Я не пойму, как можно так спокойно...

– Ты выпей, выпей, – Корней придвинул к нему кружку.

Северин подчинился, но пиво не смаковало.

– Ты без череса? Ха! И я без череса. Что это, если не поражение? – Колодий посмотрел на свой ремень. – Когда-то нас боялись… Уважали. Теперь ненавидят и презирают.

Чернововк выпил еще.

– Знаешь, когда случился излом? Другие есаулы считают, что это был Рокош. А я считаю, это была битва под Стокгольмом, – продолжал Корний. – Орден – это нож, которым режут глотки. Но если бить им в доспех, то лезвие сломается. Победа, которую приписывают Бориславу, оказалась на крови сероманцев! Мы потеряли на том поле столько людей, что чудо помогло бы нам возродиться.

– Чуда не произошло.

– На то-то и чудо.

Есаула одним длинным глотком допил бокал и принялся за следующий. Стальной перстень звякнул о стекло.

– Если вдруг Орден переживет следующий месяц, мой шалаш будет расформирован, – Колодий успел набраться, поэтому говорил откровенно. – Рыцарей мало, люди не доверяют нам, многие соблазняются посторонними заработками. В шалаше больше нет смысла, поэтому он уйдет в прошлое.

– Что будет с часовыми? – Северин сразу вспомнил Игната.

– На колбасу пустят, – ответил Корней мрачно. – Тряска, что за вопрос? Распихают между разведчиками, казначеями и военными.

– А как быть с новичками?

– Ты о джуре? Нет у нас джур. Двухвостых, кстати, тоже не станет – личная инициатива Забилы.

– Овва...

По-видимому, она знала еще тогда, когда говорила с ним о возможном возвращении к шалашу. Знала, что шалаша больше не будет.

– Совет Семь станет Радой Пятерых... Если выживет, конечно, – Корней махнул рукой, заказывая еще пива.

– Ты не выглядишь расстроенным.

– Да надоело все. Холера! Мы получили то, чего заслуживаем, – хмельной Корней ударил бокалом по столу так, что сосуд подпрыгнул. – Надо было менять что-то сразу после войны, а не ждать, пока петух в сра-ку клюнет! Я предлагал идеи. Я видел, что иначе Орден умрет! Но они продолжали делать все так, как делали всегда, потому что не умели иначе, шли в пропасть... А я? Что я? Разве меня слушали? Самый молодой есаул, что он там знает! Я предлагал брать необращенных. Да, без серебряной скобы, да, после закалки и проверки! Пусть без проклятия, пусть без дубов, можно было бы что-нибудь придумать... Мы получили бы немало желающих, уверен! Но нет, они уперлись рогом в традиции. И вот – все упустили, а теперь жалуются. Тьфу!

– Необращенные, – повторил задумчиво Северин.

– Да! Мы всегда принимали добровольно обращенных. А теперь никто не хочет принимать проклятие. Но и здесь мы могли что-нибудь придумать в собственную пользу! Например, нельзя инфильтрировать длительного агента через лунное иго, а с необращенным – пожалуйста! Крота можно ссылать куда угодно на долгие годы, как это делает Варта, – Корней махнул рукой, допил еще тормоза и добавил устало: – Но все равно. Мы вымрем, как древние хищники. Туда нам и дорогая!

Северин всегда считал Совет Семерых союзом мудрейших рыцарей Ордена, никогда не сомневался в их авторитете, даже кровавая бойня под Стокгольмом не нарушила его веры в есаул. После признаний Колодия и осознания глубины той ямы, где оказался Орден, его незыблемая вера в исключительность верховных авторитетов растаяла. Сначала он идеализировал отца, потом Совет Семей... Видимо, никогда не стоит верить в других слепо и несомненно – болезненным станет разочарование.

Киев тем временем готовился к празднику: избрание нового гетмана случалось редко, поэтому отмечалось гуляниями по всему Гетманату, особенно в столице, и даже ноябрьское ненастье не могло помешать. Улицы тщательно убирались, между домами натягивали гирлянды, всюду развевались желто-синие флаги, фонарные столбы украшали черные и красные ленты – цвета герба Равич, кобзари играли на площадях, с многочисленных плакатов на стенах размахивал булавой. В день инаугурации Правительственный квартал оцепили многочисленные сердюки; в зал Черного совета прибывали представители из Приднепровья, Подолья, Волыни, Галиции, Закарпатья, Причерноморья, Таврии, Запорожья, Слобожанщины, Буковины и Северщины, послы союзных и дружественных государств, многочисленные высокие саны греко-католической, римско-католической и православной. воеводы полков и вожди цехов, военные, газетчики и многие другие – все без исключения подвергались строгой проверке гвардейцев в белом.

Приглашать верхушку Серого Ордена на присягу нового гетмана было давней традицией со времен Хмельницких, и неприятная огласка последних месяцев не могла нарушить ее. Совет Симох в старомодной форме напоминал группу прокаженных, которая случайно вместо лепрозория попала на свадьбу, – все держались в стороне от очередей с тремя клямрами. Северин, впрочем, этим не волновался, потому что к их компании неожиданно присоединился Савка Деригора. Брат Павлин также имел на себе рыцарскую форму, хвостиком ходил за Верой, беспрестанно дергал приклеенное за ухом перо и радостно улыбался, не отвечая ни на один вопрос Чернововка.

– Сестра... А Павлин тоже имеет дар? – не удержался Северин, пока делегация сероманцев стояла в очереди у входа в зал.

– Да, – ответила Вера. – Я пыталась понять этот дар… Но не смогла. Пытки сменили Павла, и его дар также изменился. Сам знаешь, он не говорит об этом.

– Говорит, что это секрет.

Впереди гвардиец перед дверью требовал от Данилишина убрать капюшон, но получил фигу под нос.

– Думаю, Павлин сам не понимает природу собственной силы и не знает, как объяснить это посторонним. Как бы там ни было... Он смог это овладеть, – Вера задумчиво посмотрела на Савку, который торчал рядом с задраной головой. – Мне кажется, что он видит все иначе. Может быть, смесь нашего мира и Потустороннего мира? Кто знает. Наше воображение мало, чтобы понять его силу.

Очередь сдвинулась и делегация Ордена наконец-то попала внутрь. В зале Черного совета было тесно, шумно и душно.

– Идите с Савкой на балкон, – вдруг Вера обалдела на несколько секунд. – И хорошо запомни следующее...

Она прошептала адрес. Северин повторил.

– А зачем...

– Я не знаю. Ты потом поймешь. Иди, Щезник. Пусть Мамай помогает.

– Приказываю выжить, – добавил Иван Чернововк.

Колодий махнул ему рукой, а Яровой ободряюще кивнул. Северин поднялся на второй этаж, где скопились гости второго эшелона, и стал рядом с Савкой, который держался у самых перил.

– Черный волк, – усмехнулся Павлин, словно впервые его увидел.

– У тебя перо немного облезло, – заметил Северин.

– Подарить новое?

– Облако скопилось. Перекрестные тропы! Полечу вместе с коршунами, – Савка испуганно оглянулся.

– Буду считать это согласием.

С балкона зал виднелся как на ладони: Совет Симох расселся недалеко от трибун, гвардейцы выстроились под стенами, поток гостей высыхал, пока не осталось свободного места ни внизу, ни на балконах... Через несколько минут церемония началась.

Оркестр заиграл государственный гимн, хор спел, собравшиеся поднялись и положили руки на сердца. Ладонь Северина коснулась тусклого золота нитей, которыми на кунтуше было вышито очертание Мамая. Глаза бежали рядами людей. Возможно, Панько был прав – если привести доказательства заговора перед всем панством, есть шанс быть услышанными...

Хор умолк вместе с оркестром. Последние звуки прокатились под куполом и зал зашуршал, усаживаясь поудобнее. На трибуну взошел католический архиепископ Марьян Дубровский – по традиции каждого гетмана рукополагал глава его конфессии. Архиепископ пространно, с длинными цитатами на латыни, говорил о святости Бога и власти, о самоотверженности и служении, о подлостях и преступлениях, о мудрости и справедливости, и так еще много тягучих минут, пока на трибуне его не сменил невысокий человек в белом – Иаков Яровой. Его появление было встречено овациями, не в последний раз благодаря тому, что речь архиепископа наконец кончилась.

Северин аплодировал и рассматривал Иакова, не похожего ни на Николая, ни на Ярему Яровых. Тот почтительно стал на колено; архиепископ благословил и положил на плечи золотую цепь гетмана. Под новую волну оваций Яровой поднялся и положил правую руку на Библию. Зачитал клятву хорошо поставленным голосом, который был слышен во всем зале – удивительно для такого небольшого мужчины. Видимо, мощный бас является родственной чертой Яровых, решил Северин.

После присяги к Якову приблизились маршалки Советов. Торжественно объявили уважаемому панству о результатах голосования и несомненной победе Ярового, после чего маршалок Красного совета, мамуловатый и потный, с поклоном передал Якову гетманскую печать; маршалок Черной, хромой и седой, протянул гетманскую булаву. Зал бушевал аплодисментами, когда новый гетман поднял булаву над головой, загорелись камеры репортеров. Овации продолжались минуту, потом стихли: началась речь.

– Моя мечта сбылась, – сказал Яков Яровой. – Теперь я могу осуществить мечты украинцев и уверяю уважаемых присутствующих, что сделаю это. Даю слово! Многие изменения ждут нас впереди. Своим первым приказом я докажу, что ожидание не было напрасным, а голоса, отданные за меня, стали правильным решением.

Гетман поднял печать над головой.

– Эта печать принадлежала самому Богдану! Ею Хмельницкий скрепил важнейшие документы нашего государства, один из которых – провозглашение Украинского Гетманата. Печать, изменившая историю! Историю не только нашей страны, но и всей Европы, Яков сделал паузу, пока аплодисменты не утихли. – Но она также подтвердила документы, которым лучше не существовать. Их было немало, позорных и досадных, но сейчас, дамы и господа, я имею в виду один из приказов Тимиша Хмельницкого. Он был достойным сыном отца своего! Мы благодарны ему за развитие страны и многие свершения, а особенно достойное настоящего государственника отречение булавы перед лицом смерти и приказ выбирать нового гетмана среди достойных. Но самая известная его грамота приобрела печально известность...

Иаков сделал паузу, чтобы все поняли, о чем сейчас пойдет речь.

– Больной вопрос Серого Ордена смущает всех. Это уже не первый раз – напомню, что вотумы недоверия против характерщиков пытались выдвинуть трижды: в тысяча семьсот тридцатом, тысячу семьсот восемьдесят шестом и тысячу восемьсот двадцать девятом. Ни одна из этих попыток не собрала кворума. Но времена меняются. Впервые в истории Красный совет и Черный совет успешно проголосовали за недоверие к Серому Ордену! Как ни печально мне признавать, они имели на то немало резонов. За последние месяцы нам открылась горькая правда, и несмотря на нежелание разрушать привычную картину мира пора принять ее: волчьи рыцари опозорили себя. Люди больше не верят сироманцам. Наверное, каждый из вас страдал вопросом – нужны ли они сегодня государству? У меня есть ответ.

В зале воцарилась мертвая тишина. Никто даже кликнуть не решался. Многие смотрели не на гетмана, а на волчьих есаул. Северин замер, сверля глазами фигуру в белом.

– Вы знаете, что я сам из сироманского рода. Мой дед – один из Совета Семих. Мой отец был характерником, – голос Якова вздрогнул. – Теперь вы ждете, что я вспомню своего брата... Но недавно я больше не имею брата. Из-за моей твердой позиции по вопросу характерщиков он пытался убить меня.

Охота прокатилась по рядам.

– Серый Орден перешагнул последнюю черту! – продолжил гетман громче. – Ведь покушение на кандидата государственная измена!

– Что ты несешь? – закричал Николай Яровой, спрыгнув с места. – Что ты, говно малыш, несешь?

Зал возмущенно заговорил. Совет Семь мигом окружили гвардейцы.

– Мне трудно говорить это, – продолжал Яков, несмотря на дедов демарш. – Но родной брат, который хотел убить меня, теперь ожидает приговор в тюрьме.

Забелая оглянулась и посмотрела на него. Северин понял, какой адрес она назвала.

– Уважаемые господа, слушайте мой первый приказ, – Яков поднял булаву вверх. – Я, гетманской волей, поддерживаю вотумы недоверия Красному и Черному советам! За государственную измену я отзываю грамоту, дарованную Тимишем Хмельницким Серому Ордену, отменяю и запрещаю его службу государству, забираю все права и привилегии волчьих рыцарей и объявляю их деятельность вне закона!

Северин почувствовал, что его сейчас истощает.

– Стойте! Так нельзя, – вскочил Панько. – Дайте нам слово защиты! Мы имеем право!

– Слово защиты вы получите в суде. Каждый сероманец ответит перед законом за свои деяния. Стоит! Приказываю арестовать волчьих есаул, – закончил гетман.

Гвардейцы подняли ружья; в ответ Данилишин, Басюга, Яровой и Колодий выхватили сабли. Через мгновение двое гвардейцев перешли на сторону Совета Семерых – это были назначенцы, чьи ружья теперь смотрели на других гвардейцев.

– Не занимай!

Загудело от криков. Соседи есаула бежали со своих мест, загорались камеры газетчиков. Проходы заполнили десятки вооруженных мужчин в черных униформах с белыми крестами – рекой они стекались к характерникам и становились вокруг гвардейцев с ружьями наготове.

– Сложите оружие!

– А вы еще кто такие? – проревел Николай Яровой.

– Это новый отряд Тайной Стражи, борзые Святого Юрия. – ответил из зала незнакомый Северину человек. – Они имеют право арестовать вас и вооружены серебряными шарами. Поэтому подчинитесь, господа, не усугубляйте положения.

– Да черта с два мы подчинимся твоим вылупкам, Кривденко, – даже в это время Данилишин оставался верен себе и капюшон не сбросил.

– Выслушайте наши доказательства! – закричал Панько, размахивая бумажками, как флаг. – Тайная Стража и Православная Церковь умышленно провели кампанию по дискредитации Ордена! Нас оболгали!

– Вас арестовали! – прервали его воины с белыми крестами. – Немедленно сложите оружие!

– Спокойно, – Корний спрятал саблю и шагнул вперед с пустыми руками. – Спокойно, господа! Не нужно кровопролитие. Опустите ваши ружья и дайте нам слово.

– Последнее предупреждение! Иначе мы откроем огонь!

– Не занимай!

Первый выстрел пробил голову Колодия, вслед за ним пал Панько, и многочисленные доказательства заговора покрыли его бумажным саваном. Яровой и другие назначенцы бросились в бой. их сабли прокосили гвардейцев и божьих воинов, но ряды черных мундиров с белыми крестами были гораздо многочисленнее. Под выстрелы, звон стали и крики умирающих в зале началась паника.

Савка в отчаянии взвыл, но Северин даже не взглянул на него, его взгляд прикипел к трагедии у трибуны.

Бой длился недолго. Упавший заколотый в сердце Басюга, Данилишина пронзило несколько серебряных шаров. Яровой сражался с медвежьим ревом; Иван перекинулся на волка, неуловимого и смертоносного; Вера взмахнула руками, и нападающие завизжали, а из их тел выпятились кровяные копья. Хорти умирали, но их было многовато.

Северин остолбенел от ужаса, словно это было первое побоище на его глазах.

Яровой, как горный великан, упал на землю под нашествием черных мундиров; гвардейцы-назначенцы лежали, их белые одежды запятнали красным; черный волк замер посреди прохода, его бока судорожно содрогались; Вера бросила последний взгляд – прямо в глаза Северину – через мгновение ее грудь прошила пули.

Он должен быть там, среди них!

Длинные волосы Забелы рассыпались по полу и проникали кровью, словно разлитое на снегу красное вино. Старый Чернововк упал рядом с ней, сомкнул глаза и умер. Его тело начало последнее превращение.

Люди вопили навалом у выходов, забыв о своих санах и титулах, взбешенно бились, давились и кусались за право вырваться наружу. Трибуна пустовала. На месте Совета остались мертвые тела, оружие и потёки крови. Северин оглянулся: Савка исчез, а к нему неслись несколько божьих воинов.

Прыгнув в Потустороннее, Чернововк шлепнулся с высоты третьего этажа на пошрамованную ногу. Одежда пылила пеплом, кунтуш, памятный подарок Захара, репнул на спине, а от боли перед глазами вспыхнули огоньки. Однако боль не затмила зрелища, которое он мог представить разве в худшем ужасе: как только на его глазах уничтожили Совет Семь есаул.

Глава одиннадцатая

Майя смеется, бежит босиком вдоль берега, ноги разбрызгивают капли воды. Черные волосы развеваются шелковыми лентами. Он кричит ей вдогонку, но Майя не оглядывается, не останавливается, пока не исчезает. Майя...

Темнота.

Летняя степь. Буйствует напоенное солнцем зелье. Густой пряный воздух дышит полынью, мятой и тимьяном. Под стрекотание незримого букашка ветер играет рябью на безбрежном травяном море – плыви куда угодно, черпай силы отовсюду, плыви до самого горизонта, плыви, пока хватит сил.

Они с мамой приходили к летней степи ежемесячно. Мама собирала цветы и травы и волшебством превращала их стебли в складной круг венка, которым украшала свои длинные волосы цвета свежей соломы, а он впитывал степную волю, носился вокруг и срывал все, что бросалось в глаза, даже чертополох, а мама со смехом принимала.

– Ох, Липа, ну и сорняк ты нашел! Ладони не подрал?

Только мама называла его так.

Больше всего он любил августовский венок. Август – дикая рожь и маки.

Филипп восторженно наблюдал, как красные цветы вспыхивают между золотистыми колосьями, как трепещут в малейшем движении, начинают кровоточить, как синее небо без всякого облака раскалывается черным пропастью, мама исчезает и слышится рычание сзади: багровыми глазами на него смотрит. Филипп переступает с ноги на ногу, и понимает, что это лапы, а сам он такой же волк.

Багровые глаза моргают. Прищуриваются.

Не желаю сразиться с тобой.

– Тогда я победю гораздо быстрее.

Шанс покончить со Зверем. Он годами ждал этого. Он не проигрывает.

Волки сцепились взглядами, зарычали, зажали уши и закружились посреди черного пустоши.

В этом бою не будет победителя, Филипп.

Зверь бросился на него, характерник легко уклонился и разодрал клыками пустоту, где мгновение назад была глотка нападающего.

– Наконец-то я уничтожу тебя.

Ошибаешься.

Филипп ответил, противник отпрыгнул, будто знал все его движения вперед. Зверь повел мордой и нервно дернул хвостом.

Тот, кто возобладает, не лишится другого. Ты не можешь убить половину себя.

– Не верю ни одному слову.

Багровые глаза вспыхнули. Волки прыгнули одновременно, пасти щелкнули, удары лап встретились и разошлись, как волны в шторм, словно вели танец.

Ты, Филипп, лжец, который верит в собственное заблуждение. Такие самые опасные. Тебе очень нужно любить... и ненавидеть. Я обернулся идеальным олицетворением твоей ненависти. Понимаешь ли ты, что ненавидишь самого себя, Филипп?

– Я заставлю умолкнуть тебя навсегда.

Такой волчий герц называется зеркальным – оба соперника разгадывают действия друг друга и дерутся наравне. Хищники прыгнули, сцепились и покатились тьмой под рычание заслюненных пастей.

Цель твоего существования уморительна. Рассказы об Ордене и государстве не убеждают даже тебя самого. Настоящий смысл во мне, Филипп, но ты не желаешь слушать.

– Твой смысл – убивать и убегать.

Как это плохо? Не дать себя убить. Состоять с самками. Наслаждайтесь каждый день. Не тратить жизнь под столами со всякой наволочью!

– Живу, как желаю.

Действительно? Или эту мысль тебе втолкали в голову, чтобы ты был послушным побегайчиком и безоговорочно выполнял приказы других? Помнишь, как ходил джурой, Филипп? Это все от твоего обожаемого учителя, который...

Он позволил Зверю побеседовать, чтобы тот потерял внимание, ускользнул, повернулся, ударил хвостом по багровым глазам и напал. Клыки вырвали кусок плоти. Первая кровь!

Зверь вырос.

Неплохо, Филипп. Видишь? Ярость делает тебя более могущественным. А ярость – это я. Думаешь, я истекаю кровью? Нет. Я его пью.

Характерник молча набросился на него и волки покатились снова, пытаясь вцепиться друг другу в глотки. Запах крови затмил разговор, не осталось ни слов, ни мыслей, только неудержимая ненависть и жажда убить врага, годами отравлявшего жизнь. Боль от ранений пульсировала желанием победы, вкус чужой крови придавал сил, рывок, удар, еще удар, уклонился, контратаковал, клыки вцепились в глотку, с хрустом сдавили, глотнули стон, почувствовали струящиеся из раны струи, горячая кровь льется мордой,

Зверь конвульсивно дернулся и выскочил. Пытался подняться на лапы, но упал. Победа! Но вдруг характерник упал за ним. Ноздри щекотал далекий аромат летней степи.

Темнота.

Июнь – цветущая ковыль и ромашки.

Взорвалось багрянцем и разлилось черным ничто. Перед сероманцем стоял он сам, Филипп, с багряными глазами. Неровно срезанные волосы до плеч, неряшливая щетина, запятнанная кровью одежда. Филипп шевельнулся и почувствовал, что вернулся к человеческому телу. Медленно вдохнул.

– Что, не хватило? – усмехнулся он другому. – Не уйдешь.

Я не убегаю, Филипп. В этом бою не будет победителя.

– Я считаю иначе.

Зверь заблокировал его удар и двумя пинками зацедил в печень и солнечное сплетение. Филипп хекнул и ответил локтем в борлак. Зверь захрипел, отшатнулся, споткнулся, а характерник настаивал: между ног, под колено, повалить, подавить, бить, бить, бить, в подбородок, в лоб, в нос, удар, еще удар, выбивая зубы, ломая скулы, загоня боя, собственноручно уродовал свое лицо, но на самом деле это был Зверь, проклятый багряноглазый Зверь, чей голос насмехался, подстрекал и раздражал. и никого.

По-видимому, он что-то кричал. Кровь кипела. Он уничтожал и разрушал, разрушал и уничтожал, а когда силы кончились, враг не дышал. Утолченные косточки кулаков болели, но Филипп, опьяневший от победы, стремившейся годами, наслаждался болью, как заветным трофеем. В кровавом месиве, которое было его лицом, гасли багровые глаза. Он выиграл.

И когда характерник хрипло рассмеялся, враг вздрогнул и прошептал:

– Мы – одно.

Стальными тисками он обхватил шею Филиппа; воздух вдруг исчез; конечности безвольно повисли; ощущения вспыхнули и погасли.

Темнота.

Июль – лаванда и...

Он пришел в себя на рассвете в зарослях высокой осоки. В висках кружилось. От осеннего холода тело оцепенело, но подчинялось его воле. Он поднял руку, осторожно согнул пальцы. Победа... Характерник сел, покрутил шеей, пробежал ладонями по лицу, выпрямился и огляделся.

Ленивая река, пожелтевший яр, вспаханная борьбой земля и чье-то тело неподалеку. От тела плыл запах нечистот и крови. Запах смерти. Хотелось отвернуться, не видеть, уйти и никогда не знать, кто там лежит. Филипп приблизился: в замерзшей грязи распростерся Олекса Воропай, голый, выпотрошенный, в крови и остатках меха.

– Брат!

В растерзанной глотке белела кость. Из живота, словно гнездо мертвых змей, торчали по сторонам перегрызенные кишки. Филипп упал на колени.

– Прости, брат...

Глаза резнуло отчаянием. Филипп зарыдал, не в состоянии остановиться, каждый взгляд на мертвого Джинджика перехватывал дыхание и высвобождал новые слезы. Он оплакивал Олексу и других убитых, Майю и потерянную любовь, плакал за собой и жизнью, которую так и не произошло, плакал, потому что никогда не позволял себе слез.

Плакал ли бы за ним Воропай? Неважно. Его смерть на совести Филиппа. Хотя бессознательно, хоть в беспамятстве. .. Ни одна победа теперь ничего не значит.

Он осторожно коснулся руки собратья: холодная, как камень. Итак, они пролежали здесь почти сутки. Филипп осторожно закрыл глаза Олексы, стараясь не смотреть на перекошенный в агонии рот. Отошел к реке, нырнул, смывая с себя собственную и чужую кровь. И только после этого понял, что голос в голове исчез. Зверь исчез... Но какой ценой?

Он барахтался в ледяной воде, пока ногу не схватило судорогой. Филипп выбрался на берег и, как мог, омыл тело собрата; по траурному ржанию разыскал коня Воропая; нашел в саквах наряды. Оделся, потом долго бинтовал изорванную мертвую плоть, потом неумело впитал покойника – задубленные конечности не желали повиноваться.

– Прости, брат...

Филипп запрыгнул верхом (после его низенького Бурана лошадь Воропая казалась высоченной), опрокинул тело через седло и поехал в поисках дуба, где под кровавым месяцем потерял сознание. Дерево нашлось за милю.

Удивительно, почему Зверь так долго бежал, а потом приступил к бою? Напал ли он на Олексу, и Воропай, поняв, что силы неравны, решил бежать? Наверное, так оно и произошло. Прости, брат...

Характерник осторожно положил покойника под дубом, уложил в руки бартку, положил на глаза красный лист.

– Встретимся по ту сторону.

И двинулся к другому мертвому.

Вокруг Бурана застыло большое темное пятно крови; воронки выклевывали глаза и вкуснейшую плоть. Его верный друг, который был рядом все эти годы, никогда не изменявший и не боявшийся... При взгляде на Бурана чувство беспросветного одиночества накрыло Филиппа саваном.

Саквы исчезли: вероятно, кто-то от дороги заметил и решил присвоить. Забрали даже ветошь, оставили только лук со стрелами – их почему-то не трогали, кроме тех, что имели серебряные наконечники, – и чересчур, которые старательно втоптали в землю. Когда люди боялись приближаться к вещам характерника, но те времена прошли...

Лицом скользнул солнечный кролик. В траве Филипп нашел незамеченный мародерами пистолик. Что это, если не знак?

Без голоса в голове было странно, пусто и удивительно спокойно. Никто больше не ставил под сомнение его решение, никто не смеялся над его планами. Филипп достал из грязи черес, тщательно вычистил скобы, застегнул на поясе. Закинул колчан и лук за спину, поправил большую на него одежду, подошел к дубу и сел по другую сторону от Олексы.

Они должны были вдвоем предупредить Орден об Энее и остановить его, вместе узнать судьбу Качура... Но убийство Джинджика перечеркнуло это. Наверное, более чем за сутки Эней совершил все, что планировала для него Тайная стража. Вот и все ничтожное достижение долгих расследований брата Варгана...

Это Филипп должен лежать мертвым. Если бы он покончил с жизнью раньше времени, то Воропай был бы жив и, наверное, перехватил бы разговор Шевалье и Кривденко, и все пошло бы иначе. Но Филипп трусливо скрылся за выдумкой о последней обязанности – вот к чему это привело! Все это на его совести, начиная с тех четырех несчастных, что он загрыз на Островной войне.

Следует разослать последние письма друзьям. Но… Что написать? О том, как он скрывал тайну, за которую давно должны были убить? О том, как притворный умник совершал одну ошибку за другой?

Нет. Пусть они запомнят его другим. В их воспоминаниях он останется лучше, чем был на самом деле.

– Прощайте.

Филипп приложил дуло к виску. Вспомнил цветущее поле, благоухание степи, мамины венки. Вспомнил сожженный дом, ночь серебряной скобы, аркан у дуба Мамая. Вспомнил Майю, летние прогулки, долгие ночи, ее улыбку.

Друзья. Война. Одиночество. Зверь. Победил ли он его на самом деле? Это был очередной обман? Неважно. Теперь – безразлично.

Он нажал крючок.

Выстрел оглушил, правую часть лица и руку разорвало болью. Разве смерть должна быть такой болезненной?

Он вдохнул, хлопнул глазами, шевельнулся и с чувством глубокого разочарования понял, что жив. От выстрела дуло пистолика взорвалось.

– Проклятая продавщица, – прохрипел Филипп и во все горло заорал: – Чтоб тебя, лярва, расправило!

Сероманец поднес к лицу пальцы: почернели от пороха, ногти и фаланги удивительно сохранились. Вис порубило мелкими обломками серебра, а верхний кусок уха оторвало и швырнуло в неизвестном направлении. Невыносимо воняло жженой кожей и горелыми волосами. Чувствуя себя величайшим в мире дураком, Филипп утолил кровотечение волшебством, кое-как промыл рану и наложил целебные мази.

Зверь, наверное, лопнул бы от хохота. Надо же быть таким неудачником! Не суметь даже застрелиться... Почему он, болван, ни разу не испытал оружие?

Каурий конь Воропая осуждающе поглядывал, как Филипп копается в саквах Джинджика, но стоял смирно. В сумках не нашлось ни запасного пистоля, ни серебряного ножа. Филипп вздохнул. На душе лежала горькая обида за неудачу, а топиться, вешаться или придумывать другой способ самоубийства он не хотел – как не желал отступиться от своего решения. Филипп минуту собирался с мыслями, затем коснулся теплой коры и надиктовал Басюге послание.

– Пусть меня судит Совет Симох есаул. Я не буду убегать и готов принять смертную казнь, – завершил признание Филипп. – Жду ваших приказов. Пусть Мамай помогает.

Он прислал казначейству название дуба, где лежал мертвый Воропай, немного колебался, стоит ли переслушать полученные письма, но решил, что пока сердце бьется, он должен держать почту в порядке.

Его ждало сообщение от Энея.

«Я совершил огромную дураку, брат. Ты меня предупреждал, но все так нелепо сложилось... Я должен рассказать раньше. Но пусть сам виноват! Сейчас иду к «Ночной Мавке» вздернуть несколько голов. Наверное, живым мне оттуда не выбраться. Присматривай за моей семьей, хорошо? Ульяна тебя уважает. И малышу такой учитель будет значительно лучше безголового отца. Спасибо, брат... Пусть Мамай помогает»

Филипп коротко рассмеялся. Воспитывать джуру? Присматривать за чьей семьей? Разве что с того света, если его похоронят у них во дворе.

Итак, Эней все еще жив и снова в беде. Направляется именно туда, где могли убить Качура. Умышленно идет на смерть! Олух, настоящий дурак, просто выкопан экземпляр для энциклопедии болванов.

Филипп колебался недолго. Пока Совет Симох не ответил, он мог сделать хоть что-нибудь полезное. Характерник в последний раз попрощался с братом Джинджиком, попрощался с Бураном, запрыгнул в седло каурого и помчался в Киев.